Текст книги "История одной зечки и других з/к, з/к, а также некоторых вольняшек"

Автор книги: Екатерина Матвеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 45 страниц)

– А я тебе говорю, были у нас немцы, полно их было, всякие «фольксдойчи», «рейхсдойчи». Им Советы разрешили, кто хочет, может в Рейх убираться. Помню, приехала из Германии комиссия, на вилле разместились, самой шикарной во Львове. «Француска» называлась, «Французская» – по-нашему будет. Сразу и флаг свой повесили. Я, между прочим, и Шлеггера-то самого помню, он с этой комиссией приехал. Высокий, тощий такой, как ботян.

– Кто? – не поняла Надя.

– Ботян, аист по-нашему. Пошли тогда у нас по ресторанам танцы-шманцы, музыка всю ночь. Тут его Анька быстренько охомутала, она тогда гарненька была, а потом с ним, как его жена, в Рейх и смоталась.

– А ты, Паша, кто по нации, не украинка?

– Нет, кацапка, всю жизнь нас там кацапищами называли, русская я.

– А как туда, на Украину, во Львов попала?

– Львов – город всех мастей: и русских, и украинцев, и молдован, и румын. Евреев полно, венгров, немцев, кого захочешь, – засмеялась тихонько Паша. – Ох, и красивый же Львов! Костел какой! Театр! Немцы его Лембергом звали, на свой лад. Рестораны какие! Одно слово – Европа!

– Значит, все же ее в Германии арестовали, она правду говорила. Ну, а при чем тут наши «прихвостни»?

– Вот ты слушай! – Паша, забыв об осторожности, пересела с кровати на стул, ближе к Надиному лицу, и, пылая возмущением, гневом и ненавистью, продолжала вспоминать: – Летом сорок первого года ОУНовцы… знаешь, кто они?

– Нет, – поддавшись Пашиному настроению, тревожным шепотом ответила Надя.

– Это украинские националисты, во Львове объявили свое государство. Мы все – русские, поляки, евреи – перетрусили, ну, думаем, конец нам, вырежут всех. А немцы-то взяли и их главарей всех поарестовали, и Степана Бандеру, и Мельника, и еще каких-то» там…

– Так против кого они, эти ОУНовцы, шли?

– Против всех! И Советов, и немцев. За свободную Украину! Самостийники!

– А! Знаю! «Хлопци, пидемо, боротися будемо за Украину, за ридни права!»

– Вот, вот! Они самые, знаешь их! А в сорок-то четвертом, когда советские немцам хвосты поприжали, так они всех повыпустили: и Бандеру, и Мельника, чтобы против Советов им помогали, и даже специальный батальон образовали, вернее, дивизию СС «Галичина».

– А! Вот почему нашему Черному Ужасу так не по вкусу пришлась песня, помнишь, на концерте: «Зажурились галичанки, тай на тую змину!» Что ж, понять их можно, за свое дрались!

– Так! Если бы не зверствовали! А то НКВДэшники придут – жгут, палят, расстреливают. ОУНовцы приходят по ночам – то же самое, немцы того хлеще, всех подряд! Да все по простым, по беззащитным, вот беда! Но ты дальше слушай! Как немцы нас в начале войны, заняли, – глядь, и Выдра тут как тут, с немцами прискакала.

– Какой же ей смысл был обратно из Германии возвращаться? У нее там муж был, – все еще в глубоком сомнении спросила Надя. – Она мне говорила, что была с ним в Париже, в Италии, в Берлине…

– Это наверное даже! Да все дело в том, что у нее любовник был во Львове, еще с гимназии. Все львовские девицы и дамочки по нему разум теряли, а достался он одной Анне Вейгоце, из-за него она и во Львов с немцами вернулась. А он бандит! Красивый, сатана! Ни одна перед ним устоять не могла.

– Бандит?! Валин возлюбленный! И она его любила? – спросила Надя. Ее больше всего поразило, что Валя, холодная, рассудительная Валя, могла испытывать те же чувства любви, как и она!

