Текст книги "Голубая свастика (СИ)"

Автор книги: Елена Другая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 29 страниц)

– Стеф, пожалуйста, – решил попытаться он, – не надо. Давай минет сделаю?

– Ты не сказал «хайль Гитлер», – напомнил Стефан. – Слушай, Равиль, давай хоть раз без твоего нытья. Надоело уже слушать.

Мужчина распахнул на парне халат и опрокинул его на спину. Он гладил все его тело теплыми жесткими ладонями, а потом целовал его всего-всего с ног до головы, чувственно, долго, сладко, словно тая и дурея, катал по простыне и переворачивал, как хотел, словно игрушку, потянулся губами к члену. Парень вздрогнул, но сегодня переборол себя, не сжался и дал пососать. Стефан знал, что юноша сегодня не сможет возбудиться до такой степени, чтобы кончить, потому что помешает этому боль.

Накрыв своим мощным телом, приподняв его ноги, Стефан бережно и осторожно двигался в нем, стараясь быть нежным и не проникать слишком глубоко. Запрокинув голову, вцепившись мужчине пальцами в плечи, Равиль терпел все это и тяжело дышал, постанывая и давясь слезами. Избитая спина его терлась о постель, что еще больше добавляло страданий. Наконец, немец излился, больно сжав его ягодицы, и одновременно вцепившись ему зубами в плечо. Равиль всхлипнул и с облегчением обмяк. Теперь уже точно все!

Стефан поцеловал его в шею и набросил на юношу одеяло.

– Отдыхай, великий мученик, – насмешливо сказал он, одобрительно хлопнув его по бедру.

В это время в дверь постучали. Это Карл, а раз осмелился побеспокоить, значит, кто-то пришел с визитом.

– Господин офицер! К вам пришел господин комендант лагеря. Он ожидает вас в гостиной.

– Блядь! – злобно пробормотал Стефан сквозь зубы подцепленное на восточном фронте колоритное словечко, которое у русских выражало сразу весь спектр эмоций, который мог испытывать человек. – Не было печали. Принесли же черти!

Он быстро влез в штаны, набросил на себя сорочку и поспешно вышел в гостиную. За все время его болезни братец ни разу его не навестил и даже не позвонил, а тут вдруг заявился!

Ганс стоял в центре гостиной, расставив ноги, в сапогах, черном кожаном плаще и высоком головном уборе. С первого взгляда Стефан понял, что господин комендант значительно пьян.

– Я говорил тебе, – начал Ганс, – что избавлю тебя от этого еврейского выродка, если в связи с ним и дальше будут продолжаться скандалы? Говорил?! Ну, так получай!

Ганс выхватил из кобуры пистолет, оттолкнул брата с дороги и широким шагом направился в спальню, где в постели лежал Равиль.

====== 21. Битва богов. ======

Всего лишь три шага, и Ганс оказался на пороге спальни. Равиль вздрогнул и приподнялся на кровати. Грянул выстрел, и в тот же момент Стефан навалился брату на руку. Пуля ушла в плинтус. Тем временем Равиль, в панике вскрикнув, скатился на пол и проворно заполз под кровать.

– Я сказал, что избавлю тебя от еврейского выродка! – орал Ганс чуть ли не с пеной у рта. – Я говорил тебе?! Сколько можно позориться самому и позорить меня, гомосячий ты урод?!

Ганс ударил Стефана рукояткой пистолета по скуле, но тот и не думал отступать.

– Давай, – орал в ответ Стефан, побелев, как смерть, – меня убей! Ну, что? Кишка тонка? Стреляй! Ты всю жизнь меня ненавидишь, с момента, как я появился на свет!

Он бросился на брата, и они сцепились в рукопашную. Стефан пытался отобрать пистолет, но тот умудрился выстрелить еще раз, и шальная пуля вновь ушла в пол. Офицер сжал его запястье, и мужчины некоторое время боролись, в результате чего упали на кровать.

– Отлично! – прорычал Стефан. – Может, трахнешь меня, наконец, любимый братик? Ты же всю жизнь об этом мечтаешь? Нет? А что так? Я не против!

