Текст книги "Голубая свастика (СИ)"

Автор книги: Елена Другая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц)

Стефан рассмеялся и повалил Равиля на постель, горячо поцеловав его в щеку. И Равилю вдруг стало невероятно хорошо, и это чувство захватило все его существо. Он окончательно осознал, что немец взял его в дом не только для развлечения, а для того, чтобы действительно спасти, в память о своем любимом, и потому ему больше нечего бояться. Так хотелось в это верить!

В ответ на откровенность Равиль рассказал о своей семье и родителях. Это были пожилые люди, которые поздно встретились и поженились. Родившаяся двойня подорвала здоровье матери, и она потеряла возможность ходить; болезнь приковала ее к инвалидному креслу. В ту пору с ними жила старшая сестра мамы, бездетная вдова, которая взяла на себя всю работу по дому. Отец же содержал несколько лавок, торговал антиквариатом, поэтому в материальном плане их семья никогда не бедствовала. Дети росли. Ребекка сидела дома, помогала тете по хозяйству, а Равиль учился. Время вне занятий он проводил в лавке с отцом, прибирал, бегал с мелкими поручениями, учился управлять семейным делом, а так же набирался жизненного опыта. Потом сестра матери неожиданно скончалась, и все домашние хлопоты и уход за родительницей свалился на руки юной тринадцатилетней Ребекки. Отец их был прижимист и не стал нанимать ей в помощь прислугу. Равиль же продолжал жить куда более насыщенной, свободной и интересной жизнью, чем его сестра.

– Значит, несчастная Ребекка была твоей служанкой. Я сразу заметил, что это трудолюбивая и неизбалованная жизнью девушка, в отличии от тебя, – с улыбкой подтрунил Стефан.

– Может быть, и так, – охотно ответил Равиль, – но отец хотел для меня лучшего будущего. А сестра моя, между прочим, слыла очень престижной невестой, да еще и с солидным приданным. Ну, а дальше нас всех переселили в гетто, заставив бросить все добро. Потом мы еще несколько месяцев жили на квартире, все в одной комнате. Нам говорили, что нас депортируют туда, где нужна рабочая сила и выдадут дома и участки, но это касалось только трудоспособных. И в один день пришли они, автоматчики. Велели всем идти на улицу, в общую колонну. Мы с Ребеккой вышли, а мама наша не могла ходить. Отец тогда благословил нас и решил остаться с мамой до самого конца. Я знаю, что их убили, сам слышал выстрелы…

Равиль сглотнул, готовый разрыдаться, пытаясь справиться с эмоциями. Стефан, чтобы поддержать его, сжал ладонь юноши. И эта взаимная откровенность вдруг сделала их значительно ближе. В ту ночь еврей заснул у немца на плече, раскованно вклинившись коленом ему между ног, к великому удовольствию последнего.

– Все будет хорошо, – шептал ему Стефан, засыпая. – Ты выживешь. Я сделаю для этого все, клянусь тебе. Я не смог спасти своего Мойшу, но спасу тебя. Ты выберешься из этого ада, вы с Ребеккой заведете свои семьи и родите детей. Я готов пойти ради этого на все.

На следующий день Стефан, после утреннего минета, превратившегося для него в добрую и приятную традицию, в отличном настроении пошел на службу. Сердце грело то, что он-таки победил весь злобный мир, в том числе и брата, и отстоял всех своих домашних. По пути он бодро здоровался с коллегами, потом отсидел совещание. Ганс тоже выглядел на редкость воодушевленным. На Стефана он принципиально не смотрел. После совещания офицер прибыл в комендатуру, вошел в свой кабинет, в предвкушении приятной встречи со своим секретарем Маркусом.

И изумленно застыл, не застав его в кабинете. Вместо Маркуса там хозяйничал старик лет шестидесяти, сгорбленный и крайне неопрятный. К тому же, по толстенным линзам его очков было очевидно, что этот человек почти слепой.

– В чем дело? – ледяным тоном спросил Стефан. – Где мой секретарь?