– Любила? С ума сходила! Василием его звали, по кличке «Козырной», «Козырной Туз». Ох и красив, каналья! Глазищи огневые, кудри черные до плеч, не хуже твоих, румянец во всю щеку…

– Не люблю черных, с темными глазами, сама такая, – нахмурилась Надя, пресекая всякие описания мужских красот, потому что была уверена, у нее был эталон мужчины – Клондайк! Ни с кем не сравнимый, единственный!

– Да мне, как говорят поляки, «шистко едно», я не к тому. Зверь он был, а не человек. Знали их во Львове чуть не через одного, и они всех знали. Вот и стали сводить счеты, у кого родня в Красной Армии, кто с Советами ушел, кто еврей или еврейка, не щадили никого, особо почему-то преследовали комсомольцев. Ну, тебе скажу! Хуже немцев были. Ни старых, ни детей, никого не щадили. На кого Выдра пальцем укажет – того к стенке!

Слушала Надя, раскрыв рот от изумления, как рассказ о ком-то совсем ей не знакомом человеке, никак не связывая Валю с этой Анной Вейгоцей, страшной и злобной женщиной. Паша догадалась, какое сомнение одолевает Надю: «не ошиблась ли она!», и поэтому с еще большим жаром доказывала свое.

– Ты не смотри, что она в лагере такая занюханная была, приубожилась! Ты бы ее в то время посмотрела! С немцами на машинах раскатывала, переводчицей у них работала, на всех допросах присутствовала, ни один без нее не обходился. Боялись ее больше головорезов из СС «Галиции» или «Нахтигальских» сорванцов. А по ночам со своим Козырным Тузом в ресторане «Бристоль», что около оперного театра, отплясывала. Тогда ей немцы и кожу ее змеиную помогли заменить, гадине, на Валивольтраут Шлеггер фон Нейштадт.

– А ты почем знаешь про рестораны? – попыталась обуздать Надя взбесившуюся от злобы, как ей думалось, Пашку.

– Сестра моя в то время там посудомойкой работала, нас с матерью подкармливала, так рассказывала; – «Целым рестораном немцы за ее здоровье шампанское пили. До одури орали «зиг хайль, мадам фон Нейштадт!». Уж порезвились…

Пашка умолкла, задумчиво перебирая конец своей толстенной косы, потом закинула через плечо за спину косу и продолжала:

– В сорок четвертом, Красная Армия снова захватила Львов, ОУНовцы в Карпатах попрятались, однако не разбежались, как многие рассчитывали, а быстрехонько собрали новую армию – УПА, и все, кто с немцами сотрудничал, примкнули к ним. И Козырной туда же! Он было и в СС «Галицию» приткнулся и в ОУН пристроился, да не задержался. Были там, конечно и бандюги, где их не бывает? Да видно, он изо всех бандюгов бандит был. Поговаривали тогда, что Тур его самолично чуть не расстрелял за грабежи да убийства населения. Где-то в лесах за Старым Самбором его видали…

– Наши чуть не расстреляли? Тур это наш?

– Зачем ваши? Тур это командующий УПА, кличка Романа Шухевича. Еще его генералом Тарасом звали…

– А что такое УПА?

– УПА это как раз то, за что здешние почикайки срока похватали: «Украинская повстанческая армия».

– Не пойму я, а причем здесь Вольтраут? Она-то в Германии была! Откуда ее и арестовали!

– Это точно! Жареным запахло – так она с немцами в Рейх драпанула, только взяли-то ее не в Германии. Зырька говорила, – она врать не станет, – знаешь Зырьку, в хоре у вас пела?

– Знаю, знаю! – поспешила заверить ее Надя.

– Она эту суку на дух не переваривает, говорит, что из-за таких, как эта гадина и ее уголовник, всех бандеровцев бандитами зовут. Так вот, Зырька наша, львовская, в Университете училась, она мне сама говорила, что Выдра сбежала в Австрию, в Лиенц… сдается мне Оберостеррейх.

– В Линц? Где это?

– Не Линц, а Лиенц! Линц тоже такой город есть, на Дунае стоит и тоже в Австрии, а это Лиенц, на реке Драу.

– Чего ее туда занесло?

– Она у генерала Доманова в Казачьем корпусе переводчицей была. Думала, небось, с казаками в Америку иль в Англию протыриться, а как к Союзникам попала, верно, что сама не рада была.