Наконец, ему удалось отобрать у Ганса пистолет, и офицер запнул его под кровать, где находился Равиль. Они в бешенстве вскочили и отпрянули друг от друга.

– У тебя совсем голову снесло! – злобно кричал комендант. – Ты своим поведением позоришь звание офицера Рейха! Это не просто хулиганство, Стефан! То, что ты совершил, – должностное преступление! И как ты можешь мне говорить такие слова? Я не мужеложец, в отличие от тебя!

Стефан поспешно поправил на себе домашние штаны и рубаху, а потом предложил как можно более тише и учтивее:

– Господин комендант, давайте перейдем в кабинет. Там будет гораздо удобнее. Я полагаю, нам есть, что обсудить.

– Пошли, – махнул рукой Ганс, пьяно покачиваясь. – Я тебе сейчас все выскажу. Надоело покрывать твои безумные выходки!

– Эльза! – громко приказал Стефан. – Подай крепкий кофе на две персоны в кабинет!

Когда они вошли, Стефан достал из бара бутылку шнапса и две рюмки. Его до сих пор колотило. Хорошо, что Равиль не растерялся и успел отреагировать и спрятаться. Скорее всего, комендант его даже не ранил.

Вошла взволнованная Эльза и подала поднос с двумя чашками кофе, сардины на блюдечке, на другой тарелке лежали ломтики сыра и колбасы. Стефан успокаивающе ей кивнул, хотя понимал, что это слабое утешение. Наверняка все слуги были смертельно перепуганы, а Сара так точно билась в истерике. В дверях кабинета мелькнула фигура Карла. Пожилой мужчина демонстрировал офицеру свою преданность и то, что он в этот сложный момент был готов находиться рядом, в его распоряжении. Стефан благодарно ему улыбнулся, и дверь кабинета прикрылась.

– Я не понимаю, в чем суть конфликта, – спросил Стефан, взирая на брата прозрачными и невинными серыми, словно небо после грозы, глазами. Он опрокинул в себя рюмку шнапса.

– Если я не убил его, так сейчас убью тебя! – начал опять заводиться Ганс, приподнимаясь со стула.

– Чем? – насмешливо приподнял брови Стефан. – Пистолета у тебя нет. Голыми руками? Позволь доказать еще раз, что я сильнее. Я моложе, и я воевал, в отличие от некоторых, кто пропердел штаны, отсиживаясь в тылу.

Он изрек это и победоносно замолчал, наслаждаясь бессильной яростью своего брата. Главное, он сумел вывести господина коменданта из спальни, и Равиль теперь в безопасности, а на остальное ему наплевать. Ганс тем временем искал слова, чтобы парировать, но так как был перевозбужден и пьян, не находил.

– Ты… Ты, – наконец с трудом, запинаясь, проговорил он, – позоришь высокое звание офицера великого Рейха!

– И как же именно? – иронично прищурился Стефан, наслаждаясь моментом.

Испытывая огромную потребность выпить, он влил в себя вторую порцию шнапса и закусил ломтиком сыра, однако не расслабляясь и держась поближе к дверям, чтобы Ганс опять не прорвался в спальню. Оружия у коменданта не было, тот мог пытаться убить Равиля голыми руками. Что возьмешь с бешеного и пьяного? Оставалось надеяться, что Карл принял меры, вытащил парня из-под кровати и спрятал в безопасном месте, например, в подвале их дома.

– Как, спрашиваешь? – прорычал Ганс, теряя контроль над собой. – За одну ночь ты совершил с десяток нарушений устава, даже не буду перечислять, каких именно, ты и сам это знаешь!

– Это ты про то, что я вытащил еврея из газовой камеры? – уточнил Стефан. – Послушай, Ганс, у тебя лежит рапорт доктора Менгеле, что именно этот жид является ценным экспериментальным материалом? И документ составлен, как полагается, в двух экземплярах и зарегистрирован?

– Да, – неохотно согласился Ганс, тоже прикладываясь к рюмке.

