Текст книги "История одной зечки и других з/к, з/к, а также некоторых вольняшек"

Автор книги: Екатерина Матвеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 45 страниц)

Володя подошел к ней совсем близко и, заглянув ей прямо в глаза, с удивлением, весело спросил:

– Послушай, милая Надя! Уж не ревнуешь ли ты меня? А?

Надя покраснела так, что лицу и даже ушам ее стало жарко.

– Ревную? Ревнуют, когда любят, а я тебя не люблю! – насмешливо сказала она и с вызовом посмотрела на него, потом схватила чайник и кинулась на кухню, чтоб хоть как-то скрыть

свое смущенье.

– Добавь, пока еще не любишь! – крикнул ей вслед Володя, – но я подожду, я упорный!

Когда она вернулась в комнату, он мирно сидел за столом и листал ее «Ниву», затем поднял голову и сказал, глядя на нее, просто, без тени обиды или досады:

– Ты здорово обожглась на ком-то!

– С чего ты взял? И почему я? А может, на мне кто-то?

– Нет, ты обожглась! – уверенно сказал он, продолжая смотреть на нее задумчиво и как бы сочувствуя.

– Ну чего ты смотришь? – совсем смутилась она под его пристальным, изучающим взглядом.

– Смотрю, какая ты непостижимая, сложная, непростая. Не знаешь, как к тебе и подойти. Все с ног на голову поставлено, все непросто.

Надя разлила чай, но он пить не стал, даже к чашке не притронулся, а продолжал смотреть на нее.

– Это ты правильно заметил, – сказала Надя. – Что верно, то верно, непростая я, и скажу тебе по секрету, – улыбнулась ему она, – что не люблю простых людей. Я им не верю! Хитрюги, работают под простачков. Не могут у нас быть простые люди, все мы кручено-верченные-перекрученные. Да и кого ты называешь «простыми» людьми?

– Доступные к пониманию. Искренние, открытые, откровенные, наконец…

– Девушки открытые, простые, доступные носят определенное название. А открытые, искренние мужчины давно с Лубянки на Магадан поехали! – выпалила и опомнилась: «Куда меня несет неведомая сила!»

– Ну, это когда-то было! – примирительно сказал Володя. – С этим покончено!

– Да? Ты так думаешь! Так уверен?

– А ты разве не так?

– А я не так! Я думаю, свято место пусто не бывает, во всяком случае в нашем социалистическом раю.

Володя покачал головой и с насмешкой сказал:

– В этом направлении я с девушками разговоров не веду.

– Ас мужчинами? С друзьями, например?

– Ас ними тем более. Я берегу друзей!

– Смотри, какой ты непростой! Непостижимый! А с собой ты говоришь иногда, по ночам? Чтоб никто твоих мыслей не подслушал?

– По ночам я сплю здоровым детским сном праведника. И без храпа! Заметь себе! А тебя грехи мучают по ночам? – едва сдерживаясь от смеха, спросил он. И, видимо, желая изменить тему разговоров, быстро предложил: – Может, прокатимся?

Бес запрыгал: «Зазывает»! – И Надю понесло…

– Куда? К тебе на дачу? Пока папочки с мамочкой там нет? Хорошо устроился! Только со мной ты зря бензин тратишь на поездки, да и время тоже.

Володя оживился и залпом выпил свой остывший чай.

– Мне для тебя ничего не жалко, тем более бензин. Я бы тебя с удовольствием к себе пригласил, да ведь ты такая спесивая! На смех поднимешь, в дураках оставишь!

– А вдруг не откажусь, как тогда будешь вертеться? Вместо Маши с Грановского, девушку со стройки привел в дом!

– Все мы строители коммунизма! – с легкой иронией сказал Володя и все же ухитрился взять ее за руку.

– Очень ты далеко ушел от меня в коммунизм, не догнать мне тебя! – с притворным сожалением сказала Надя, тяжело вздыхая.

– Ух, и злюка же ты! Каверзная, сколько яду! Ну, прямо кобра Нагайна в юбке! – с нескрываемым восхищением сказал Володя. – А ведь любопытно приручить кобру, а?

– Попробуй, испытай счастье! – И попыталась выдернуть у него свою руку, но он держал крепко.

– Так вот! Приглашаю тебя к себе в гости, скажем, в воскресенье, идет? Или прислать в письменном виде?