– Путаешь ты все, Пашка! – не выдержала наконец Надя, – Наши ее судили. Пятьдесят восьмая статья у нее, первый пункт «б»! Я точно знаю…

– И я знаю! Их в конце мая сорок пятого англичане в Юденбурге Советам передали, под охраной, из рук в руки. Весь Казачий корпус – и атамана Краснова, и Доманова, и Шкуро!

«Подлая нация»! – Так вот откуда у нее такая ненависть к англичанам!

– Надо думать! – согласилась Пашка.

– И об этих генералах я тоже слышала, помню. Предатели они. Повесили их – и атамана Краснова, деда нашей Мери Красновой, и Шкуро…

Неожиданно Пашка рассердилась:

– Никакой он не предатель! Не хотел ваших коммунистов у власти, кому они снились!

– Не хотел? А у нас народ и партия едины! У нас каждый гражданин коммунист, комсомолец, пионер и октябренок! Если уж совсем никчемный, тогда не возьмут…

– Так, так, – с улыбкой согласилась Пашка, – С самой люльки, с пеленок, по дороге в коммунизм шагаете! И, внезапно рассвирепев, злобно сказала: – А вот Андрей Григорьевич Шкуро не пошел с вами. Ему не по пути, нельзя было! Его англичане в революцию своим орденом «Бани» наградили. Понадеялся на них, да промахнулся.

– Все это тебе Зырька сказала? А откуда она знает? Откуда ей известно? – с сомнением спросила Надя.

– Парень у нее знакомый был, во Львов пробрался, к Зырьке повидаться, а от нее выходил и прямо в руки смершевцам попал. Расстреляли, Зырька говорит, пытали зверски!

– Не надо про это! – вздрогнув попросила Надя. – Ты-то откуда все узнала? И про Выдру, и про Козырного?

– Говорю, значит знаю! А Зырька кое-чего и побольше знает! – Дальше, осторожная Пашка не стала углубляться в «политику». Работой дорожила. Знала: уши у опера повсюду. – Ладно, пошла я, – сказала она, поднимаясь со стула. – Скоро подъем. Всего тебе!

В дверях Пашка внезапно остановилась и обернулась.

– А знаешь, чего я вспомнила? Года два или поболее того, Марийка Остапенко мне говорила, их на рентген в ОЛП на шахту Капитальную (Шахта Капитальная или 1-я Капитальная – одна из первых шахт Воркуты.) водили. Под вахтой долго держали, не хотели в мужскую зону пускать, так она там Козырного Туза видела. Он-то ее не знает, а она его сразу узнала, хоть похудел, гад. Их тогда Рыжий водил, а он на Марийку всегда посматривал. Марийка его спросила: «А кто этот чернявый, на брата моего похож», сбрехнули Рыжему. Тот взял и на вахте спросил: «Почему у вас зеки без конвоя гуляют?» А ему ответили: «Это у нас вольный бригадир вскрышной бригады». Марийка пришла и Анке сказала: «Видела Козырного». Марийка тоже львовская. А твоя сучка ей говорит: «Обозналась ты, быть этого не может. Его немцы расстреляли». Марийка так и села. «Ты кому брешешь? Какие немцы, он им верой и правдой служил!» Только я думаю, опер не за то на нее взъелся! Кто-то ему стукнул, что она не Шлеггер, а Вейгоца! Дневальная опера как-то говорила, что опер и Корнеев с бандами в Карпатах воевали, может, и слышали о ней. Вот и избавился поскорее, на этап. А что ей сделаешь? Вышка у нее! А расстрелы тогда были отменены. Ну! Всего тебе! Завтра зашагаешь!

– И тебе, Паша, желаю освободиться пораньше и к своему ребенку… Мальчик у тебя?

– Дочушка! Да пригожая! Красавица, в этом году в школу пойдет!

– С кем она?

– С мамой моей.

– А немец твой?

– Убили его, хороший Гансхен был, у нас таких не бывает, – с сожалением сказала Паша.

– Бывают! И получше бывают!