– Этот еврейский юноша, Равиль Вальд, – основа научного изыскания, которое запланировал доктор Менгеле, – упоенно продолжал Стефан. – Именно в паре с сестрой-близнецом, Ребеккой Вальд. У меня с нашим великим доктором есть устная договоренность, что, когда этот жид надоест в качестве слуги, я передам его в клинику для опытов. Получилось так, что парень оказался в колонне смертников. Но я не могу не сдержать слово офицера! Поэтому мне пришлось приложить усилия, чтобы вернуть еврея домой.

– И кто этому поверит?! – озадаченно воскликнул Ганс после некоторой паузы.

– Да мне наплевать! – отозвался Стефан флегматично и опять глотнул из рюмки.

– Тогда я настоятельно рекомендую тебе передать этого треклятого близнеца в клинику Менгеле немедленно! – воодушевленно проорал господин комендант и пьяно икнул.

– Хуй! – произнес Стефан емкое словечко, которым все пленные русские выражали категорический отказ.

– Что? – не понял Ганс, который впервые услышал это слово.

– Я говорю: хрен вам собачий! – уточнил Стефан. – Все, Ганс. Разговор окончен. И не смей больше врываться в мой дом и наводить здесь порядки. Я не знаю, кто прислуживает тебе, но мне не наплевать на себя. Эти люди подают мне еду, оказывают услуги, прикасаются к моему телу, и я не могу брать в дом неизвестно кого, подвергая свою жизнь опасности. Штат слуг, который сейчас сложился, меня полностью устраивает. Ты, давай, не забывай закусывать!

– Да ты что?! – резко повысил голос Ганс, выпивая. – Прикасаются к твоему телу, говоришь? Все офицеры лагеря знают, что ты трахаешь этого жида, потеряв стыд и совесть, и носишься с ним и его сестрой, как полоумный! Думаешь, все слепые? Только про это и говорят! У нас одна фамилия, Стефан Краузе. И на меня невольно падает тень твоего позора!

Стефан уверенным шагом подошел к брату, тот непроизвольно поднялся со стула, и они оказались лицом к лицу, оба бледные, злые, с бешеным взглядом.

– Ты мне говоришь про позор? – прошипел Стефан, брызгая слюной от ярости. – А как понимать последний концерт еврейского оркестра, который происходил вчера на плацу? Отто Штерн приглашал меня посмотреть, но я отказался, хорошо, что еще на больничном, иначе бы умер со стыда. Ты поставил в круг еврейских музыкантов, заставил их играть симфонию, а сам вызывал по одному в центр и собственноручно убивал! * Ты считаешь, это поведение, достойное мужчины, тем более офицера? Если нужно уничтожить людей, то почему бы их просто не расстрелять, не подвергая такой чудовищной психологической пытке? Ты урод, Ганс! Это мне стыдно, что я ношу одну с тобой фамилию!

– Что плохого, что я дал жидам сыграть напоследок? – заносчиво парировал Ганс. – И потом, это же не люди, это – евреи!

– Тварь ты, – в сердцах сказал Стефан. – Харкнуть бы тебе в лицо. И еще: скажи, дорогой братец, ведь тебе почти сорок лет – так почему ты ни разу не был женат и не имеешь детей? Ладно я, позор семьи, содомит, мужеложец, но ты?

– Время не то, – быстро попытался оправдаться тот в ответ. – Мне не до этого. Я все силы отдаю службе на благо великого Рейха.

– Устраивая потеху на плацу и расстреливая музыкантов? – ехидно переспросил Стефан. – Это в твоем понятии значит «служить Рейху»?

В их яростном споре наступила пауза, но не надолго, лишь на несколько секунд.

– Оставь меня в покое, – тихо, с угрозой в голосе произнес Стефан. – Я не забыл, что произошло, когда мне было шестнадцать лет, и ты узнал о моей связи с Мойшей. Тебе напомнить?!

Ганс мотнул головой и отвернулся, всем своим видом показывая, что напоминать не стоит, но Стефан продолжал. Он впал в такое бешенство, что его уже ничто не могло удержать, и он говорил о запретном.