– Теперь я ваш секретарь, господин офицер, – прошамкал старик своим беззубым ртом. Стефан почувствовал озноб от лютой, неистовой злобы. Итак, рано он радовался. Наивно было думать, что Ганс вот так просто оставил бы его в покое.

– Где Ротманс? – гневно потребовал ответа офицер.

– Его специальным указом господина коменданта перевели в Биркенау**, – ответил новый его секретарь дребезжащим от старости голосом.

Стефан просто не поверил своим глазам и ушам. Он не мог смириться с таким положением вещей! Нужно было срочно что-то сделать!

Комментарий к 22. Взаимные откровения. * – Насчет обуви – установленный и печальный для фашисткой Германии факт: данный момент был совершенно не продуман немецким командованием. Все обмундирование выдавалось точно по размеру. Также многие солдаты не имели теплых шапок и в морозы воевали в касках. Таким образом, на стороне России оказались климатические условия и неподходящая экипировка противника.

– Биркенау – лагерь-спутник, состоящий в системе концлагерей Освенцим.

====== 23. Визит в Биркенау. ======

В самом мрачном расположении духа офицер провел свой рабочий день. Разница была поразительная, словно небо и земля. Если к его приходу с совещания Маркус Ротманс уже подготавливал все документы, разобрав их по стопкам, и каждый из них подавал с подробными объяснениями о содержании, обращал внимание на отдельные аспекты, требующие его внимания, сопровождая их советом, и даже пальцем показывал место, где именно Стефан должен расписаться, то сейчас ничего подобного и в помине не было. При полном завале на столе, офицер сам должен был находить каждый нужный документ, читать его, вникая в содержание, принимать решение, накладывать свою резолюцию, а потом нудно и утомительно объяснять своему новому секретарю, как с ним поступить, а также в какое подразделение отправить. Такое положение дел невероятно бесило. У Стефана было реальное ощущение, что он сам состоял в качестве секретаря при этом старом тупице, который категорически отказывался мыслить и что-либо понимать.

К счастью, у Стефана было достаточно опыта, чтобы разгрести все это скопление документов, чему старик отнюдь не способствовал, а лишь тормозил процесс. Кроме того, пожилой мужчина каждый час гонял в туалет. Очевидно, у него было старческое недержание мочи, что дико раздражало. Стефан, без всякого сомнения, предпочел бы терпеть рядом с собой вечно чихающего и сморкающегося, но такого компетентного, дотошного и аккуратного Маркуса Ротманса.

К концу рабочего дня немец полностью утвердился в своем решении избавиться от навязанного ему секретаря, и у него созрел некий план. Дело было в том, что офицеры высшего командования, к числу которых он принадлежал, имели полное право самостоятельно формировать штат своих личных сотрудников. К ним относились не только слуги, но и адъютанты, а также секретарь. Согласно уставу, Стефан имел возможность выбирать всех служащих по своему личному усмотрению, и никто не имел права ему в этом препятствовать.

Отто Штерн, забежавший к нему на досуге поболтать и перекурить, подтвердил данный бесспорный факт. Сам Отто сказал, что менял своего личного секретаря каждый месяц, так как не мог ни с кем надолго сработаться, и присутствие рядом одного и того же человека начинало выводить его из себя.

В шесть часов вечера Стефан, наконец, освободился, учтиво поблагодарил своего секретаря за работу, надеясь, что он видит бедолагу последний раз в жизни. Удивительно, что у него даже не было особой обиды на Ганса, уж очень убогим был предпринятый им ход. В их жизни не раз они делали друг другу гадости гораздо более впечатляющие.

Закончив с делами, Стефан решил действовать. Он заехал домой, достал из подвала пять бутылок самого дорогого вина, велел Эльзе протереть их от пыли и разместить в корзинке, прикрыв чистой льняной салфеткой. Корзина получилась солидная и увесистая, с такой не стыдно появиться в любых гостях. Надо сказать, что винишко, оставленное Стефану его горе-предшественником, получалось, значительно выручало и уже не впервые способствовало налаживать дружеские связи. Немец мысленно поблагодарил за это бывшего хозяина дома.

