Текст книги "История одной зечки и других з/к, з/к, а также некоторых вольняшек"

Автор книги: Екатерина Матвеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 45 страниц)

К зиме пришлось еще раскошелиться на зимнюю обувь. Повезло купить «по случаю», через Надю-маленькую, озверелой дороговизны меховые полусапожки на молнии под названием «румынки». Для начала от цены Надю качнуло в сторону, но, примерив их, она уже не могла отказаться, очень уж ладно сидели меховые «румынки» на ноге.

– Бери, не раздумывай! – тихо увещевала Надя-маленькая. – Импорт, Италия! Где еще такие купишь?

И Надя дрогнула, не выдержала. Наборный каблучок пробил еще одну брешь в сберкнижке. Пришлось отсчитать тысячу сто двадцать рублей! Надя-маленькая по вечерам успевала «халтурить» в каком-то цековском доме на Арбате, в Староконюшенном переулке, и всегда была в курсе последних «криков моды».

– Хозяйка свинья свиньей, но одевается «шикозно», стиляга, модница. Сам где-то в ЦеКа работает, на черной машине вечерами подъезжает, с шофером! А она целый день по магазинам чешет и по телефону треплется. «Биздилюшки» в комиссионках покупает, – придав хорошенькой мордочке таинственное выражение, рассказывала Надя-маленькая. – Она его Зуем зовет, за глаза, конечно. Подружке своей докладывает: «Мой Зуй опять рано приперся».

Несколько раз она приглашала с собой на «халтуру» и Надю-большую.

– Платят, как скажешь, плитка не наша горбатая, а чешская или польская. Знай, ляпай на стену.

И Надя, наверное, пошла бы подработать, но совмещать не получалось. Елизавета Алексеевна дала ей учить с Ритой еще две вещи: Серенаду Векерлина и Перголезе, совсем простенькие вещи, но просила петь по-итальянски.

– Рита поможет выучить, надо немного освободить язык для гласных, – объяснила она тоном, пресекающим всякие возражения, просьбы или сомнения. Как хорошо бы звучали по-русски эти слова:

«Кто хочет купить прелестную птицу жаворонка, который поет с раннего утра до самого вечера?» Рита, добрейшая, милая женщина, с удовольствием вспомнила полузабытые слова, которые когда-то учила, будучи студенткой музыкального училища при консерватории.

– А почему дальше не пошли, в консерваторию? – полюбопытствовала Надя

– Дура потому что! – Замуж выскочила, девку вон родила, не знаю, зачем, вот и вся учеба закончилась. А способности были! Заруби себе на носу: хочешь достичь чего-нибудь в жизни, будь свободной! – Рита улыбнулась и смахнула с ресниц слезы. – Тебе, конечно, нелегко придется, одолеют мужики. Но, ты держись! – с искренним сочувствием сказала она.

– Мне это очень легко! – вздыхая, прошептала Надя и мысленно добавила: «За кого бы я хотела, хоть сейчас, по битому стеклу босыми ногами бежать, его уж нет…»

«ТОПИ КОТЯТ, ПОКА СЛЕПЫЕ» ИНАЧЕ БУДЕТ ПОЗДНО…!

По четвергам муж Риты возвращался домой заполночь, и Рита после занятий усаживала Надю непременно «чаевничать». Надя забегала по дороге на Кировскую за небольшим тортом или пирожными, чтоб не быть «нахлебницей», Рита брала от соседей свою Машутку, и втроем они долго засиживались за чаем.

Иногда Рита была «в ударе» и играла своего любимого Грига, а Надя пела грустные песни Сольвейг, пока не начинали стучать в стену рассерженные соседи.

Потом она летела домой, озираясь по сторонам, пугаясь собственной тени, плохо освещенными улицами Москвы. И не напрасно. Подонки человеческого общества, освобожденные по самой «ГУМанной» амнистии, не все еще вернулись обратно и разгуливали на свободе, особенно свирепствуя в новостроящихся районах. В одну из суббот, подходя к своему подъезду, она увидела мужчину. Он стоял к ней спиной и смотрел в другую сторону. Надя замедлила шаг. Слабый свет одинокой лампочки над дверью подъезда не давал возможности рассмотреть его, но силуэт показался ей знакомым. «Опять Вадим, выяснять отношения», – с досадой поморщилась Надя и потянула на себя ручку двери, надеясь проскочить незамеченной. Но он живо обернулся.