– К тебе в гости приехал твой дружок, Томас, и ты ему все рассказал. Рассказал о том, что я состою в отношениях с евреем. Вы всю ночь пили и избивали меня, издевались, как могли, унижали и истязали. А потом, когда ты вырубился, твой приятель меня изнасиловал. Тебе напомнить, как ты валялся у меня в ногах, умоляя, чтобы я ничего не сказал нашему отцу? А я вот теперь думаю – с чего бы это? Почему ты так горячо и страстно заступался за этого Томаса, вместо того, чтобы призвать его к ответственности за преступление над родным братом? Не потому ли, что сам состоял в связи с ним? И почему ты так неравнодушен к моим любовным похождениям с мужчинами? Не потому ли, что сам хочешь трахнуть меня? Не поэтому ли, у тебя до сих пор, в твои-то сорок лет, никогда не было ни семьи, ни детей?!

Ганс застыл, словно сраженный громом, не зная, что сказать.

– Я хотя бы честен сам перед собой, – с горечью продолжал Стефан, глотая слезы. – Да, я люблю мужчин. Так давай, сдай меня, помести в барак к узникам с розовыми треугольниками. Мне наплевать на все после того, что я пережил на восточном фронте, где жизнь мне спасла русская санитарка. Я ненавижу тебя, этот лагерь, этот воздух, все, что есть вокруг. Мы все умрем, и очень скоро. Только полный идиот может в этом сомневаться. И свои последние дни я буду жить так, как захочу. А теперь убирайся и никогда больше не переступай порог моего жилища. Пошел вон, Ганс!

– Ты еще пожалеешь! – забормотал тот в ответ.

– И, кстати, похоже, у меня будет синяк на лице от твоего удара пистолетом, так что еще дней пять меня не жди на службе, – самодовольно заявил Стефан.

– Можешь совсем не приходить, от тебя все равно нет никакого толка, одни скандалы, – ответил Ганс, которого заметно развезло от выпитого. Стефан вывел его в коридор и сдал на руки адъютантам.

– Я пришлю тебе на днях слугу-немца, – пообещал Ганс, у которого закатывались глаза. – И это мое последнее слово. Или ты избавишься от еврея, или сильно пожалеешь.

– Я о чем угодно могу пожалеть в этой жизни, но только не об этом, – твердо произнес Стефан ему вслед.

После того, как комендант отбыл, Стефан, не чувствуя под собой ног, прошел в свою спальню и присел на кровать. Голова кружилась, он вообще не представлял, как пережил все это, и не мог поверить, что самое страшное осталось позади. В комнату бесшумно вошел Равиль. Он молча присел рядом с офицером. Парень не знал, что сказать, как поддержать. Не только он, но и все слуги слышали каждое слово гневного диалога.

– Стеф, – робко шепнул Равиль, – спасибо!

– Иди к черту!

Стефан сердито выдернул свою руку из его узкой ладони и отвернулся в демонстративной обиде. В это время донесся приглушенный шепот Карла:

– Господин офицер! Адъютант привез из больницы Данко. Нашего мальчика выписали!

В голосе Карла было столько непритворного волнения и любви, что было даже удивительно.

– Ну наконец-то! – радостно встрепенулся Стефан.

Они с Равилем бросились в прихожую. Там Эльза приняла из рук солдата маленького цыганенка.

– Мама! – воскликнул малыш и разрыдался так горько и безутешно, пытаясь выразить этим водопадом слез весь ужас, что ему пришлось пережить – потерю настоящих родителей, окружение чужих людей, нападение собаки, болезненные операции и уколы, бессонные ночи в одиночестве и страхе в мечтах о покое в теплых женских руках.

Он прижался к груди Эльзы, вцепившись в нее своими пухлыми дрожащими ручонками, жалобно всхлипывая, почти задыхаясь от слез.

Стефан стоял, прислонившись к косяку двери, и чувствовал себя почти счастливым, но одновременно безмерно ослабевшим и опустошенным. Он понимал, что это то, ради чего стоило жить и умереть. Его скула побаливала, он чувствовал, как на ней разрастался синяк значительных размеров.

– Я сейчас сделаю вам примочку, господин офицер, – пообещала Эльза, глядя на него с неприкрытым обожанием.

– Не надо, – упрямо мотнул головой Стефан. – Я вызову Менгеле, пусть лучше продлит на несколько дней мой больничный.