Днем она еще кое-как могла держать себя, но ночью, когда наступала тишина, не бегали нянечки и сестры, не гремела ведрами тетя Настя, Надю охватывали, как клещами, страх и отчаяние. Страх за то, что, получив свободу, она не чувствовала себя счастливой. Горечь потери потраченных лет, разочарование в идеалах, веры в счастливое будущее, и самая главная потеря – ее любовь – Клондайк, наполняли душу отчаянием.

«Тот мрачный опыт, которым я обогатилась за эти годы, не даст мне никогда уже больше быть такой, какой я была. В самые светлые минуты моей жизни, если они и выпадут на мою долю, я буду помнить о вас, черные тучи зечек под вахтой в дождь, мороз и в пургу, на дне котлована в Безымянском карьере, растерзанную Асю, Бируте, длинную прядь огненно-медных волос, прилипшую к доскам топчана, одинокий силуэт на свежевыпавшем снегу безжизненной тундры.

Господь сохранил мне жизнь, я прошла через все испытания, не уронив себя, и все еще молодая, но сердцем чувствую, не для того, чтоб позабыв о прошлом, беспечно наслаждаться своей «воробьиной» свободой, а чтоб не забыть, не похоронить, и, при случае, всегда и везде донести до людей, о том, что видела, что знаю, через что прошла сама.

В ПУТИ К «ВОРОБЬИНОЙ» СВОБОДЕ

Свободно рабскую

Судьбу неси; тогда рабом

Не будешь ты.

Менандр

Макака Чекистка, с торжественным выражением лица, подала Наде бумагу, где несколькими строчками ей сообщалось о том, что заседание коллегии Верховного Суда Союза ССР пересмотрело приговор Люберецкого суда, отменило его по вновь открывшимся обстоятельствам, и делопроизводством прекратило за неимением состава преступления.

Маленькая бумажка, меньше половинки листка из школьной тетрадки, таила в себе целый огромный мир. Свободу!

Это был тот самый документ, о котором ей говорил Клондайк. Теперь его не было, была только «воробьиная свобода». Она перелетела из маленькой клетки в большой вольер.

Удивленно, с недоумением смотрели провожавшие ее зечки, как равнодушно она согнула вдвое драгоценный листок и небрежно засунула в карман, без тени улыбки в запавших глазах и осунувшемся лице, она попрощалась, с дорогими ей, зечками, не испытывая никаких чувств, кроме тоски и одиночества. Не было на свете друга, кто бы искренне порадовался за нее, так думалось ей, прощалась с лагпунктом «2-й Кирпичный завод» Речлага, где отбыла она ни больше ни меньше как четыре года восемь месяцев, «ни за что ни про что»!

Первого, кого встретила Надя, перешагнув за вахту, был Валек. Смущенно улыбаясь, он подошел к ней и взял из ее рук чемоданчик с пожитками.

– Я тут случайно, вот! – начал оправдываться Валек. – Подумал, может, в город тебя забросить? Машина вот! Готова!

Стоял Валек спозаранку, рискуя навлечь на себя гнев начальства, в новой гимнастерке с чисто выбритым лицом, ждал… И Надя догадалась: «Не случайно».

– Спасибо, Валек, – стараясь удержать слезы, прошептала она.

Тундра за эти несколько дней совсем освободилась от снега, и ничто не напоминало о недавнем снегопаде и морозах. Не теряя ни минуты драгоценного тепла, уже зазеленела мелкая поросль травы, а солнце светило так ярко и приветливо грело, как будто хотело оставить по себе приятную память о Заполярье.

– Остановись здесь, Валек, – попросила Надя.

Около того места, где они увидели распростертого Клондайка, оба сошли с машины и молча постояли. Напрасно всматривалась в землю Надя в надежде отыскать хоть признак крови или какое-либо напоминание о нем. Ничего! Мелкая, густая, как щетина, трава уже пробивалась из земли. «Может, политая его кровью». – Она стиснула зубы и поспешила вернуться к машине.

– Поехали, Валек!

– А знаешь! Я тогда его сразу узнал, не хотел тебя пугать. Ребята мне сказали, оружье у него забрали и документы.

– Кто это был? – застонала Надя.