– Девушка, не боитесь ходить без провожатых?

– Володя! – узнала она его, не сразу сообразив, радоваться или «ни к чему».

– Вы не пригласите меня? Я уже давно жду, замерз, как цуцик.

Надя не одобряла такие экспромты «на огонек» и стояла, не зная, что ему ответить. Володя по-своему понял ее замешательство.

– Вы не одна? Вам неудобно?

– Как вы меня нашли? – спросила она в свою очередь, не отвечая на его вопрос.

– Память сердца! – улыбаясь, сказал он.

– А все же? Серьезно?

– Я вас вычислил! Дома все такие одинаковые, что и днем не сразу найдешь, но выручило объявление с оторванным хвостом!

– Вот оно что! А квартира? Как узнали, что меня нет?

– Я, когда вас провожал, посмотрел на дом, в котором окне зажжется свет, то и ваше. А сейчас постучал в дверь, смотрю, никого, значит, там!

– Послушайте! Вы, случайно, не из органов безопасности? Уж очень все ловко у вас, а если б я домой не вернулась?

– Когда-нибудь бы вернулись!

– Ну что с вами делать? – сказала Надя. – Обещайте вести себя прилично, приглашу! – Она уже и сама почувствовала, что озябла.

– А, как это прилично? Я забыл…

– Руки по швам.

– Тяжко! Но попытаюсь!

– Тогда пошли.

– Минутку! – сказал Володя и подошел к машине.

Надя не заметила, что чуть в стороне, у тротуара, стояла его «Победа». Вернулся он со свертком, в котором без труда угадывалась бутылка. Надя нахмурилась и закусила губу. Бес заерзал: «Ха-ха! Сейчас он у нас схлопочет!»

– Что это? – спросила Надя «овечьим» голоском с самым невинным видом.

– Очень вкусный ликер, к чаю. Вы же угостите меня чаем?

Кажется, он догадался по ее глазам, что сейчас последует.

– Я правда замерз, пока ждал вас, – закончил он, виновато оправдываясь.

Ей захотелось отчитать его так, чтоб «зубы запотели», но почему-то не получилось. Все же довольно ядовито прошипела:

– Вы куда собрались, молодой человек? Кому вы вино несете, мне? А ну быстро, махом (чуть не сказала: «на цырлах!») обратно в машину, и чтоб я больше таких подношений от вас не видела!

– Только от меня? – с улыбкой спросил он.

– Ну, пожалуйста, не тратьте время или ступайте пить чай к маме с папой! – Надя огорченно посмотрела ему вслед. «Он меня за гулящую принял, пусть катится ко всем чертям».

Но Володя швырнул сверток в машину и, еще не захлопнув дверь, спросил:

– А конфеты можно?

– Цветы и конфеты разрешаю!

Не очень беспокоилась Надя, приглашая гостя в свое сверхскромное жилище. Ей было все равно, что подумает о ней этот Володя. Она уже успела забыть его милую улыбку и все еще была под впечатлением своего разговора с Ритой: замужество – враг, а неизбежные дети – гибель для женщины, посвятившей себя пению.

– У вас очень уютно! – оказал Володя, когда они зашли в крошечный коридорчик и он помог ей снять пальто, но был награжден таким ироничным взглядом, что осекся и продолжать не рискнул.

– Будет уж вам! Чего тут уютного? Проходите, сейчас чай будем пить.

– И вы одна живете? – спросил он, когда Надя, уже переодетая в гороховое платье, ставшее теперь домашним, вернулась с двумя чайниками в руках. Заварки не пожалела.

– Не одна, а с Богом! – улыбнулась наконец она, сменив гнев на милость.

– И не скучно одной?

– Нет! Я не знаю, что такое «скучно», – ответила Надя, доставая из «антикварного» шкафчика чашки, блюдца и все, что полагалось к столу.

– Вы хотите сказать, что к вам и гости не ходят?

– Какие гости вас интересуют?

– Ну, разумеется, сильный пол!

– Вы первый, если причисляете себя к сильному полу.

– А Вадим?

С ее лица не сходила улыбка, и она весело ответила:

– Вадик пытался выяснять со мной отношения неделю назад, у подъезда, – подчеркнула она, – но недостаточно вежливо, пришлось его слегка огорчить! По-моему, он обиделся.