Он повернулся к своим слугам спиной и медленно прошел назад в спальню, отметив, что встречать вернувшегося домой Данко почему-то не вышла лишь одна Сара.

Комментарий к 21. Битва богов. * – Эпизод расстрела оркестра основан на реальных событиях. Так все и происходило: люди играли, встав в круг, а их по одному вызывали в центр и убивали.

====== 22. Взаимные откровения. ======

Никогда еще в доме Стефана Краузе не было так тихо, мирно и спокойно. С возвращением из больницы Данко все словно расцвели. Слуги с удвоенным рвением выполняли свои обязанности и ходили в приподнятом настроении. Даже сам хозяин ни к кому не цеплялся, не орал, а предпочитал проводить время в своем кабинете за книгами или документами. Несколько дней больничного, который он взял в отместку Гансу за полученный синяк, были лучшими в жизни офицера за последние военные годы. Он старался никому не досаждать и не портить жизнь, даже мимо вечной жертвы, Сары, проходил с равнодушным лицом, словно ее не замечая.

Гитлеровцы подорвали и разграбили товарный состав с продовольствием, и в связи с этим офицерам лагеря выдали по большому мешку муки. Теперь Эльза каждый вечер пекла свои коронные лепешки, и они ели их, смазав небольшим количеством джема, меда или масла. Таким образом, проблема ужина для всего «семейства» была снята, стало оставаться больше лишнего хлеба, и Стефан смог значительно увеличить паек, передаваемый Ребекке.

Карл принес из столярного цеха деревянные кубики разной формы и размера, покрашенные в различные цвета, которые Стефан неделей ранее заказал для Данко. У немца самого были такие в детстве, и он отлично помнил, как упоенно ими играл. Цыганенок, увидев это чудо, пораженно ахнул и даже затопал ногами и захлопал в ладоши от восторга. Он никогда в жизни не видел ничего подобного, и даже не подозревал, что мальчикам его возраста полагалось иметь подобные игрушки.

Теперь по вечерам Стефан и Данко располагались в гостиной на ковре перед камином и увлеченно предавались нехитрой игре, воздвигая башни, бастионы и целые города. В действии также участвовали машинки. Офицер на четвереньках ползал по ковру вместе с ребенком, и они играли по несколько часов подряд, пока Эльза решительно не уводила малыша пить молоко и готовиться ко сну.

Равиль, полулежа на диване, с улыбкой наблюдал за их возней, поражаясь, как расцветал фашист, играя с ребенком в кубики так увлеченно, словно этому здоровому мужику самому было пять лет. Присоединяться к ним парень отказывался, так как ему больше нравилось смотреть. Стефан не настаивал, ему и так было хорошо.

Данко, равно как и иной ребенок, попавший в экстремальную ситуацию, очень быстро адаптировался к новым условиям. Он уже неплохо владел немецким языком, Эльзу назначил своей мамой, Карла – дедушкой, Стефан получил титул дяди, а Сару и Равиля мальчуган называл по именам.

Самое поразительное для Равиля было то, что офицер ни грамма не злился на мальчика, даже если тот начинал капризничать, громко смеяться или плакать. Немец каким-то образом умел найти к малышу подход, строго и ласково призвать Данко к порядку, никогда не повышая на него голос. Равиль даже завидовал цыганенку, так как все колотушки от хозяина в этом доме неминуемо доставались молодому еврею, а все остальные слуги, похоже, безмятежно жили и благоденствовали.

Все бы было ничего, но Равиль продолжал тяготиться теми сексуальными отношениями, которые у него сложились с Краузе. Утром Стефан требовал обязательный минет. Причем, он не ленился, всегда перед этим ходил в ванную и тщательно мыл промежность и член туалетным мылом, чтобы не было ни малейшего запаха. И все равно каждое пробуждение, когда немец толкал парня в плечо, а потом нагибал к своему животу, оборачивалось для Равиля тихим кошмаром. Он никак не мог поверить, что жизнь опустила его до такой степени, и он теперь вынужден безропотно терпеть этот позор ради того, чтобы выжить самому и спасти сестру. Но ни сказать, ни сделать он ничего не мог. Бунтом он добился бы избиений, и больше ничего.