– Наверно, не жди меня сегодня, – сказал он Равилю, который с готовностью и даже с улыбкой вышел ему навстречу. – Я переночую, скорее всего, в другом месте.

– Как скажете, господин офицер, – отозвался Равиль учтиво, а сам протянул руку и легонько сжал Стефану пальцы, лукаво заглядывая в глаза.

Стефан улыбнулся, ему стало очень приятно от этого ненавязчивого прикосновения. Он понимал ход мыслей своего парня. Тот решил, что Стефан собрался загулять с Анхен, однако, к сожалению, это было совсем не так. Офицер просто сгорал от желания провести вечер с очаровательной немкой, но, увы, пока было не до романов, потому они так и продолжали обмениваться редкими, полными страсти записками, не развивая отношений. Стефан наспех чмокнул Равиля в лоб и вышел на улицу к своему автомобилю.

– Мы едем в Биркенау! – объявил он водителю.

Стефан еще ни разу не был в других концлагерях, входящих в систему Освенцим, поэтому был даже рад выпавшей ему возможности посетить один из них. Увиденное повергло его в немой шок. Он-то, наивный, полагал, что Освенцим – самое ужасное место на земле, однако, к его удивлению, это оказалось далеко не так.

Солдаты, служившие на блок-посту, были безнадежно пьяны. Но офицер сделал скидку на то, что уже вечер, и мужчины позволили себе выпить за ужином. Он показал свои документы, и его пропустили без всяких вопросов и дополнительных выяснений кто он, откуда и зачем. Стефан подумал, что будь он советским шпионом, то проник бы в лагерь без всяких затруднений.

Далее они ехали по самому́ лагерю, и он поражался всеобщей запущенностью и вопиющими беспорядкам, царившими в Биркенау. Как оказалось, пьяные постовые были не самой большой проблемой лагеря. В Освенциме поддерживалась идеальная чистота: снег убирался, грязь утаптывалась и засыпалась песком. Здесь же на всех дорогах была черная жижа из грязи и снега, машина периодически буксовала, и адъютанты офицера были вынуждены вылезать из нее, чтобы подтолкнуть автомобиль. Немец плевался и чертыхался, теряя всякое терпение.

Самое страшное и поразительное было то, что всюду валялись трупы узников, и ими, похоже, никто не занимался. Мертвецы были везде: на обочинах дорог, у бараков, лежали кучами и поодиночке. В Освенциме такое не допускалось. Любой труп мгновенно увозился на тележке или на специальном грузовике в печи. В Биркенау Стефан пока не заметил никакой техники.

По пути встретилась толпа узников, которых, очевидно, вели с работы в бараки. Именно толпа. В Освенциме заключенные ходили исключительно колоннами по четыре или шесть человек. Здесь же в человеческом стаде не было ровно никакого порядка. Узники шли оборванные, шатающиеся, до предела истощенные, падали, поскользнувшись в грязи, но их никто не добивал, так как немецкие солдаты мало чем отличались от конвоируемых, разве более сытым видом да тем, что носили форму; они были такими же утомленными, небритыми и неопрятными. Упавших узников солдаты оставляли умирать на мерзлой земле. У Стефана от подобного попустительства глаза полезли на лоб, офицер не привык к такому зрелищу.*

Наконец, они подъехали к вилле коменданта лагеря Биркенау, которого звали Вильгельм Райх. Этот человек совсем недавно возглавил лагерь, а ранее прославился на весь Рейх тем, что был первым, кто догадался, как использовать против советских войск биологическое оружие, и полностью проработал механизмы осуществления своей идеи, за что, как говорили, был награжден самим фюрером.

Стефан вылез из автомобиля, прихватив корзинку с вином, и первым делом чуть не шлепнулся в грязь, еле устояв на ногах. Скрипя от негодования зубами, он представился дежурному адъютанту, и вскоре его пригласили в дом.

– Господин Краузе!