Надя разом остыла и неуверенно произнесла:

– Не знаю, обещать не могу.

– Вот! Я так и знал! Уж очень мы заносчивые, гордые непомерно. Нас уговаривать надо, просить…

– Обязательно! Без этого мы не можем, непростые мы! Она задорно улыбнулась ему и освободила свою руку, но улыбка быстро сбежала с ее лица.

– Зачем это тебе надо, Володя, а? – вполголоса спросила она вдруг.

– Ничего ты не поняла! – с неожиданной проникновенностью сказал он. – Или не хочешь ничего понимать!

– Я шарады разгадывать не умею, образования не хватает! – Надя окончательно пришла в хорошее настроение и на его вопрос:

– Ну, так как?

Ответила, сверкая глазами и зубами:

– Приглашение принято!

– Прекрасно! А то дома меня отец терроризирует: «С кем, – говорит, – ты на оперы ходишь, бедный человек, маешься, дремлешь ведь!». – Билеты эти мне он у себя достает.

Надя никогда не была на балете, ей казалось, что она несравненно больше любит оперу. Но, когда прекрасная музыка, много раз слышанная по радио, здесь, на сцене Большого театра, превратилась в волшебную сказку, сердце ее сладко защемило, а душа запела вместе со скрипками и арфой. Уже с конца третьего акта она потихоньку достала из сумки свой единственный платок и стала прикладывать к мокнущим глазам, радуясь, что не успела накрасить ресницы.

– Кобра расчувствовалась и прослезилась, – тихонько шепнул ей на ухо Володя.

Из театра она вышла подавленная и сраженная красотой чудесной музыки и постановки. В машине слезы лились у нее ручьем и перестали, только когда Володя остановил машину у ее подъезда и нашел на своем плече ее вздрагивающие губы своими теплыми губами.

– Ну, хватит! – сказала она, слегка отстранив его. – Сказка кончилась, переходим к прозе жизни.

– Может, чайком угостишь? – неуверенно попросил он.

– Нет, на ночь чай пить вредно.

– Я все хотел спросить, что у тебя за духи такие?

– Какие?

– Не знаю даже. Дурманящие, волнующие…

– Это мой запах, запах кобры! – засмеялась Надя и поскорее захлопнула перед ним дверь.

В воскресенье, к вечеру, за ней заехал Володя. Он был, как и всегда, весел и добро насмешлив. Но Надя шестым чувством ощутила: «Он слегка взволнован предстоящим представлением». Как он объяснил ей свое желание представить родным, познакомить с «домом». Если б она имела серьезные виды на него, то, быть может, тоже волновалась, но никаких надежд на совместную жизнь с ним она не питала. Он был очень мил, развлекая ее, доставлял радость, но и только. «Всяк сверчок знай свой шесток», а ее шесток были занятия с Елизаветой Алексеевной, и от их успехов зависела вся ее дальнейшая судьба. Еще не зажила ее раненая душа, она не готова была на новую любовь, даже на простой ответ. Он верно заметил: она обожглась, и это было так больно, что пройти еще раз, повторить все сначала у нее не было ни сил, ни желанья.

В лифте он заботливо откинул назад с ее лба нависшее колечко волос и всячески старался, чтоб она выглядела как можно лучше. У самой Нади на этот счет было другое мнение. Она всегда говорила себе: «Полюбите нас черненьких, а беленьких нас всяк полюбит». И при этом вспоминала, что ее прекрасный возлюбленный любил ее в неуклюжем бушлате. «Не понравлюсь – и не больно хотелось!» – убеждала она себя, но все же надела свое красное платье с мелкими пуговками, парадные лаковые лодочки на высоком каблуке и слегка подмазала свои и без того длинные ресницы.

Не успел Володя открыть ключом дверь, как навстречу с грозным рыком бросилась огромная немецкая овчарка. Надя невольно подалась назад.

– Не бойся, он не укусит! Треф, на место!

Треф не послушался и на место не пошел, а подошел к Наде, внимательно понюхал и изучил подол ее платья, ноги и приветливо забарабанил пушистым хвостом по стене.

– Вот видишь, он тебя приветствует! Треф, скажи: Аве, Надя!

В ответ Треф громко гавкнул и еще шибче заколотил хвостом. «Как он похож на тех, что сопровождали нас там, в этапах, на разводах, в строю! Злобные, натасканные на старые зековские телогрейки, готовые по первому приказу броситься на людей. А тот, на водокачке? Как страшно были изгрызены его руки, растерзана одежда», – Надя с неприязнью покосилась на Трефа.