– Это правда? – заглядывая ей в глаза, живо спросил он и накрыл своей ладонью ее руку на столе.

Лицо Нади вспыхнуло и зарделось обидой. Она резко выдернула свою руку.

– Какое у вас основание не верить мне? – высокомерно произнесла она и поднялась из-за стола.

Вид у Володи был крайне растерянный.

– Потому что если вы сказали правду, то я потерял друга.

«До первой женщины, и вся их дружба врозь!» – сказала Вольтраут, а я ей не поверила тогда».

– Надеюсь, не он посоветовал вам явиться ко мне с бутылкой?

Володя молча допивал свой чай, а она, между прочим, заметила себе, что глаза у него совсем не холодные, как ей показалось сначала, а волосы, подсвеченные оранжевым абажуром, отливают темным золотом. Наконец он допил и поставил свою чашку на блюдце.

– С Вадимом я разберусь… Но пришел я к вам, потому что мне хотелось вас видеть!

– С бутылкой! – ядовито заметила Надя.

Он пропустил ее реплику мимо ушей.

– Когда я увидел вас у Гриши на вечере, – продолжал он задумчиво, не поднимая глаз от стола, – мне показалось, вот та девушка…

– К которой можно зайти запросто с бутылкой, – лихо ввернула Надя.

– Нет, которую я мог бы полюбить, – докончил Володя и, как бы ожидая ответа, прямо взглянул ей в глаза.

Но Надя с ответом не спешила, она молча прислушивалась к себе. Сердце ее забило тревогу: «Зачем? Зачем он так говорит? Ведь я чувствую, что это не просто! Я еще тогда заметила! А мне не надо этого признанья, оно обязывает к ответу, – в полном смятении подумала она. – И самое паршивое, что он мне нравится, я не могу поступить с ним, как с Вадимом или даже с добрым Вальком».

– А когда вы заплакали, тихо и обиженно, мне показалось, что я уже люблю вас…

– Вам показалось! – вкрадчиво сказала она.

– Кто-то сказал, что путь к сердцу мужчины через его желудок. Неверно это! Через жалость и желание защитить обиженную!

– Но я не обиженная! – живо возразила Надя, – И в защите не нуждаюсь!

– Теперь я вижу, что ошибся, а тогда, когда я увидел ваше заплаканное лицо и глаза…

«Надо срочно заканчивать сентименты, а то, чего доброго, разревусь от жалости к самой себе».

– И поэтому решили утешить меня, так? – недобро усмехнувшись, сказала она и опять присела на самый край стула.

– А вот и не угадали! Я ехал и думал, если у вас кто есть, выпьем со счастливчиком за ваше здоровье.

«Вывернулся, как уж между вилами», – эхом отозвался бес.

– А если я одна?

– На это я мало надеялся, но подумал, если мне так посчастливится, тогда выпью с вами на «брудершафт», чтоб называть вас на «ты».

– И обольщать меня ласковыми словами?

– Если вы считаете, что искренние слова могут обольстить вас, тогда…

«Ну, будет! – решила про себя Надя. – Пора и честь знать! Надо повежливее выпроводить его…»

– Оставим брудершафт до следующего раза, – сказала она. – Мне завтра рано вставать, вы уж извините меня!

– Завтра воскресенье, день нерабочий!

– Я еду с первым поездом в Калугу, чтоб успеть завтра же и вернуться.

– Свидание?

– Да, и очень ответственное!

– Жаль, а то я бы мог отвезти вас, но раз свидание, да еще ответственное, тогда я пас. Но брудершафт мне обещан и я жду. Мне трудно называть людей моложе себя на «вы».

– Попытайтесь! – Надя поднялась из-за стола, давая понять, что визит закончен, но догадавшись, что мальчик обижен и уязвлен, на всякий случай, улыбнулась ему, вложив в свою улыбку все свое очарованье.

– Постараюсь! – произнес он, вставая, – И не смотрите на меня с таким ожиданием. Я вас понял, сейчас ухожу!

Надя проводила его до вешалки и ждала, пока он не спеша одевался.

– Вы разрешите еще заглянуть к вам, без бутылки? – шутливо спросил он.

– Не знаю… – неопределенно протянула Надя. Ее не устраивали такие посиделки. «Ни к чему хорошему они не приведут. А то, что в нем бездна обаяния и Бог ведает, какая-то мужская сила, так это «топи котят, пока слепые, едва родившихся на свет», – говорила, в свое время, тетя Маня, а то будет поздно».