На встречу с самой широкой улыбкой вышел сам Вильгельм. Райх был полным мужчиной с нездоровым цветом лица и набрякшими мешками под глазами. Было очевидно, что он большой любитель залить за воротник.

– Как же я рад, ведь сам собирался навестить вас на днях по неотложному вопросу!

Стефан очень обрадовался, что у Вильгельма к нему какое-то дело. Он был готов способствовать этому жирному хряку в чем угодно, лишь бы разрешить свою собственную проблему.

– Очень рад знакомству! – сердечно приветствовал его Стефан и вручил коменданту корзину с презентом.

Тот несказанно обрадовался и некоторое время любовно разглядывал бутылки с вином, бережно их поглаживая и читая этикетки, а потом встряхнулся.

– Будьте добры, проходите! Располагайтесь как дома!

Расторопный слуга мигом накрыл шикарный стол, на котором не было разве что только птичьего молока. Уставший Стефан немного расслабился и протянул ноги к камину, поцеживая вино из бокала и закусывая его сладкими орешками. Вскоре он понял суть проблем Вильгельма Райха.

– Мне остро не хватает финансирования, – жаловался тот. – Вы же сами ехали и видели, что здесь творится! У меня нет ни техники, ни бензина. На днях полностью встал швейный цех, так как все его работницы вдруг заразились тифом. И такая же беда почти во всех структурах. Мне нечем кормить узников. В Биркенау не поставляют ни ливерную колбасу, ни маргарин. Заключенные погибают в первый же месяц от истощения. Ганс Краузе, нечего сказать, хорошо устроился! Он содержит свой Освенцим в идеальном порядке, его узники чистые и относительно упитанные, также он оставляет у себя всех заключенных немцев. Мне не достается ровным счетом ничего. Он несправедливо распределяет финансирование, оставляя для себя львиную долю, тогда как в Биркенау и второй Освенцим попадают жалкие крохи. Все бы ничего, однако вдруг сюда пожалуют Геббельс или же Гиммлер? А вдруг нагрянет сам фюрер с проверкой? Что я тогда буду делать? Также ожидается приезд «Красного креста», члены которого тоже могут мне устроить большие неприятности. Я несколько раз писал доклады Гансу Краузе о бедственном положении лагеря Биркенау, общей антисанитарии, нехватке всех необходимых ресурсов, просил увеличить финансирование. Тот обещал, однако так до сих пор ничего не сделал. Убедительно прошу вас, Стефан, повлиять на ситуацию и разобраться в данном вопросе!

Стефан выслушивал данную речь, солидно кивая и мрачно хмурясь, все своим сосредоточенным и серьезным видом показывая, что его не на шутку встревожило данное бедственное положение в лагере Биркенау. Изредка он веско вставлял «это недопустимо» или «я полностью с вами согласен, уважаемый господин Райх! Далее так продолжаться не может». А потом убедительно заверил:

– Я всеми силами буду содействовать вам, чем смогу, господин Райх!

Данный разговор, признаться, ему уже наскучил, поэтому, как только возникла пауза, Стефан постарался сменить тему.

– Я счастлив, что имею возможность познакомиться с таким гениальным и полезным для великого Рейха деятелем, как вы, Вильгельм.

К тому времени они уже достаточно выпили, чтобы обращаться друг к другу по именам.

– Расскажите же мне подробности об изобретенном вами биологическом оружии! Ходят множество слухов, но никому толком ничего не известно! Или же это военная тайна?

Жирдяй горделиво приосанился.