– Ты, я вижу, не любишь собак? – с легким разочарованием спросил Володя.

– Нет, люблю, очень люблю, только простых бобиков-шариков, а это охранники, собака фашистов.

– Ну, знаешь! Выражение слишком сильное! Какой же он охранник? Я уверен, вы подружитесь, он хороший! – Володя почесал Трефа за ухом и помог ей снять пальто.

Квартира удивила Надю своим размером. «Как наша общага», – подумала она, увидев несколько дверей по коридору направо и налево.

– Вот моя обитель, – сказал Володя, пропуская ее вперед.

Еще в давние времена тетя Маня поучала ее не «шарить» глазами в гостях, поэтому она, скромно поджав свои длинные ноги, уселась на край тахты, сплошь заваленной рулонами бумаги, чертежами и всякой всячиной, видимо, относящейся к его занятиям.

«Ничего себе скромная обитель!» – она бегло окинула взглядом комнату, увидев рядами поставленные неведомые аппараты, то ли проигрыватели, то ли магнитофоны. Картины, гравюры, чьи-то фотографии на стенах рассматривать не стала и вообще почувствовала себя не на месте, чужой. «Зря навязалась». Ей вспомнилась действительно скромная обитель Клондайка, где были одни книги да учебники и не «бодрость духа», как здесь, а тепло и сердечность. Ей сразу захотелось сказать что-нибудь ядовитое, приземлить этого благополучного сыночка, чтоб не очень мнил о себе. Но Володя, видно, и не думал о себе ничего такого. Он увлеченно рассказывал ей о своей поездке в Польшу. Надя сидела, широко распахнув свои глаза, и, казалось, внимательно слушала его, но мысли ее, хоть и были с ним в Польше, только витали совсем в другом направлении. Она вспомнила варшавянку Дануту Калишевскую, красавицу из красавиц, и другую польскую паненку из кипятилки, вынужденную за подачки принимать унизительные ласки Павиана, и еще одну пани, Брониславу Готальску, и то страшное, что рассказывала Броня, как был расстрелян где-то под Смоленском, в Катынском лесу, в апреле 40 года ее муж, капитан Ежи Готальский, и не один, а целая армия голодных, безоружных пленных поляков. И когда Володя достал фотографии, сделанные им у древнего костела в Кракове, ей так захотелось спросить: «А ты слышал о расстрелянных пленных поляках под Смоленском, в лесу? А их там было более тысячи! И вот пути Господни неисповедимы! Жены расстрелянных и жены тех, кто расстреливал, очутились в одном лагере Кирпичного завода № 2». Но Филя наказал: «Забудь о прошлом, нишкни!» Забыть, конечно, этого нельзя, как нельзя забыть свое имя. Но молчать надо и пропеть про себя смешную песенку, слышанную от Козы: «Фонарики-сударики горят себе, горят! Что слышали, что видели, о том не говорят!»

– А книги у тебя есть? – внезапно спросила она, чем, видимо, озадачила Володю.

– Книги? Какие?

– Любимые, учебники, всякие! Я книг у тебя не вижу, одни журналы…

– С учебниками я расстался. Уже сам скоро сяду писать учебники, а библиотека наша у папы в кабинете… – Надя закусила губу.

– А ты что-нибудь хотела почитать?

– Ничего! Спасибо! А любимую книгу ты не держишь под подушкой?

– Нет! – удивился он. – А ты? Держишь?

– К сожалению, не держу. У меня нет моих любимых книг.

– Интересно, а какие твои любимые, которые удостоились бы чести спать с тобой? – с трудом сдерживая насмешку, спросил Володя.

– У меня их три! Первая – это «Дети капитана Гранта».

– Что? – чуть не подскочил Володя.

– Да! Там есть такое нужное всем слово: «табу». Ты его знаешь? Нет? Я напомню. Это слово новозеландских туземцев, и обозначает оно запрет. Священно, не трогать! Полезное слово. Запомни! Когда-нибудь может пригодиться. Вторая – «Маугли». Помнишь, как говорила Багира человеческому детенышу? «Мы с тобой одной крови, ты и я!» А третья – Джек Лондон. О настоящих парнях с Клондайка.