Володя почувствовал ее упорное нежелание приглашать к себе и предложил сам:

– Может быть, сходим куда-нибудь?

– Нет, Володя, на «куда-нибудь» у меня нет времени, – честно созналась она.

– А куда бы вы хотели?

О! Это она отлично знала, куда бы ей хотелось:

– В Большой театр!

– В Большой театр? – с недоумением переспросил ее Володя,

– Вы спросили меня, куда бы я хотела? Я ответила. Но это вас ни к чему не обязывает!

– Нет, почему же, – оживился он, – а на какой спектакль?

– На оперу, на любую, даже на «Кармен»!

– Почему даже?

– Я слышала в Большом «Кармен».

– Вы все-таки мне позвоните? Или утеряли мой телефон?

– Нет, не обижайтесь, ни звонить, ни напоминать о себе не стану. Вспомните – адрес известен. Во вторник, в четверг и в субботу я, к сожалению, прихожу после восьми, а то и позже.

Надя уже открыла ему дверь, провожая, когда он остановился и взял ее за руку.

– Ничего я о тебе не знаю! – с сожалением оказал он, слегка притягивая ее к себе. – Девушка-загадка!

– О «вас», пожалуйста, не о «тебе»… я тоже о вас ничего не знаю. Она быстро отдернула руку и отодвинулась от него. – А что вас, собственно, интересует?

– Но вы же все равно не скажете!

– Почему же, скажу!

– Например, с кем у вас свидание в Калуге?

Надя от души рассмеялась. Ей было очень лестно и приятно сознавать, что кого-то может волновать ее свидание.

– К тете я еду, к папиной сестре.

– Вадим сказал, что вы работаете на стройке, но я не поверил!

– Отчего же? К пиратам попал однажды сам Юлий Цезарь! – Последние слова Клондайка…

– Но он бежал, не уплатив выкупа.

– Бог поможет мне – и я сбегу, а выкуп уплачен авансом.

Проводив своего гостя, она быстро расправилась с посудой и села у стола, положив голову на руки. Было о чем задуматься. Рита под большим секретом сказала ей: Елизавета Алексеевна считает, что Надю можно подготовить по вокалу пробоваться сразу в театр, но лучше, чтоб она получила настоящее музыкальное образование. А как просуществовать на стипендию? Что стипендия у нее будет, она не сомневалась, и даже повышенная, иначе за чем учиться? После нового года им обещали повысить расценки – и тогда можно будет прилично зарабатывать, но пока существует глупая система, когда хорошие, добросовестные работницы, а их, в бригаде не больше половины, тащат, как на буксире, лентяек и лодырей, ждать больших заработков не придется. За бездельников заступается государство. Выгнать их с работы не может ни бригадир Аня, ни даже Степан Матвеевич. Они под высокой защитой отдела кадров, а там отвечают одно: учите, перевоспитывайте! Потом она вспомнила Клондайка, потому что помнила о нем всегда, и особенно часто вспоминала тот день, когда она набралась смелости и пришла к нему сама, «без приглашенья». И «дура, набитая опилками», не осталась у него, несмотря на с ума сводящие слова, какие он говорил ей: «Любимая моя, ты сотворила диво дивное, ты открыла для меня целую новую жизнь, ты заставила меня смотреть на события твоими глазами, ты сделала мою судьбу твоей. Теперь мы с тобой единое «Я!» А слова, какими он называл ее: «Любимая моя, желанная моя, моя единственная в мире, моя самая-самая». Никто из этих сыночков никогда не скажет девушкам таких слов, а если и скажут, то не почувствуют. Эти холодные себялюбцы, эгоистичные и избалованные вниманием, сочтут за тяжкий труд слова такие произносить – и так все получат, девушки стали не гордые, сговорчивые, доступные.

В воскресенье, на следующий день, Надя с раннего утра поехала в Калугу навестить Варвару Игнатьевну и вручить подарок к Новому году, большой серый платок из козьего пуха. Одной девушке в бригаде прислали из Мичуринска к зиме пуховый платок, но она, узнав его цену, тут же решила продать и купить себе что-нибудь более модное, чем «старушечий» платок. Надя, вспомнив о тетке в Калуге, заплатила ей пятьсот рублей и теперь, прижимая к груди покупку, с радостной душой неслась но улице Огарева. В этот раз она отлично добралась на автобусе до центра, а оттуда «рукой подать» до дома. Неожиданно тетя Варя встретила ее очень сердечно, прослезилась, заверив в лучших чувствах к ней, называя единственной родней. Где-то на чердаке она отыскала желтый бархатный альбом, и Надя с большим удовольствием еще раз выслушала историю о героизме своих предков. В заключение она строго сказала Наде:

– Гордись родней! Ты не какой-нибудь «Иван, не помнящий родства»! Ты потомок храбрых и достойных людей.