– Ищут! Уголовников полно освободилось, но поймают обязательно, – заверил ее Валек.

– На пекарню проститься бы заехать.

– А там новые все. Китаец в городе комнату получил, а остальных на шахту отправили.

– За что?

– Да вроде говорили, оттуда пришли… эти… Не повезло Тарасову, только новые лычки прицепил, поздравляли к Первому мая.

– Замолчи! – в отчаянии воскликнула Надя. – Не хочу! Не надо! – и выдержала, не разревелась.

– Куда ты теперь? – через некоторое время спросил Валек.

– Домой, к себе…

– Адрес оставь, напиши, где будешь. Лады?

Так далеко от города всегда казался ей кирпичный завод, и тогда, когда она ехала в одном автобусе с Клондайком, вдоволь успела насмотреться на его оживленное лицо и сияющие глаза. Но доехали очень быстро. Валек подрулил к самому вокзалу.

– Ты тут, в машине посиди, я сбегаю, уточню, когда поезд на Москву. Не то 17.45, не то 17.30, – сказал Валек.

Надя с удовольствием осталась в кабине. Ей совсем не хотелось идти, толкаться у вокзальной кассы, где стояли кучками молодые, с вороватыми, наглыми глазами, парни.

– Давай скорее документы, справку об освобождении, – сказал, подбегая к машине, Валек.

– Зачем? Я сама билет возьму! – попробовала протестовать Надя.

– Быстро сюда давай! Там кассирша знакомая. На этот раз Валек пропал надолго, а когда вернулся, скомандовал:

– Давай сюда манатки, пошли, скоро поезд. Семнадцать тридцать – московский. Воркута – Москва, пятьдесят второй.

– А билет? – заволновалась она.

– Держи свой билет, справки, и все твои «пионерские атрибуты».

– Подожди, Валек! Возьми деньги за билет, – засуетилась Надя, подавая ему деньги.

– Не возьму, нипочем не возьму, не суй! – и отпрыгнул, когда Надя попыталась затолкнуть ему деньги в карман гимнастерки.

На перроне сновали десятка три людей, не больше. В основном все военные, полярные летчики, провожавшие кого-то, штатских мало, и те женщины. Подошли к двенадцатому вагону. «Мягкий» – написано в углу, где вход.

– Зачем мягкий, я же хотела простой.

– Садись! Не было простых, одни непростые, – Валек протянул проводнице билет.

– Кто из вас отправляется? – с подозрением оглядела проводница по очереди обоих.

– Вот сестра моя, вы уж позаботьтесь о ней, – весело сказал Валек.

– Оно и видно, что сестра! – хитро улыбнулась ему проводница. – Брательник нашелся!

В вагоне ковры на полу, неяркое, мягкое освещение и тишина показались им обоим неслыханной роскошью.

– Ух ты! – заметно оробел Валек. Проводив Надю до купе, он постеснялся войти в него, боясь запачкать ковры.

– Я пойду, пожалуй! Ты вот что, адресок оставь!

Писать было не на чем, и она достала старый конверт, оторвав от него обратный адрес.

– Вот читай: «Московская область, Ухтомский район, пос. Малаховка, ул. Тургеневская, дом 17».

– Это я запомню, – сказал Валек, запихивая клочок конверта в карман. Ну, прощай или до свидания, скоро увидимся. Я ведь тоже отсюда днями слиняю. Пойду в отпуск и рассчитаюсь.

– Чего так? – удивилась Надя.

– А! Не хочу! Я думал, тут и правда преступники, враги, а выходит, – понизил голос Валек, – преступники-то на воле. Повыпускали их, к своим поедут. А тут девки одни несчастные, половина деревенских, вроде наших, смотреть на них – и то заболеешь!

– Спасибо, Валек! – растроганно сказала Надя и поцеловала в обе щеки обомлевшего от неожиданности Валька. – Я помню, что у тебя в долгу, увидимся…

– И-и! – свистнул Валек. – Не говори, обижусь! – и быстро зашагал к выходу.

«Если подойдет к окну – увидимся, нет, значит, не увидимся», – загадала она. Валек пошел вдоль вагона и остановился у окна, где стояла Надя.