Володя затих и минуту смотрел на нее, уже без насмешки и озабоченно, как засверкали огоньки слез в ее глазах и тотчас погасли.

Она засмеялась тихо, будто сама над собой.

– А ты Достоевского любишь? – наконец, спросил он.

– Конечно! Как же? Я сама частица достоевщины (так ей когда-то сказала Вольтраут).

– Он присутствует во всех нас, но в тебе больше, чем нужно.

– Это плохо, по-твоему? – спросила Надя.

– Опасно! Поступки таких людей лишены логики, они непредсказуемы.

В дверь постучали.

– Володюшка! – сказал женский голос через дверь, – приглашай своих гостей к столу.

– Пойдем! У нас рано ужинают, – сказал Володя.

«Ломаться и отказываться от еды в гостях стыдно», – усвоила раз и навсегда Надя, чему ее учила Дина Васильевна, и поднялась с тахты.

Следующая комната поразила ее своим великолепием. Хрустальная люстра заливала ярким светом уже накрытый к ужину стол. Тяжелые золотистые бархатные портьеры, почти одного тона с ковром, и особенно рояль, совсем подавили ее. Такой большой, хвостатый она видела только у Гнесиных в училище.

– Это моя мама! А это Надя! – Суетился Володя, представляя ее своей родне.

«И чего волнуется?»

– Рада познакомиться! – протянув руку, сказала маленькая полная женщина, ни одной чертой не похожая на Володю. Глаза ее смотрели холодно и прилипчиво.

«Как лягушачьи лапки на моем лице. И сказали мне: совсем не рада я тебе!» – почувствовала Надя.

– А это моя сестра Таня! – Володя подвел ее к очень красивой молодой женщине, сидящей за столом.

– Меня зовут Татьяна Алексеевна, – подчеркнула она ледяным голосом свое отчество, как бы желая дать понять Наде, что не намерена допускать никакого панибратства. Надя поняла это, а также и то, что Татьяна Алексеевна даже не старалась притвориться вежливой, как ее мамаша, и еще раз пожалела, что пришла в этот дом, где еще царило воспоминание о Маше. Нелюбовь всегда приводила Надю в недоумение и замешательство. «Там», на Севере, ее любили, она была нужна, а здесь, на воле, ей постоянно приходилось испытывать на себе недоброжелательное отношение. Ей и в голову не могло прийти, что она вызывала зависть своей красотой и молодостью.

– А где же папа? – спросил Володя.

– Володюшка, ты же знаешь, папа ужинает поздно, – усталым голосом простонала Серафима Евгеньевна, будто каждое слово ей болезненно было произнести. Но тут же живо повернулась к Наде.

– Вы учитесь или уже закончили?

– Мама! – с укором произнес Володя. – Я же говорил тебе, Надя работает!

– Ах, да, да, я забыла! – опять простонала она.

– Я работаю на стройке! – несколько вызывающе и даже с гордостью поспешила заявить Надя, вроде бы строила Кремлевские палаты, а не паршивые пятиэтажки.

Татьяна, зло сверкнув из-под ресниц ироничным взглядом, покосилась на ее маникюр с изумрудным кольцом на пальце.

– Тяжело, я полагаю?

– Мне не тяжело, я привыкла! – улыбаясь, ответила ей Надя.

Она чувствовала, что Володя настороженно слушает, ожидая, как она, совсем не похожая на девушек со стройки, будет врать о себе. И ей больше поверят, если она скажет, что студентка, поэтесса, переводчица, кто угодно. И ободряюще улыбнулся ей, услыхав ее ответ. «Не унизилась до лжи!»

Три пары глаз с разным отношением следили за ней, когда она села за стол. «В правой нож, в левой вилка! Так едят культурные люди, – обучала ее когда-то Дина Васильевна. – Локти не расставляй и жуй с закрытым ртом». Надя обижалась и мысленно возражала ей: «Это потому, что у нее Нюшка посуду моет, а когда сам, да еще воду на керосинке греешь, то можно и одной ложкой пустую картошку лопать». К своей тарелке она едва притронулась, и не потому, что ломалась или талию берегла, она терпеть не могла рыбу. Еще с этапа, вылавливая куски ржавой селедки из жидкой баланды, где «овсинка за овсинкой бегают с дубинкой», она возненавидела всякую рыбу и клятвенно заверила себя: если только когда-нибудь она будет свободной, то никогда, никогда не будет есть рыбу. Конечно, то, что подавали у Володи, была не вяленая треска, не хамса – «веселые ребята», и конечно уж не ржавая сельдь из довоенных запасов, но все равно рыбный запах будил в ней нехорошие чувства. Заметив, что Володя оказывает чрезмерное внимание своей гостье, Серафима Евгеньевна, желая хоть как-нибудь отвлечь его, не выдержала и обратилась к Наде.