– Конечно, не рекомендуется распространять данную информацию, – притворно заскромничал он, – но данный мой вклад в победу великого Рейха, как всем известно, очень высоко оценил сам фюрер. Для вас, Стефан, я сделаю исключение. Слушайте. Как вам, должно быть, известно, тиф – опаснейшее и смертельное заболевание. Я решил действовать следующим образом. На тот случай, если вдруг советские войска перейдут в наступление, я организовал в нашем тылу на их пути концлагерь, в который свезли несколько тысяч людей, больных тифом, и их здоровых родственников. Данный проект оказался малобюджетным, потому что на его осуществление не понадобилось ровным счетом никаких затрат. Мы просто оцепили колючей проволокой, находящейся под напряжением, зону на болоте, куда и поместили всех больных. Мы не строили ни бараки, ни санитарные блоки. В столовых и в туалетах нет никакой необходимости. Заключенные пользуются водой, которую выдавливают из мха, ей же и разбавляют муку, чтобы прокормиться. Раз в день приезжает грузовик и вываливает за проволоку эрзац-хлеб из отрубей с опилками. Самая суть в том, что если советские войска вдруг пойдут в наступление, то они неминуемо захотят освободить узников тифозного лагеря. Часть русских погибнут на заминированном вокруг лагеря пространстве, а другая заразится тифом от узников. Таким образом, силы противника будут подвержены глобальной эпидемии! **

И Вильгельм Райх горделиво уставился на Стефана. Тот с потрясенным видом покачивал головой, а потом поднялся из кресла и с деланным чувством воодушевления обратился к господину коменданту.

– Это просто потрясающе! Вы – гений, господин Вильгельм! Я искренне горжусь тем, что мы теперь знакомы!

– Ну, что вы! – пьяно захихикал Райх. – Все мы как можем служим на благо великого Рейха.

– Но далеко не всем это удается делать так же результативно, как вам! – льстиво парировал Стефан.

Он даже представить себе не мог такой концлагерь под открытым небом, в котором умирающие люди лежали в болотной жиже, не имея ни воды, ни еды, ни даже крыши над головой. Стефан мотнул головой, прогоняя мрачные видения, и решил, что пришла пора изложить суть собственной проблемы, ради чего он сюда приехал.

– Да, кстати, господин комендант! Мне хотелось бы уладить с вами небольшое дельце. Надеюсь, вы уделите мне всего одну минуту вашего драгоценного времени?

– Да-да, – радостно закивал головой Райх, выражая свою полную готовность способствовать Стефану в любом вопросе.

– Это личное дело. Я некоторое время болел, знаете ли, меня слегка продуло. И в это время мой секретарь проявил недопустимую безалаберность, небрежно относился к делам, опаздывал на службу. Я очень разозлился на него и попросил Ганса Краузе подыскать мне другого, более толкового офицера. Но, скажу я вам, мой расчет не оправдался. Новый секретарь оказался пожилым, больным и нерасторопным человеком. Да и со своим Ротмансом я уже сработался. По слухам, Ганс Краузе перевел его к вам, в Биркенау. Я хотел бы предоставить этому офицеру еще один шанс и забрать его назад в свой штат. Вы сами понимаете, что хороший секретарь, это золотое дно, практически правая рука для нас. Приходится иногда поступаться некоторыми их недостатками. Не так ли?

– Да, я совершенно с вами согласен! – с энтузиазмом затряс головой Райх. – Хороший секретарь, это великое дело! Вот я, например, своему полностью доверяю ведение всех дел! Один момент!

Несмотря на свою грузность, комендант проворно вернулся в кабинет и тут же состряпал необходимую бумажку о переводе офицера Ротманса из лагеря Биркенау обратно в Освенцим, а именно – в личные секретари к Стефану Краузе. Принимая ее, Стефан отвернулся, чтобы скрыть торжествующую улыбку. На тебе, Ганс, получи! Ты далеко не Бог и не центр всей вселенной!

Как ни уговаривал Райх остаться его переночевать, намекая даже, что можно скрасить досуг в компании симпатичных и ядреных немок, Стефан, заполучив желанный документ, решительно собрался уезжать. Он самым почтительным образом распрощался с комендантом, заверив его в своих искренних симпатиях, тот ответил тем же, и они еще долго сосали бы друг другу концы, толкаясь на пороге дома, но Краузе все же сумел оторваться от излишне гостеприимного хозяина и с чувством огромного облегчения оказался в салоне своего автомобиля.