– До свиданья, Валек, спасибо тебе! – прошептала Надя. Все равно он не услышал бы.

Валек снял кепку и помахал ей. Его мягкие русые волосы поднялись и зашевелились от ветра. Наде показалось, что в глазах у него стояли слезы, а возможно, это были ее слезы, сквозь которые она прощалась с Воркутой. Валек повернулся и пошел к двери вокзала, где была надпись «Выход в город». Проводив взглядом Валька и пожелав ему много счастья и радости в жизни, она вернулась в купе и села на свое место внизу. Вагон постепенно заполнялся. По коридору шли, разговаривая и смеясь, люди. В чуть приоткрытую дверь просунулась женщина.

– Это какое купе, шестое? – спросила она и, не дожидаясь ответа, сказала кому-то за своей спиной: – Саша! Вот наше купе!

При слове «Саша» душа Надина встрепенулась: кто-то носил это имя! Женщина дружески улыбнулась Наде.

– Будем соседями! – сказал невысокий брюнет в летной форме с погонами майора и пропустил женщину вперед. – Вот наши места, Лёлечка!

Надя еще взглянула на свою соседку, потому что не могла не взглянуть. Эти голубые, чуть навыкате, глаза и нос, слегка вздернутый на самом кончике, а главное, голос были ей знакомы. Но кто это? Она вспомнить не могла.

– Вы одна? – спросила женщина, и Надя еще раз убедилась – голос этот она слышала раньше.

– Да, одна!

– Хорошо бы никого больше не посадили, – обращаясь к летчику, капризно произнесла женщина.

– Уже и не посадят, через минуту тронемся, – взглянув на часы, успокоил он ее.

Она уселась напротив Нади, стала доставать из сумки разную снедь и ставить на стол, время от времени взглядывая и улыбаясь ей.

– Я пойду покурю в коридор, не возражаешь?

– Ступай, Саша, я пока переоденусь!

Как только за ним закрылась дверь, женщина встала и заперла ее, потом быстро села рядом с Надей.

– Я сразу догадалась, что ты меня узнала. Когда ты освободилась? – спросила она.

И Надя действительно узнала ее, несмотря на золотые часы, пальцы рук, унизанные кольцами, прическу и духи «Красная Москва». Вспомнила! Это же Лысая, ее глаза, ее нос, ее пухлые, алые губы. Только не было тогда этих красивых каштановых кудрей.

– Сегодня, три часа назад, а ты?

– Я давно, уже два года. Ты молодец! Я боялась, что узнала меня и полезешь с расспросами! Чего доброго, скажешь «Лысая», по старой памяти.

Надя вспомнила, что не знает ее имени, помнит только «Лысая», и все.

– Ты и виду не показывай, что знаешь меня. Он ведь моего «революционного прошлого» не знает, сказала Лысая. – Куда ты теперь?

– Домой, а вы?

– Мы в Гагры, в санаторий РККА.

«Нигде ворью такой лафы нет, как у нас», – вспомнила Надя изречение Светки Корытной.

– А где подружки твои – Манька Лошадь, Амурка, Пионерка?

Лысая пожала плечами:

– Точно не знаю. Говорили, вроде Маньку на «капиталке» ссученные в карты проиграли, порезали. Амурка – в Сивой Маске, а Пионерка… Да на черта они мне сдались! – резко возмутилась она, и лицо ее, такое безмятежное и добродушное минуту назад, стало таким, как помнила его Надя, сражаясь за Космополиткины туфли.

– У меня теперь другое общество, другие знакомые. Ты смотри не проговорись! – приказала Наде. – А про сифилис мой Манька со злости тогда наболтала. Нет у меня ничего и не было. Поняла?

Но Надя и в мыслях не допускала «открыть глаза» этому славному парню, с таким дорогим ей именем. «Жаль, если не наврала Манька Лошадь, будет бегать по врачам ни в чем не повинный летчик», – пожалела Надя.

Дверь подергали, и Лысая поспешила открыть.

– Что это вы, девушки, заперлись?

– Да вот соседка моя переодеться хотела, – живо нашлась Лысая.