– Вы извините меня, если я займу вашего собеседника на минуту по хозяйственным вопросам, – с кисло-сладкой улыбкой проворковала она.

– В чем дело, мама? – недовольно спросил Володя. – Какие со мной можно решать хозяйственные вопросы?

– Ах, извини! – обиделась она. – С кем же мне говорить тогда?

– Мама! Ты что, не видишь? Володя занят! – снисходительно заметила Татьяна.

Надю давно тянуло, как магнитом, взглянуть на кипу нот, аккуратной стопочкой сложенных на хвосте рояля. Пианино и рояли с детских лет наводили на нее тоску своей недосягаемостью, как несбыточная, но любимая мечта.

– Можно мне посмотреть ноты? – не удержалась она.

– Разумеется! – сказала, великодушно кивнув головой, Серафима Евгеньевна.

– Конечно, посмотри! – воскликнул Володя, довольный, что Надя нашла себе развлечение, тогда как он вынужден выслушивать мать о ремонте забора на даче.

Поблагодарив хозяйку, Надя встала и подошла к роялю.

– Вы любите музыку?

Вопрос застал ее врасплох, она обернулась, еще не зная, что ответить этой высокомерной Татьяне, и встретила встревоженные Володины глаза. «Чего он испугался?»

Вопрос простой, да ответить трудно! Кто же не любит музыку? Всякий ответ получается высокопарным – ведь никто не скажет: «Нет, не люблю!»

«Попробуй ответь, люблю ли я все самое светлое, самое радостное, что осталось в моей жизни? Люблю ли я музыку?»

– Да, очень! – невольно вырвалось у нее так искренне, как ей совсем не хотелось распахиваться перед этой холодной и такой неприветливой семьей. Но она уже попалась и отступать было некуда!

– Какую же музыку вы любите? – с вежливой улыбкой спросила Татьяна, но Надя уловила ядовитую насмешку в ее вопросе.

– Романсы! – ответила Надя, с вызовом глядя в мраморное лицо Татьяны.

– Романсы? Вы любите романсы? – с обидным недоверием переспросила она, пряча усмешку в уголках губ, словно любить романсы позволено только избранным, например ей!

– Какие? И почему вдруг романсы? – недоумевая, она подняла вверх изящные пиявочки-брови.

– Романс – это высшая форма творческого содружества композитора и поэта, – повторила уверенно Надя сказанное ей давным-давно Диной Васильевной.

– Неужели? – уже не пряча насмешку, удивилась Татьяна.

Напрасно нервничал и сердился за нее Володя. Она уже решила, что ноги ее больше в этом доме не будет, и с помощью своего «беса» почувствовала себя уверенно, готовая на любой вызов дать отповедь. Добрая и чуткая натура ее совершенно зверела от ядовитых насмешек и всего, что унижает, по ее понятиям, ее достоинство

и гордость.

– И вы поете эти романсы или… – Татьяна остановилась подыскивая слово, чем еще уязвить эту нагловатую выскочку, которую привел в дом вместо милой Маши ее неразборчивый брат.

– Пытаюсь! – небрежно пожала плечами Надя.

– Может быть, вы доставите нам такое удовольствие, споете какой-нибудь романс?

– Ну, знаешь, Тата, это уже слишком! – взорвался Володя. Он не понял, почему легкая усмешка тронула полные Надины губы.

– А почему нет? Надя любит романсы, я полагаю, и знает их, не так ли? – продолжала язвить Татьяна.

– Да! А вы мне сможете аккомпанировать? Я не люблю петь без аккомпанемента! – с лукавой озабоченностью спросила Надя.

– Бог мой! С превеликим удовольствием! Выбирайте! Вон там, сверху! – Татьяна кивнула головой в конец рояля. – Старинные цыганские романсы.

Ей и впрямь стало весело от мысли позабавиться потом над братом.

– Нет, я люблю классику!