– В офицерское общежитие! – приказал он водителю. Это оказалось одноэтажная длинная казарма с множеством комнат вдоль бесконечно длинного коридора, которая снаружи, пожалуй, ничем не отличалась от барака узников: жуткая, обшарпанная и безобразная. Охвативший его сразу за порогом кисловатый запах казарменного убожества, мужского пота, квашеной капусты неожиданно сильно возбудил в памяти студенческие годы, когда он часто бывал в общежитии, пережив там множество ярких сексуальных моментов. Он шел и пристально вглядывался в обшарпанные двери в поисках комнаты под номером пятьдесят четыре.

Неожиданно из бокового коридора вывернул сам Маркус. В руках он держал маленькую кастрюльку с дымящимся вареным картофелем.

– Краузе! – пораженно ахнул юноша и отступил на шаг, не веря своим глазам.

– А ты как думал? – торжествующе усмехнулся Стефан и тихо добавил. – Или посчитал, что я тебя кому-нибудь отдам? Ни за что!

Взгляд Маркуса заметался, а потом он решился.

– Пойдемте. В моей комнате никого нет. Меня поселили с двумя конвойными, они сегодня дежурят в ночную смену и будут на вахте до девяти утра. Я сейчас один.

И парень поспешил вперед по коридору, показывая дорогу. Стефан размашисто шагал за ним. Как и следовало ожидать, в комнате, в которую привел его секретарь, царили полные нищета и убожество. Три продавленные кровати плюс, столько же тумбочек. Один обеденный стол и три табурета – вот и весь интерьер.

Маркус поставил на стол свой скудный ужин и повернулся к Стефану, не смея поднять на него глаза, а потом вдруг сделал два шага навстречу и судорожно вцепился офицеру в плечи, вжавшись лицом ему в шею. Они крепко обнялись в этом спонтанном, непроизвольном и чувственном порыве.

– Ты за мной приехал? – тихо уточнил Маркус.

– Да.

– Ты переночуешь?

– Если, как ты обещаешь, что точно никто не придет.

– Да я убью любого, кто зайдет! – счастливо рассмеялся Маркус, не переставая цепляться за плечи офицера, так как у него от переизбытка чувств подкашивались ноги.

Он сам жадно прильнул своими губами к жесткому рту офицера. Вот уж кто любил целоваться с мужчинами, в отличии от неженки Равиля! Стефан тут же это оценил и хрипловато произнес, срывающимся от страсти голосом:

– Снимай штаны, Маркус, и ложись на стол.

– Полностью раздеться, господин офицер? – с готовностью отозвался секретарь.

– Нет, нет, только брюки, я же сказал.

Маркус мгновенно все исполнил и прилег на стол, прижавшись щекой к его прохладной, деревянной поверхности. Вазелин у Стефана теперь всегда был с собой. На всякий случай. А случаи, как всем известно, разные бывают.

Он поспешно смазал им головку своего члена и залюбовался представшим перед ним зрелищем. Маркус, лежащий на столе в офицерском кителе, но без штанов, в одних носках. У парня были красивейшие выпуклые ягодицы и длинные стройные ноги. Стефан засадил один палец ему в дырку, насладившись его чувственными стонами, а потом приладил свой орган к анусу юноши и неспешно ввел, мощно надавливая и преодолевая сопротивление его мышц. Маркус приглушенно стонал, подмахивая офицеру задом, вцепившись зубами в рукав своего форменного пиджака. Стефан от души шлепнул его ладонью по бедру один раз, а потом второй, увеличивая темп, сношая его все быстрее и быстрее. Он навалился парню на спину, вжимая его в столешницу, грубо поглаживая и периодически похлопывая юношу, отчего на нежной коже Маркуса расцвели багрянцем отпечатки ладони. Тот совершенно не терялся, не подставлял расслабленную и пассивную дырку, а умело сжимал и расслаблял мускулы, чтобы трахающему его офицеру было еще приятнее.

– Порвите меня, господин офицер! – умоляюще стонал Маркус. – Я полностью ваш! Делайте со мной, что захотите, изнасилуйте, только заберите назад к себе!