Надя готова была гордиться, но как? Не знала. Рассматривая полузабытые родные лица Алешки, отца, матери и еще каких-то совсем ей не знакомых дядей и тетей, она краем уха слушала жалобы тети на скудную жизнь: с дровами плохо, за хлебом ходить далеко, опоздаешь – белого не купишь, за продуктами очереди, мясо в магазине – кости и пленки, на рынке все дорого. Немногим лучше, чем в войну. «Видимо, – думала Надя, – героические мои дед и отец, защищая родную землю от врагов, не имели возможности защитить ее от кучки проходимцев, разорявших страну изнутри». Жалея от души стареющую тетку, Надя пригласила ее на зиму к себе в Москву.

– Спасибо, родная! – растрогалась до слез Варвара Игнатьевна. – С великой радостью отдохнула бы от дров, керосинок, примусов. Воду из колонки тяжко таскать, зимой все вокруг колонки обмерзает, лед сплошной, то и гляди, грохнешься, костей не соберешь. Мука мученическая! Да ведь растащат дом-то! По досточке разберут и трубу стянут!

Надя тоже расчувствовалась и, уезжая, оставила тетке двести рублей. Варвара Игнатьевна денег брать ни за что не хотела, а потом расплакалась и взяла. Разве могла Надя забыть последнее материнское письмо: «Добрая душа, тетя Варя из Калуги, ходит за мной».

Холодный и бесснежный декабрь в новом доме был не теплее, чем в хлеборезке в Воркуте. Там жарили печки, не жалея угля, а здесь, в квартире на первом этаже, холод гулял со всех концов: из-под двери, из окна, чуть теплые батареи не могли согреть даже такую крошечную квартиру. Кроме того, всегда полупьяные жители не трудились закрывать за собой дверь подъезда. Надя купила рефлектор и включала его, как только переступала порог своего жилища. Она боялась простудиться и заболеть, а значит, пропустить занятия, поэтому не считалась с расходами на электричество и газ.

Во вторник, возвращаясь в половине девятого от Елизаветы Алексеевны, она мечтала забраться скорее в горячую ванну и согреться. Дома сразу же зажгла обе конфорки плиты и поставила чайник. Несмотря на холод, она была в приподнятом настроении. Сегодня в первый раз Елизавета Алексеевна похвалила ее, сказав ей с доброй улыбкой, что чувствует, дело двинулось. Надя возликовала душой и всю дорогу домой мурлыкала себе под нос «Все о тебе».

Уже наливалась в ванну ржавая вода – от новых труб, как ей объяснил сантехник, когда в окно слегка постучали по стеклу. Надя накинула на плечи свой белый платок и открыла дверь.

– Почему не спрашиваете, кто? – сказал, входя, Володя. – Не пугайтесь, я на минуту, билеты привез. В воскресенье пойдем «Иоланту» послушаем.

– Ой – взвизгнула не своим голосом от радости Надя. – Ой! Спасибо!

Она и не надеялась на такую удачу, когда шутя изъявила свое желание. «Иоланта»! Самая красивая опера Чайковского!

– Я бы с удовольствием согласился на самый легкий поцелуй вместо «спасибо», – со смиренным видом, опустив глаза, сказал Володя.

В другой раз Надя вспылила бы, наговорила кучу колючих слов, а то и просто указала на дверь, но сегодня ничто не могло испортить ей настроение, а тем более такой пустяк, сказанный в шутку и не дерзко.

– Что вы оказали? За удовольствие, что я иду с вами в театр, я еще должна вас целовать? – шутя запротестовала она.

– Тогда могу я! – быстро подхватил ее слова Володя. – В благодарность за удовольствие, что вы идете со мной в театр, поцеловать вас!

– Попытайтесь! Я буду сопротивляться! – поддразнила она его и тут же пожалела.