– Ах, классику! – Татьяна закусила губы, чтоб не рассмеяться. – Тогда доставайте с самого низу, в левой стопке.

– Тата преподает в музыкальной школе, – с досадой предостерег Володя.

– Замечательно! – искренне обрадовалась Надя. – Значит, у меня будет настоящий аккомпанемент!

Она с удовольствием принялась рыться в нотах, откладывая в сторону знакомые ей вещи.

«Вот то, что мне надо! Римский-Корсаков. Один из любимых романсов Дины Васильевны». Как долго они бились, чтоб добиться того, что замыслил композитор! Потом, очень плохо спела этот романс Елизавете Алексеевне, то ли от волнения, а возможно, просто забыла. Татьяна встала и пряча улыбку, направилась к роялю. И тут Надя увидела, что она мала ростом, – бедняжка была горбата! Весь остаток Надиного запала мигом слетел, она с трудом скрыла горестный возглас.

Татьяна, зная, какое впечатление производит своей фигурой, нахмурилась и нетерпеливо протянула руку.

– Ну, давайте же! Что вы там выбрали? О! – она уже без иронии, а с любопытством взглянула на Надю, все еще не доверяя ей.

Надя встала у рояля. Безукоризненно настроенный «Стейнвей» заполнил комнату потоком дивных, кристально чистых звуков. Романс, который выбрала Надя, назывался «О чем в тиши ночей». Это была проникновенная и чарующая элегия на слова Майкова. Она требовала сдержанного исполнения, с душой, впрочем, как и все русские романсы, чего так долго не могла постичь Надя. При первых же звуках вступления она вся ушла в себя, сосредоточенно отсчитывая первые такты, взяла дыханье и запела, сдерживая «на вожжах» свой большой голос:

 
«О чем в тиши ночей таинственно мечтаю,
О чем при свете дня всечасно помышляю,
То будет тайной всем!»
 

И, как всегда, знакомый трепет восторга охватил ее. Голос, послушный ее воле, лился широко и свободно. Там, в середине романса, ля бемоль, во второй октаве, его надо взять мощно, полным голосом:

 
«А то расскажешь ты, чей глас
В ночном молчанье мне слышится»,
И дальше, очень сдержанно:
«Чей лик я всюду нахожу,
Чьи очи светят мне»,
 

– пропела Надя, и вдруг случилось неправдоподобное чудо! Она увидела глаза Клондайка, его ясные, чистые, как бывает весеннее небо над тундрой, опушенные бесчисленными темными ресницами. Голос ее дрогнул, и последние слова «Чье имя я твержу» она закончила совсем тихо, чтоб не сорваться и не дай Бог не заплакать. От слез сразу же «садится» голос. Она видела, как Татьяна откинулась назад, на спинку стула и с изумлением и даже с недоверием уставилась на нее как будто не она это пела.

– Прелестно! – закудахтала за Надиной спиной Серафима Евгеньевна.

Надя повернулась к ней поблагодарить и мельком заметила, что Володя сидел за столом молча, уткнув лицо в тарелку, и вертел в руках салфетку. Лицо его было строгим и замкнутым. Он взглянул на Надю и улыбнулся странно и будто обиженно.

– А вы, оказывается, шутница, Надя! Так подшутить над нами! – произнесла Татьяна. – И поделом нам! – Она улыбнулась, осветив лицо блеском перламутровых зубов, от чего оно стало необычайно привлекательным и милым. От откровенной вражды не осталось и следа. – Если вы на меня не очень обиделись, спойте нам еще что-нибудь!

– Ах, пожалуйста, не откажите! – вторила ей Серафиме Евгеньевна.

Надя, все еще не в силах опомниться от своего виденья, опять вернулась к нотам и, покопавшись недолго, нашла сборник романсов Чайковского, точно такой же, как был у нее. Открыла на двадцатой странице тот романс, что она пела с Ритой, выполняя бесчисленные замечания Елизаветы Алексеевны. Аккомпанемент был намного труднее первого, и Татьяна попросила разрешения проиграть его одна. «День ли царит, тишина ли ночная», – начала опять очень сдержанно, «вся в себе». Нежные и страстные стихи Апухтина, приумноженные такой же страстной музыкой Чайковского, требовали большого исполнительского темперамента, артистизма, которого у Нади еще не было, как сказала ей Елизавета Алексеевна. Но это определить могли только профессионалы высокого класса. Здесь же перед ней были слушатели и выражали свое искреннее восхищение ее пением. В одном месте Татьяна, перевертывая ноты, сбилась, но потом догнала Надю, а та и не почувствовала. Всю силу, всю мощь своего голоса она вложила в последние слова: «Все, все, все, все – для тебя!»