– Ах, пардон, пардон, я выйду, – извинился летчик.

– Нет, нет! – поспешно поднялась Надя. – Я уже переоделась… Пойду у окна постою. Ей и правда хотелось не пропустить, увидеть, как покажутся первые деревья, которых она не видела так давно. Допоздна простояла у окна и прозевала. Вышел из купе летчик и пригласил Надю.

– Там Лёлечка вас закусить приглашает, – любезно улыбнулся он.

– Спасибо, я не хочу, – отказалась она, хотя уже давно намеревалась спросить, в каком вагоне ресторан.

– Нет уж, не обижайте нас! – И, решительно взял ее за локоть. Пришлось пойти, ломаться нехорошо.

– Ты с нами местами не поменяешься? – игриво поблескивая глазами, спросила Лысая. – Сама понимаешь, дело семейное!

– Конечно, конечно, сказала Надя. – Мне все равно. Я люблю на верхних местах.

– Это смотря в каких вагонах, пряча усмешку, сказала Лысая, видимо, вспомнив этап в Воркуту!

– Вот и отлично! – весело сказал летчик и откупорил бутылку со смешным названием «Спотыкач».

– Извините, я не пью, – сразу предупредила Надя.

– Это почему же? – удивился летчик.

– Голос берегу, учиться в консерваторию еду…

– А! – с уважением посмотрел на нее летчик.

– И не приставай в таком случае, – поддержала Лысая.

Посидев немного, Надя, сдерживая свой аппетит, позволила себе съесть яйцо и небольшой кусочек курицы, хотя могла бы и больше, но стеснялась. Хотелось скорее постоять в коридоре у окна, а если не занято откидное место, то и сесть. Уже выбежали навстречу поезду острые, как веретена, ели, а на следующее утро где-то под Абезью или подальше – и совсем высокие, настоящие, таежные. Абезь, Инта, Ухта, все знакомые названия. Где-то тут, совсем рядом, за стеной из елей и сосен, протянулись километры колючей проволоки, за которой все еще томились ее вчерашние знакомые зечки: Антонина Коза, учительница Зубстантив, собирательница местного фольклора Наташа Лебедева… «Как же мне теперь жить? – опять задавала сама себе без конца один и тот же вопрос Надя. – В стране, где у власти преступники, при которых всему уголовному миру живется вольготно. И кто скажет мне теперь, что молчаливые свидетели арестов невинных людей – порядочнее и честней, чем воровка Манька Лошадь? А те, кто измышлял клеветнические доносы, кто давал им ход, выступал свидетелем на процессах, обвиняя в несуществующих грехах, кто пытал и расстреливал, чем лучше бандита Бори Ремизова? А те, кто в порыве квасного патриотизма кричал на всех перекрестках: «Смерть врагам народа!» и спешил занять их еще не остывшие квартиры и места? Разве они лучше, чем урки? Как встречусь я с ними, теперь, когда мне открылась великая правда, поразив мой мозг «антисоветчиной»? Осмелюсь ли при случае сказать: «Вы все знали и не могли не знать, но вам было удобно получать из преступных рук земные блага»! Счастье ваше – умер тиран, а то и до вас добрались бы щупальца гигантского спрута. Земля наша большая, сколько еще лагерей можно было бы построить! Но, «так не будет, потому что не может быть», – сказал ей Клондайк, и не я, жалкая зечка, вынесу вам приговор, – вас осудят ваши же дети, для сомнительного блага которых, вы подличали, доносили, предавая друг друга и прятались за портреты вождей».

Рассвет третьего утра Надя встретила все у того же окна, на откидном сиденье. В прозрачной дымке занимающегося дня, она увидела, как навстречу ей побежали, чуть начинающие распускаться березки, свежие, молодые, стройные белоножки все в изумрудных кружевах. И провожая их, убегающих вдаль, она сама себе ответила: «Надо верить! Верить в то, что Бог поможет многострадальной моей земле очиститься от скверны и он же, Всемогущий, сотрет с лица земли вышки, проволоки с предзонниками, вахты и бараки дьявольской империи Воркутлаг – Речлаг, л/к, п/я, 223/33 «Р»».

Конец первой книги.