– Хорошо же! Я согласен и на такое! – В узком коридорчике ему ничего не стоило поймать ее и, прижав к вешалке, легко отвести в стороны ее не особенно сопротивляющиеся руки

– Ну что, сдаетесь?

– Нет!

– Смерть или живота?

– Смерть! – засмеялась она, и он поцеловал ее прямо в раскрытые губы, и даже не один раз.

Надя знала прием, как отбиваться от нападения мужчины. В лагере ее научила комендантша Баглючка. Во время войны Баглючка была санитаркой в санитарном поезде, и не раз ей приходилось преодолевать натиск выздоравливающих бойцов, возвращая их снова на больничные койки, пока главврач поезда не вынужден был списать ее за членовредительство. В этом случае она была сама виновата, поэтому не обиделась, а только сказала:

– Мы в расчете! – но потом, движимая непонятным любопытством, разрешила ему еще поцеловать себя и ответила ему на поцелуй, но, заметив, как вспыхнул в его глазах «угрюмый, тусклый огнь желанья» испугалась, что зашла слишком далеко, и с воплем: – «Ой! Ванна!» – бросилась перекрыть краны.

«Скверная и непристойная шутка с моей стороны, – осудила себя Надя, когда он ушел. – Больше этого не повторится!»

Рабочая неделя пролетела, как во сне, вся в ожидании. Однако пришлось разориться на темное платье. Дина Васильевна, чей вкус Надя считала безукоризненным, когда-то наказывала ей: «Нельзя ходить в театр в кричащем, ярком наряде. Это безвкусно и неуважение к артистам. Надо понять, что не ты на сцене, а артист, и на него должно быть обращено внимание зрителей, а не на твое платье!» И вот уже весь аванс с небольшим пошел на черное шерстяное платье. Золотую брошь одолжила Аня.

– Учти, золото настоящее, пятьдесят шестой пробы! Смотри, не потеряй! – предупредила она.

Пришлось для крепости пришить к платью пятью стежками. Аня же и посоветовала подчеркнуть талию лаковым черным поясом от красного платья.

– Тут у тебя на юбке ничего выпустить нельзя? – спросила она.

– Зачем? – удивилась Надя.

– Да хоть чтоб подлиннее чуть! Уж больно ты, Надька…

– Что? Нехорошо? – озабоченно спросила Надя.

– Не то, чтоб нехорошо, а очень уж для мужиков зазывно!

– Ну, знаешь! – возмутилась Надя, – Еще о них я не заботилась!

Всю «Иоланту» она проглядела на сцену, не отрывая глаз. Вместе с народной артисткой она пела про себя:

 
«Чтоб познать красу вселенной,
Рыцарь, мне не нужен свет…»
 

– точно следуя за взмахом дирижерской палочки. Все полтора часа, пока длилась опера, она была на сцене и пела Иоланту. Володя несколько раз с удивлением посматривал на нее, недоумевая: «Неужели можно увлечься так оперой, которая давно завязла в зубах. Одна «Матильда» исполняется чуть ли не в каждом концерте?» – Я едва не задремал! Мог заснуть под колыбельную, с кресла упасть.

Надя еще пела про себя и была в благодушном настроении, поэтому решила, что он шутит, хоть и не совсем умно, но в то же время подумала: «Клондайк никогда бы не сказал так… он готов был часами слушать наши репетиции в вонючей, пропахшей ржавой рыбой столовке, а уж когда пела я…!» Она не раз задумывалась, откуда в Саше Тарасове, охраннике, призванном стеречь «фашистов, контриков, врагов советской власти», а подчас и стрелять в них (попробуй они бежать!), столько чуткого понимания и любви к поэзии, музыке, ко всему красивому, чуть приподнятому над землей. Кто привил ему эти чувства? Дом? Семья? Но теперь, зная его семью, ничего подобного там она не нашла. Может быть, его настоящий отец, расстрелянный по делу Кирова? А скорее всего самородок. Ведь родился же в курино-утиной семье прекрасный лебедь?

– Ну, а еще что бы вы хотели послушать? – спросил Володя, подъезжая к ее дому.

– Все равно! Даже опять «Матильду» могу слушать!

– Фантастика! Я никогда не думал, что можно так самозабвенно слушать музыку, ну прямо как кобра! По-моему, вы даже раскачивались.

– Вам не понравилось! – с сожалением сказала Надя.