Затылком она ощутила, что кто-то еще вошел в комнату, но это не имело сейчас никакого значения. Важно, что она пела, голос ее звучал легко, верха, свободно скользя, переходили на низкие ноты ровно, без усилия.

– Браво, браво! Вот какой соловей к нам залетел! – услышала Надя за своей спиной, когда смолкли последние звуки аккорда.

– Папа, это Надя! Познакомься, – сказал, поднимаясь со стула, Володя.

– Здравствуйте, Надя, давайте лапку, будем знакомиться! Меня зовут Алексей Александрович!

Надя протянула руку и, улыбаясь, взглянула на Володиного отца, но не сразу могла отвести свои глаза от его лица. С детства, выросшая на природе, она любила животных, всяких, без разбора: кошек, собак, ежей, свиней, лошадей, коров, птиц, лягушек и ящериц, все, что существовало, двигалось, нуждалось в ее защите. Оттого и людей, с которыми ей приходилось сталкиваться, она мысленно сравнивала с животными. Несравнимых было только трое: мать, отец и Клондайк. Тетя Маня – морская свинка. Алешка – козленок с широко расставленными глазами и узкой книзу мордой. Вольтраут – хитрая Лиса Патрикеевна из сказки. Горохов – мартышка. Фомка – тоже обезьянка, помельче. Мансур – волосатая горилла. Антонина – коза-дереза. Майор Корнеев – серый волк. Начальница Спецчасти и УРЧ – Макака Чекистка, еще ЧОС – стоялый жеребец, Орангутанг—Пятница; были гиены, кукушки и прочие живности. Один только Клондайк не сравнивался ни с кем. Он остался в Надиной памяти как эталон мужской красоты.

«Пожалуй, слишком нежен для мужчины, но это от молодости», – сказала о нем Антонина Коза: «Там», в Воркуте, среди грубости, тяжелого труда и душевного очерствения нежность его была так нужна, так кстати. Сейчас перед ней стоял лев, и глаза у него под широкими светлыми бровями были янтарного цвета, и грива густых, прямостоячих волос над широким, мудрым лбом песочная, припорошенная обильной сединой. И даже крупный прямой нос – все напоминало ей льва. «Будем друзьями!» – сказали Наде его янтарные глаза. Она подала ему руку и смело ответила блеском своих темных глаз: «Я готова, я рада дружить со всеми!» Лев, так мысленно окрестила его Надя, пробыл недолго и ушел куда-то в глубь квартиры. Володю позвали к телефону.

– Посиди минутку, это с работы, я сейчас!

– Вы должны почаще к нам приходить, – сказала Татьяна. И Надя отметила, какое поразительно красивое у нее лицо. «Словно из белого мрамора».

– Что вы еще поете? Я бы хотела к следующему вашему приходу просмотреть эти вещи, чтоб не подводить вас, как сейчас! – сказала она, и лицо ее залилось румянцем.

– Что вы! – поскорее успокоила ее Надя. – Моя концертмейстер, она профессиональный аккомпаниатор, и то часто путается! Особенно Рахманинова.

Серафима Евгеньевна простонала что-то о лекарствах и вышла.

Надя подошла к окну и увидала у своих ног Москву, освещенную бесчисленными огнями. Живую Москву, кишащую, снующую, бегущую.

– А ведь по-своему тоже красиво! Большое живое существо – город, – задумчиво сказала она.

– Вы нам расскажете, где вы поете? – спросила Татьяна.

– Обязательно! В следующий раз! – улыбнулась ей Надя. – Мне домой пора, – сказала она, увидев, что вернулся Володя. – Проводи меня.

– Как? А чай?

– Спасибо! Извинись за меня перед мамой! – и решительно направилась к двери.

Треф лежал, вытянув лапы, поперек коридора.

– Пусти нас! – попросила Надя. Но он и головы не поднял.

Пришлось шагать через лежащую тушу с риском наступить на хвост.