Каждый вечер был секс. Они приноровились и выбрали позицию, в которой Равилю было наиболее комфортно: когда оба лежали на боку, то есть Стефан за спиной юноши. Проникновение уже не было столь болезненным, да и Стефан старался не вбиваться до упора и двигаться плавно и осторожно. Равилю было в это время разрешено ласкать себя самому, таким образом, он неминуемо кончал, чем всегда вызывал похвалы со стороны хозяина и прилив у того хорошего настроения.

Но самым противным, как ни странно, для Равиля оказались поцелуи. Если во время минета или секса он мог как-то абстрагироваться от ситуации, отвлечься на свои мысли, то этот поцелуй, когда Стефан проникал ему в рот своим настойчивым языком и начинал там мощно шарить, вызывали у Равиля рвотные позывы, и он отчаянно отворачивался и отбивался. Разумеется, офицера это бесило, и они ругались. Стефан как-то от досады побил его ладонями и подушкой.

– Да в чем дело? – психовал он. – Находясь в больнице, я вылечил все зубы, чищу их постоянно, не жалея порошка, так что изо рта у меня не пахнет. Чего тебе не хватает, привередливый ты сученыш?

Равиль горестно всхлипывал, он и сам был не рад, что лишний раз злил хозяина, но ничего не мог с собой поделать. Этот мужской поцелуй был для него просто невыносим, и он не мог справиться с отвращением.

– Если так дело пойдет и дальше, я решу, что ты меня совсем не любишь! – строго сказал офицер. Равиль поднял на него потрясенный взгляд. О какой любви этот сумасшедший вел речь? Дело было всего лишь в выживании. Но Стефану не было ровно никакого дела до его чувств. Он создал себе свой вымышленный мир, в котором бесправные рабы заменили ему семью, о чём он, видимо, мечтал, а симпатичного еврейчика назначил своим любовником и вообразил, что ежедневные изнасилования, которые он чинил над этим парнем, пользуясь своей неограниченной властью, есть любовь.

Иногда Равилю было его жаль до глубины души. Он уже понял, что сердце этого ужасного человека не прогнило окончательно, что он способен на великодушные порывы, да еще какие, и глубоко страдал от отсутствия любви и внимания. Как мог, Равиль высказывал ему свою приязнь. Получалось не очень естественно, хотя офицера, судя по всему, все вполне устраивало.

Немец решил проблему с поцелуями, чем впервые пошел навстречу парню. Стефан совсем перестал целовать его с проникновением языка в рот, ограничившись лишь поверхностными и скупыми прикосновениями своих губ к его лицу. Равиль в очередной раз почувствовал к нему признательность, однако он не на миг не забывал, что все, чтобы ни делал Стефан, было не для других, а для лишь него самого. Просто хозяину не нравилось ощущать отвращение своего партнера к себе, вот он и поменял тактику. И не больше! Однако гибкость немца в данном вопросе порадовала парня, и он от этого стал гораздо веселее.

И все же были у них восхитительные моменты близости, когда Стефан укладывал парня себе на грудь, гладил его по темным завиткам волос на голове, которые начали уже отрастать, и они шептались, говорили обо всем. Беседовать с немцем было очень интересно, он обладал здоровым сарказмом, на любое явление имел собственное мнение и был очень эрудирован. Стефан говорил ему все, что думал, называя вещи своими именами. Он рассказал правду о тех кошмарах, которые творились на восточном фронте, и о том, как его спасла русская санитарка, по имени Мария.