Неясно было, как Стефан сдержал крик, когда кончал.

– Зачет! – восхищенно похвалил его Стефан.

Он схватил графин с водой и, опустошив примерно до половины, передал его Маркусу, который сидел на столе, смущенный, раскрасневшийся и, без сомнения, полностью счастливый.

– Ночевать я не останусь, – сказал офицер, заправляя в штаны свою сорочку. – Надеюсь, ты еще не распаковался? Бери свои вещи. Мы едем назад, в Освенцим!

Комментарий к 23. Визит в Биркенау. * – В концлагере Биркенау узники действительно содержались в гораздо худших условиях, чем в Освенциме, и выглядели более грязными и истощенными.

– Подобный лагерь, где на болоте под открытым небом содержались тысячи больных тифом людей, существовал на самом деле. Как ни странно, в нем тоже оказались выжившие, которые оставили свои воспоминания. Вильгельм Райх – вымышленный персонаж, не он основал этот лагерь.

====== 24. Суровые будни. ======

Это утро Равилю не принесло никакой радости. Он лежал пластом в постели своего хозяина, один, так как немец уехал на службу. Не хотелось ни вставать, ни вообще шевелиться. Вспоминая, что было вчера, он застонал и уткнулся лицом в подушку, но не от боли, а от стыда. Никогда в жизни он не переживал подобного унижения. Впрочем, истинный ариец, которого черти назначили его хозяином, на беду оказался наделен безграничной фантазией и умел весело проводить время.

В комнате было прохладно (Стефан, уходя, оставил окно приоткрытым). Равиль высунул нос из-под одеяла и поднял тяжелые веки. На тумбочке возле кровати немец оставил для него полный набор медикаментов: свою знаменитую мазь, заживляющую раны, пачку аспирина и флакон валерьянки. Заботливый, гад, хочет, чтобы несчастная еврейская шкура прослужила ему, как можно дольше.

В общем Равиль чувствовал себя неплохо, если бы не саднящая боль в области бедер, живота, сосков, также досталось и губам за то, как сказал Стефан, что парень отказывался с ним целоваться.

Итак, вчера был очередной четверг. Вечером офицер пришел сияющий и принес стек. По лицу немца растеклась такая добрая и искренняя улыбка, как у сказочной феи, которая решила одарить подарками весь мир. Он торжественно вручил Равилю в руки стек для ознакомления и хвастливо выложил историю про то, как и где он его приобрел.

– Я поехал на конюшню, сказал, что хочу посмотреть лошадей, а может, и выбрать для себя одну из них. Хотя, знаешь ли, я не любитель верховой езды. В детстве я как-то упал с лошади, и с тех пор их вид меня совсем не возбуждает. Ну, в общем, там я и прихватил сию чудесную штучку.

Нахмурившись, Равиль повертел в руках твердую и гибкую тросточку с металлической рукояткой, а потом со вздохом передал назад немцу. Офицер, безусловно, еще тот кадр, похоже, воровал, что плохо лежало без всяких обременяющих мук совести.

– Но это немного не то, – оживленно продолжал Стефан. – Его необходимо доработать, чтобы сделать более функциональным. Смотри!

С помощью кусочка тонкой проволоки немец крепко прикрутил к концу стека плоскую лопатку из резины, и получилось что-то вроде мухобойки. Равиль следил за его манипуляциями из-под ресниц, тщетно скрывая враждебный гневный блеск в глазах.

Закончив свои манипуляции, Стефан опробовал стек, пару раз хлопнув себя по бедру и прокомментировал:

– Недурно. Ну? В чем дело? Опять нос повесил?

– Все в порядке, господин офицер, – с притворной бодростью произнес Равиль. – У вас воистину золотые руки! Я уверен, что на уроках труда в свое время вы имели сплошные высшие баллы, а ваши поделки до сих пор являются гордостью и украшением школьного музея!

Стефан, насупившись, сурово сдвинул брови, как бывало всегда, когда парень говорил что-либо едкое в его адрес, потому что порой не знал, как на это отреагировать: стоит ли заорать, засмеяться или оставить выпад бесстыжего еврея без внимания. В данном случае он быстро сориентировался и указал стеком на кровать.