Днем, на солнце, слегка подтаивало, но к вечеру поднялся пронзительно студеный ветер, и асфальт покрылся блестящей коркой льда. В настуженной машине было холодно, и Надя поджала под себя ноги, уткнула нос в воротник и стала похожа на взъерошенную птицу. Отъехав немного от дома, Володя спросил:

– Ты обиделась на моих?

– Нисколько! Их тоже можно понять! Водить в гости девушку со стройки вместо нареченной Маши! Кто не возмутится?

– Ну, по поводу Маши вопрос закрыт, а ты не та…

– Я та! – поспешно перебила его Надя. – Я именно та, и приводить меня в твой дом нужно было бы лет через пять.

– Все будет так, как ты себе замыслила. Ты станешь знаменитой и на таких, как я, низкооплачиваемых трудящихся, будешь смотреть с высоты своего величия. Я это хорошо понял, когда ты пела.

– А что ты еще понял? – спросила она, внезапно повеселев от его слов. То же самое сказал ей однажды Клондайк!

– А еще… – Тут он резко затормозил у светофора, машину понесло юзом и развернуло вбок, по счастью, никого не задев. Надя чуть не ткнулась носом в стекло. Но разговор так сильно занимал ее, что она даже не обратила внимания.

– Гололед! – предупредил он. – Держись!

– Ну, так что еще? – нетерпеливо повторила она, едва Володя выправил машину.

– А еще то, что в твоей жизни я не присутствую. Мне там места нет. Там другой.

– Интересно! – оживилась Надя. – А в качестве кого ты думал присутствовать в моей жизни? Любовника? Возлюбленного?

– Если я что и предполагал, то теперь уверен, он у тебя есть! И это о нем ты так пламенно пела!

– Верно, о нем! – мрачно сказала она. – Пожизненно обречена, как у Апухтина: «до самой могилы помыслы, чувства, и песни, и силы – все о тебе, все, все, все, все – для тебя!»

– И вечерами так поздно возвращаешься от него! – с досадой неожиданно возвысил голос Володя.

– Ах, если бы, если бы! – грустно вздохнув, сказала Надя. – Неужели ты думаешь, я сидела бы здесь, рядом с тобой? Никогда!

– Ну а где же ты бываешь? – снизив голос, но все так же настойчиво допытывался он.

– Послушай! – начиная раздражаться, сказала нетерпеливо Надя. – Я же не спрашиваю, где ты проводишь свои вечера.

– Тебя это не интересует, вот и не спрашиваешь!

– Так же, как и тебя!

– Я могу сказать, секрета нет. Книги приходится читать, не такие занимательные, как «Дети капитана Гранта» или «Маугли», но тоже нужные. Когда есть время, иногда с отцом в шахматы режусь или с приятелем на корт бегаю в теннис играть. А ты?

– Я тоже заниматься хожу, повышаю квалификацию!

– Ты поешь? Конечно, ты поешь! Я же видел у тебя ноты и не догадался! Вот дурак я, непревзойденный! – сказал Володя, хлопнув себя по лбу, и тотчас затормозил, едва не проехав Надин подъезд.

– Унижение паче гордости! – сказала она, вспомнив свой визит к Клондайку.

– Впрочем, я всегда чувствовал в тебе двойное дно, с первого взгляда. «Таинственная незнакомка», понять не мог.

Лампочка над подъездом не горела, кто-то ухитрился вывернуть вместе с плафоном.

– Вот обормоты! – ругнулась Надя.

– Ты спешишь? Устала? – спросил Володя, задерживая ее холодную руку в своей.

– Вставать рано, на работу завтра!

– Ну и что же! Успеешь, выспишься. – Он зажег в машине свет и посмотрел на часы. – Вот видишь, время детское, восьми нет.

– Поедем, только ненадолго, – согласилась она.

– А, может, на дачу махнем? Чай погоняем, как?

– Нет, нет, ни в коем случае! Как можно? Без хозяйки, теперь, когда мы знакомы? – Но это была лишь отговорка и не очень убедительная. Перспектива остаться наедине с ним за городом на даче совсем не прельщала ее. За себя она не боялась, но зачем лезть на рожон, рискуя потерять хорошего друга– И еще. Она чувствовала, что он занимает слишком много места в ее мыслях, волнует воображение своей отдаленной схожестью с Клондайком, а этого надо избегать. Она не торопила события, впереди другие задумки. Правда, очень скоро ей пришлось убедиться, что схожесть эта была только внешней.