– Нет, почему же? Я получал большое удовольствие, глядя на вас…

– Так мало вам надо? – с легкой иронией спросила она.

– Коварный вопрос, сразу не ответишь!

«Далеко идущий разговор, надо сокращаться»! – сказала себе Надя, а ему поспешила оказать:

– Я не тороплюсь выслушать ваш ответ. На досуге подумайте, – и взялась за ручку дверки машины.

– Поехали, проедемся немного?

– На работу завтра.

– Рано еще!

– Ну, если только недалеко… – с сомненьем сказала Надя.

Домой, в холодную квартиру, ей возвращаться не хотелось.

Вдоль шоссе змеилась веретеном поземка. Не такая холодная, не такая колючая, как «там», но все же настоящая. «Интересно, какая «там» зима в этом году? Кто возит хлеб с города? И кто вместо нас теперь в хлеборезке? Увидеть бы моих девушек, сказать им: житье-бытье на воле тоже не сахарное для работяг. Только думаешь: вроде свободная! Надоели злые, вороватые плиточницы. Тащат все, что можно унести. Из всей бригады три-четыре порядочные женщины. И разговоры их надоели до тошноты. Все о своих мужиках толкуют. Такие-сякие. Пьяницы, драчуны, дебоширы. Женщины приходят на работу, пряча под косынками подбитые глаза, разбитые губы.

«Какого лешего вы держитесь за них? – зло спрашивала Надя.

«Ишь, умная нашлась, попробуй, проживи одна! А если дети?»

– Вы что приумолкли, Наденька? Как ваша поездка в Калугу? – спросил Володя, заметив, что она сидит, не двигаясь, уставившись на дорогу.

– Без радости!

– Что так?

– Так уж! Тяжело живут наши люди в провинции, особенно пожилые…

– Да! Пожилым и старым везде плохо!

«Ну, твоим-то мамочке и папочке не худо! – но промолчала. – Молчанье – золото!»

– А вот и поворот к нам на дачу, – он притормозил. – Поехали?

– Что вы, поздно уже!

– А мы недолго, выпьем кофе по чашке и обратно! Мне тоже завтра рано надо.

– У вас там не холодно? – Надя поежилась и поджала под себя озябшие ноги.

– Нет, не должно быть. Отец с мамой были вчера и только вернулись.

Пока Надя обдумывала, прилично ли ей ехать в поздний час на незнакомую дачу, он уже, посигналив у ворот, остановил машину.

«Значит, кто-то есть, – с досадой подумала Надя, – Зря потащилась…»

– Кто там у вас?

– Никого, это Лаврик, наш сторож.

Надя притихла, ей стало не по себе. Вспомнились дачи «бойцов наркомвнудела» в Малаховке, тоже со сторожами, скрытые от людских глаз зелеными сплошными двухметровыми заборами.

Большая двухэтажная дача по сравнению с теткиным домом в Калуге показалась ей дворцом. Дорожки тщательно расчищены, а у входа в дом большая елка, завернутая в рогожу.

«К Новому году», – догадалась она.

– Это отец упражнялся! – заметил Володя, увидев, чистые от снега, дорожки.

Сторож, не то сонный, не то пьяный, не глядя ни на кого, открыл дачу, отдал Володе ключи и убрался куда-то вглубь сада.

– Пошли! – пропуская Надю вперед, сказал Володя. – Лаврик говорит, мои недавно отбыли, значит, тепло.

Дача и внутри была шикарной. Комната, куда прошла она, больше, чем вся ее квартира. Полы под ковром паркетные, и камин. Камин она видела только на картинке, на нотах старинного романса: «Ты сидишь у камина и смотришь с тоской», да еще в Эрмитаже. Но Надя головой вертеть не стала и чужое достояние рассматривать не захотела. «На чужой каравай рот не разевай!». Села прямо на кушетке, нос задрала, как королева на троне. «Нищие, но гордые, с тем возьмите!»

– Сейчас я вам музыку включу, чтоб не скучали, – сказал Володя и пошел варить кофе.

Джаз играл что-то очень знакомое, но что? Никак не могла вспомнить! Вскоре он вернулся с кофейником, чашки из буфета достал, веселый и довольный, как всегда.

«Ишь, возрадовался на отцовской даче гулять, а сам-то по себе кто?» И тут же бес: «Спроси-ка его, скольких он сюда подружек водил в родительское отсутствие?» Но смолчала. «Нехорошо прийти в гости и хозяев охаивать».