– Раздевайся и ложись. Не хочу сегодня идти в подвал. И не вздумай орать, будешь терпеть. Да это и не очень больно.

Не говоря ни слова в ответ, сжав губы, Равиль решительно снял с себя всю одежду и аккуратно повесил на спинку стула. Надо было как-то достойно пережить предстоящее ему кошмарное испытание, дав ненасытному фашисту оторваться и успокоиться. По указанию Стефана он лег на спину, убрал руки за голову. Немец также велел ему согнуть в коленях и раздвинуть ноги. Равиль закрыл глаза. Все это было просто чудовищно, он тяжело дышал, пытаясь справиться с волнением, стыдом и праведным гневом. Стефан некоторое время любовно водил стеком по голому телу юноши, словно рисовал, а потом заявил:

– Во-первых, открой глаза и все время смотри на меня, а во-вторых, я тебя предупредил – веди себя тихо.

Равиль распахнул глаза и покорно кивнул. Стефан начал бить его по телу резиновым наконечником преимущественно по самым нежным местам – подмышкам, соскам, внутренней поверхности бедер и даже по мошонке. Сжав зубы, Равиль глухо постанывал, понимая, что если терпеть боль, соблюдая полное молчание, чертов садюга никогда не возбудится до такой степени, чтобы слить свои баллоны.

Зрачки немца расширились, в них плясали бесы, именно те, которые превращали его из человека в зверя. На самом деле, было не очень больно, вполне терпимо, каждый раз резина со щелчком отскакивала от кожи, словно обжигая, но эта была совсем не та режущая боль, когда немец избивал его ремнем. Однако все происходило еще гораздо более унизительно, особенно, когда резиновый наконечник случайно или нарочно задевал член юноши. Внезапно Стефан опустил стек и взял сигарету, закурил, а потом приказал Равилю:

– А теперь – дрочи!

Так вот оно что! И как же гад до такого додумался! Равиль задохнулся от возмущения и произнес гордо, отворачивая голову в сторону:

– Не буду!

– Ах так? – злорадно воскликнул Стефан. – Ну тогда, тварь неблагодарная, считай, что твоя сестра уже в газовой камере. Ты был там и представляешь, что ей предстоит испытать. Дрочи, говорю, сученыш, не испытывай мое терпение!

Что можно на это сказать? Никакого намека даже на слабую эрекцию не было. Равиль сжал ладонью член и принялся ласкать его рукой, понимая полную бессмысленность и бесполезность своих действий.

– Ничего не получится! – предупредил он немца.

– Получится, – растягивая слова, с садистским удовольствием ответил Стефан. – Я, милый мой, никуда не спешу.

Потом офицер велел ему вновь убрать руки за голову. Второй заход был куда мучительнее первого и проходил в более быстром темпе. Равиль после каждого удара вздрагивал всем телом, к тому же, немец бил беспорядочно, и нельзя было предугадать, на какое именно место попадет злосчастная резинка. Хорошенько отхлестав юношу по его изящному телу, Стефан вновь приказал ему дрочить, а сам во время этого поглаживал Равиля по телу, словно щекотал, резиновой насадкой. Ух, как же Равиль его ненавидел, но ни сказать, ни сделать ничего не мог!

– Я открою тебе секрет, – сказал Стефан зачарованно, с маниакальной жадностью следя за движениями руки парня. – Я буду лупить до тех пор, пока ты не кончишь. Так что как долго продлится данный сеанс, зависит только от тебя самого!

Равилю внезапно вспомнился один знакомый его отца, мужчина, кстати очень добрый и веселый балагур, который в результате несчастного случая лишился пальцев на обеих руках. Есть он приспособился, зажимая ложку между культями. Почему жизнь так жестока именно с хорошими людьми? Где справедливость? Зачем, к примеру, нужны руки этому фашисту? Чтобы подписывать смертные приговоры и махать палкой или ремнем?