– Не будет никакой победы великого Рейха, – говорил Стефан тихо. – Мы все обречены, и скоро умрем. Я знаю это точно. Советский народ нельзя победить. Их слишком много. У них нет ни оружия, ни боеприпасов, ни медикаментов. Мирное население живет в полной нищете и ест траву. Но эта дикая и необузданная орда воюет днем, ночью и всеми доступными средствами. Их не запугать, так как они совсем не знают, что такое страх. Их не перестрелять – патронов не хватит. Повесишь десять, а на завтра они словно воскресают, и их становится сто. Им не нужны автоматы. Вилы, палки, ножи – все идет в ход. Придумали какие-то адские бутылки с зажигательной смесью и подрывают ими танки! Пробыв в России, я словно вернулся с того света. Сам не понимаю, как я, вопреки всякой логике, умудрился выжить! А какие там морозы, Равиль! Как же холодно! В своих кожаных офицерских ботинках я отморозил все пальцы на ногах, и они болят у меня теперь. Дело в том, что русские ходят в валенках. Это такие уродливые сапоги из валяной шерсти. Или же, как я заметил, они носят обувь на несколько размеров больше, поддевая в нее несколько пар шерстяных носков. Нам же, согласно уставу, ботинки выдают точно по размеру. Этот с виду мелкий недочет сгубил немало наших офицеров, а еще больше – рядовых солдат.*

О России Стефан мог рассказывать бесконечно, и в его голосе порой звучала вовсе не ненависть, а неподдельное восхищение перед этим народом, голодными и оборванными людьми, которые без сна и отдыха защищали свою страну, не имея в общем-то для этого никаких ресурсов.

В один из подобных вечеров, когда они перевели дух после секса, Равиль решился задать офицеру личный вопрос в надежде, что воспоминания о Мойше вызовут в немце человеческие чувства, что не могло не сыграть парню на руку.

– Стеф, можно задать вопрос? – прошептал он застенчиво и даже нежно.

– Конечно, – великодушно согласился удовлетворенный Стефан, с наслаждением попыхивая очередной сигаретой.

Он всегда был не против поболтать, язык его был словно помело, он даже во сне что-то говорил, с кем-то спорил или ругался.

– Извини, но тогда, в беседе с господином комендантом, ты упомянул имя Мойши. Ведь это же, как я понимаю, твой друг, еврей? Расскажи, пожалуйста, о нем поподробнее, мне хотелось бы знать. И не злись, пожалуйста, если я спросил не к месту…

В беседе! Стефан усмехнулся. Были скандал, стрельба и драка, иначе не назвать, они оба тогда хотели уничтожить друг друга, пылая жаждой убийства. Вопрос Равиля, однако, вызвал в нем романтические воспоминания и великодушную улыбку.

– Да, был у меня такой парень, – мечтательно сказал Стефан, польщенный вниманием своего еврейчика, и приступил к рассказу. – Мы познакомились с ним, когда нам было лет по десять, в библиотеке. Оба одновременно нацелились на одну редкую и занимательную книгу и поспорили из-за нее. В результате Мойша мне уступил, но мы договорились встретиться в определенный час через неделю, чтобы эту книгу взял он, и она не ушла в другие руки. Так мы постепенно и подружились. Встречались мы исключительно на улице и просто гуляли. Сначала пару раз в неделю на часок, потом стали видеться каждый день. А вскоре меня просто затянуло. Он меня покорил. Он был настолько непосредственный, интересный, мне было с ним так хорошо и спокойно! Я заметил, что, расставаясь с ним, я уже мечтал, когда и как мы увидимся вновь. И так было до бесконечности. Я стал бывать у них дома. Его родители ничего не имели против нашей дружбы, наоборот, они очень хорошо меня приняли. У Мойши была большая, дружная и веселая семья, в отличии от моей, где каждый был сам по себе: отец постоянно на службе, мама со своей вечной мигренью в постели, и Ганс, имевший полную возможность безнаказанно третировать меня как только мог, под предлогом, что занимался моим воспитанием. У Мойши были папа, мама, дедушка, бабушка и еще шесть братьев и сестер. И мне находилось место за их столом, я пробовал их блюда, смеялся вместе с ними и забывал в те моменты обо всем на свете…

Стефан умолк и глубоко задумался, поглощенный воспоминаниями, его рука, держащая сигарету, мелко дрожала от волнения.

– А дальше? – тихо промолвил Равиль, с интересом приподнимаясь на локте. – У вас было что-нибудь?

– Ты про близость? – усмехнулся Стефан. – Да, у нас было все. Впервые мы поцеловались, когда нам исполнилось по четырнадцать лет. Просто, спасаясь от дождя, забежали в какую-то подворотню, оказались так близко к друг другу, что слышали стук наших сердец, там все и произошло. Меня тянуло к нему, как магнитом. Я засыпал и просыпался с мыслью о нем. В те дни, когда по каким-либо причинам мы не могли встретиться, я просто не жил, существовал. Мойша признавался мне, что чувствовал то же самое. Мне было мало этих коротких встреч, я хотел с ним быть постоянно. Мы обнимались с ним, ласкались, уезжали за город на велосипедах и валялись в траве. Это было наваждение какое-то. И чувства мои к нему не ослабевали, а лишь только росли.

– А потом твой брат все узнал?

– Да, он заинтересовался, где я пропадаю, и выследил нас. Мне было тогда шестнадцать. Ну, ты слышал, что они с его дружком со мной сделали. Я хочу сказать, что в ту пору у нас с Мойшей еще не было секса, мы просто занимались что называлось, рукоблудием. И тут вдруг этот Томас, дружок Ганса, сделал со мной то, что делают с извращенцами. Так он мне сказал, хотя я отлично понимал, что он сам таким и был. Да и Ганс, несомненно, тоже.

– И на этом твои отношения с Мойшей закончились? – взволнованно спросил Равиль, проникаясь к этой истории все большим интересом. Стефан резко обернулся к нему. В глазах его вспыхнули язычки адского пламени, и он злорадно заулыбался.

– Как бы не так! Еще два года мы с братом жили взаимным шантажом, захлебываясь в ненависти. Он грозил рассказать нашему отцу про меня и Мойшу, а я в ответ – раскрыть связь Ганса с Томасом и то, что они со мной сделали. В этот период мы с моим другом перешли к более интимным отношениям. Он настоял. Мне, после того, что я пережил, особо не хотелось, но я вошел во вкус, так как Мойша, оказалось, любил подчинение, жесткость и был согласен терпеть некоторую боль. Ну, а потом в один день все рухнуло.

– Почему?

– Дело в том, Равиль, что Томас внезапно умер. Я не знаю, в чем там конкретно дело, причины его смерти так и остались для меня неизвестными, но предполагаю, что он покончил с собой, так как раскрылась его гомосексуальность. Во всяком случае, мне так кажется. Ганс после его смерти совсем озверел. Очевидно, Томас был его единственной любовью, и он, потеряв своего друга, более не мог решиться на подобную порочную связь и искать ему замену. Да и обстановка в Германии стала накаляться, преследовались любое инакомыслие или иная ориентация. Мне бы в тот момент прекратить встречи с Мойшей хотя бы на время. Но мудрости нам не хватило, настолько мы были поглощены друг другом. И, как печальный результат, Ганс сдал меня отцу. Скандал был страшный. Семья моего любимого просто исчезла из города, бросив дом и бизнес, а меня запихали в казармы военной академии. Конечно, я был в жутком горе, когда понял, что безвозвратно потерял след своего возлюбленного. Однако это меня не усмирило. Будучи военным, я стал общаться со студентами берлинского университета, которые жили в общежитии, и где процветал полный разврат; завел себе любовников. Только Мойшу не забывал ни на миг. Он до сих пор мне снится, хотя я знаю, что он мертв.

В каком-то необъяснимом порыве Равиль неожиданно для себя потянулся к Стефану и ласково погладил его по плечу. Тот, не ожидая подобной ласки, обернулся к нему и тоже обнял, часто моргая глазами, чтобы не расплакаться.

– И ты во мне нашел его? – тихо спросил Равиль.

– Не совсем так, дорогой. Но, признаюсь, у меня есть некоторый фетиш относительно евреев. А знаешь, почему? Вы – очень странный и оригинальный народ. За всю жизнь я не встречал ни одного тупого, ограниченного или зацикленного на себе еврея. Все эти люди, как правило, глубоко понимают жизнь, вне зависимости от возраста мудры и интеллектуальны, а так же, в основном, как-то не удивительно, добры. К недостаткам вашей нации относится уникальная способность извлекать из любого события материальный расчет или иную выгоду. А может, это и достоинство… Я даже и не знаю…