Володя с милой, добродушной улыбкой прицелился налить ей в чашку кофе. Надя быстро прикрыла чашку рукой.

– Я кофе не пью.

– Как? – поразился он. – Неужели?

– Так! Не пью и все тут!

– А чай? Пойду заварю!

– Не беспокойтесь, прошу вас! Я просто посижу и постараюсь вспомнить, что это играет джаз. Знакомое. – И тотчас вспомнила.

– Не старайтесь! Вы этого не знаете! Это не Матильда!

– А вот и знаю! – воскликнула Надя. – Это «Серенада Солнечной долины»!

Володя посмотрел на нее пристально, скрывая удивление, и задумчиво спросил, совсем как Вадим:

– Откуда вы такая, Надя?

А она и в самом деле вспомнила: война на исходе, малаховский летний кинотеатр открыт, идет американский кинофильм. Музыка, много музыки! Мальчишки насвистывают: «Чатануга-чу-чу». Девушки поют: «Мне декабрь кажется маем».

Он достал из буфета знакомую бутылку с ликером.

– Вот ваш отвергнутый «Бенедиктин». Попробуйте с кофе! Мне ведь обещан «брудершафт».

С Надиного лица не сходила вежливая полуулыбка. «Если только он думает напоить меня этим зельем, то дурак, а протянет руки, схлопочет «звонкого леща»! Но Володя сидел смирно и ожидающе посматривал на Надю. Ликер «Бенедиктин» был действительно вкусный и тягучий. Она отпила глоток, поставила рюмку на стол и сказала:

– Теперь вы можете называть меня на «ты», и я вас тоже.

– Нет! Ничего подобного! Брудершафт – это своего рода побратимство. Надо выполнить ритуал, а иначе он не действует. Вы меня удивляете, и все больше с каждым разом.

– Рада слышать! – холодно произнесла она, кивнув головой.

– Весь мир знает, как пьют на брудершафт, а вы нет!

– Нет, не знаю! Это большой пробел в образовании?

– Ну знаете… – пожал плечами Володя. – Есть вещи, которые…

Надя не дала ему договорить:

– А вам известно, что такое «белла каландрина?»

– Первый раз слышу! Что это?

– Это по-итальянски прекрасный жаворонок. Видите, оказывается, нельзя объять необъятное.

Она хорошо знала, когда и как пьют на брудершафт, но у нее возникло желание подурачить его слегка. Она понимала, что ему очень хотелось поцеловать ее, потискать, а то, чего доброго, и больше, «смотри в оба, не ходи босой», для этого и заманил ее сюда. Но всяк сверчок знай шесток!

– Так как же брудершафт?

Надя поднялась с кушетки:

– Обязательно! Когда-нибудь в следующий раз! Проводите меня!

– Нет уж, нет уж! Мне обещано! – запротестовал он.

– Я вам разрешила называть меня на «ты», чего же еще? И не старайтесь уподобиться животному, которое кладет ноги на стол, когда его сажают за стол! – улыбаясь, сказала Надя, но почувствовала себя на пределе, с бесом, готовым сорваться.

– Нет, уподоблюсь свинье и буду ею назло! Раз меня так жестоко обманули.

Надя хотела рассердиться, но не смогла, а рассмеялась, очень уж похоже на пережитое ею «там», в хлеборезке. «Балованные мальчики, не знающие отказа у девочек. Как смешно и досадно на вас смотреть! И как приятно щелкать вас по носу!»

– Хорошо! – сказала она направляясь к двери, – Я и сама дорогу найду.

– Что ты, Надя! Я пошутил, сейчас поедем! Извини, мне так интересно с тобой….

Этой же ночью ей приснился сон. Она увидела себя и Клондайка. Оба они, взявшись за руки, бежали босиком по тундре. Снег проваливался под их ногами, и Надя знала, что очень холодно, но мороза они не чувствовали. Они бежали, надеясь скрыться от преследователей. Кто их преследовал, ей было неизвестно, она подозревала, что это мог быть только опер Горохов или отчим Клондайка. Где-то впереди был дом тети Вари, и если они успели бы добраться туда, то были б спасены. Внезапно она заметила, что бежит одна и, обернувшись назад, увидела, что Клондайк упал и встать не может. Он повернул к ней смертельно бледное лицо и, приподнимаясь на локте, крикнул: