Текст книги "История одной зечки и других з/к, з/к, а также некоторых вольняшек"

Автор книги: Екатерина Матвеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 45 страниц)

– Но! Ночка! Поворачивай! – крикнула Надя, взяла в руки вожжи, а под рукавицами, в которых хлеб грузила, письмо. Оглянулась вокруг – никого. Отъехала немного от пекарни, чтоб видно не было, и вытащила конверт, посмотреть: кому? На конверте надпись: «Хлеборезке». Почерк корявый…

«Это мне!» – решила она. Записок Надя получала много, да одни глупости в них. Пришлось просить девчат не таскать ей записки, зачем рисковать? Чего ради! «Не понесу в зону, неровен час обыщут», и разорвала конверт. – «Здесь прочту». А в конверте еще одно, другое, поменьше. Написано размашисто: «Прошу передать Шлеггер Нейштадт Валивольтраут». – «Что делать?» Вспомнила угрозу опера. «Ему, конечно, не отдам, и говорить нечего… Изорвать да бросить здесь, в тундре? Д вдруг там что-нибудь важное для нее? Родственники нашлись, однодельцы? Мало ли что! Нет! Я прочту, письмо, а ей перескажу, что там написано было». Вскрыла второй конверт, да опомнилась: «Что я делаю! Разве можно чужие письма читать!» Стала обратно лепить, заклеивать, только пятен от пальцев насажала. «Отвезу, рискну, отдам ей, пусть порадуется». На вахте дежурный кое-как взглянул на теплые буханки, поворошил сено в телеге, а саму Надю и смотреть не стали. Шура Перфильева – дежурнячка, новенькая, для вида вышла с вахты и обратно. Но Валя почему-то письму не обрадовалась или притворилась, что не рада. Кто ее разберет?

– Вот видишь ты какая, Валя! Я старалась, через вахту в лифчике тащила, а тебе не угодила, даже спасибо не сказала.

– Почему конверт открыт, кто его читал?

– Я хотела прочитать, чтоб через вахту не тащить, боялась!:

– Ну и что? Прочитали?

– Ничего! Не стала читать, так рискнула.

– Кто вам передал?

– Не знаю, в телеге нашла.

– Странно! – И до ночи молчала, не то дулась, как мышь на крупу, не то молча переживала, что в записке написано было. И только уже ночью, когда весь хлеб развесили, в ящики побригадно уложили и она в свой барак засобиралась, подошла к печке, письмо свое скомкала и подожгла. Смотрела долго, как влажная бумага тлела, потом кочергой весь пепел разворошила, чтоб и следа не осталось. Вместо того чтоб, как обычно, сказать: «До свиданья», спросила:

– Вы эту записку никому не показывали?

– Что ты, Валя? Иль угорела? Кому я могу твою записку показывать? – разозлилась Надя.

Вдруг Валя, уже совсем одетая, и халат сняла, подошла к Наде и опять спросила:

– А оперу Горохову не показывали? – а сама буравит ее насквозь своими лисьими глазками.

От такого вопроса Надя совсем осатанела. Тряпку, которой стол мыла, об пол шмякнула и в слезы:

– Гадюка ты подколодная! Вот ты кто! Это тебе надо по операм бегать, чтоб срок свой на общих не вкалывать, а я и так на параше просижу!

Валя, не говоря ни слова, выскочила за дверь, а Надя тут же опомнилась и пожалела: «Зачем я так сорвалась? Не нужно было обижать ее! Все же что-то было в этом письме такое, что ее растревожило. И откуда ему взяться было? Ясно, что кто-то из пекарей подложил, вот только кто? А, может быть, шофер грузовика? Тогда письмо это из города, что маловероятно. Верно только, что было оно важное для нее и не оставило равнодушной, судя по тому, как скоро постаралась его сжечь».

Наутро Валя пришла и, как ни в чем не бывало, весело поздоровалась. Но надо было выдержать, показать немке, что обижать людей подозрением нельзя, поэтому Надя только сказала ей холодно:

– Еду за хлебом, управляйся сама.

Было очень трудно держаться с достоинством, изображать обиженную, когда все давно забыто и простилось, но…

На следующий день Валя подошла смирнехонько и, протянув, руку, сказала:

– Ну, будет! Давайте мир! Я виновата, сказала обидную глупость. Простите меня!

У Нади даже слезы брызнули, до того расчувствовалась, сказала только:

– Валя, Валя, ну как ты могла спросить такое?

– Извините! С переляку, наверное.

После этого был заключен мир, и Валя побежала в кипятилку за кипятком, скрепить мир чаепитием.

В июле воркутинское лето в разгаре. Тундра изумрудно-зеленая, и дни стоят теплые, совсем как в Подмосковье. Не верилось, всего два месяца назад бушевала сумасшедшая пурга, поднимая жгучие вихри снега до самого неба. Вечерами в санчасть тянулись работяги за освобождением, сказывалась долгая, холодная зима. В туберкулезном отделении госпиталя все койки были заняты, кое-где появлялись признаки цинги и пеллагры. У Вали шатались передние зубы, и кровоточили десны. Надя старалась не просить из дому, зная, как нелегко матери собирать посылку и возить на почту в Люберцы, однако на этот раз написала: «Мамочка, дорогая! Очень прошу, пришли, пожалуйста, глюкозу с аскорбиновой кислотой для внутривенного, – для Вали.

Хлеборезка тоже обветшала за зиму. Штукатурка на стенах кое-где осыпалась, от бесконечных топок потрескалась печь, колосники прогорели, и краска на полу облезла. Требовался ремонт. Начальник ЧОС сразу заявил:

– Не надейтесь! Рабочих нет, и взять неоткуда.

И верно, те две женщины, штукатур и маляр, были нарасхват. Решили ремонтировать своими силами. Надя составила список и отправилась к начальству просить краски, кисти и временное помещение для хлеборезки. В приемной толклись несколько человек, ожидая вызова. Нина-аккордеонистка тоже пришла хлопотать:

– Надо аккордеон в ремонт сдать, две клавиши западают, – Список видела? – обратилась она к Наде.

– Какой?

– Тебя в совхоз отправляют на сенокос.

– А кто хлеб возить будет?

– Найдутся без тебя, не первый год, – сказала, подходя к ним высокая западнячка. – Я тоже в списке.

– И куда?

– Точно еще сама не знаю. Наверное, опять в совхоз «Горняк» или на «Мульду». Каждый год твоей кобыле сено заготовлять ездят в совхозы. Чтоб ей сдохнуть, старухе!

– Почему это моей! Она на всех работает. А сдохнет, на чем хлеб возить? А воду в зону? Сахар? – возмутилась обиженная Надя.

– Давно пора грузовик завести. Все боятся шофера-мужика в зону пустить.

– А как же? Бабы голодные, вдруг изнасилуют бедолагу!

– Пожалуй, запусти козла в капусту!

Дверь приоткрылась, и голова дневальной просунулась наружу.

– Тише, вы! Ржете, как кобылы!

– Давай, телепай отсюда!

– Не мешайте дневальной дремать, – понеслось ей в дверь.

Голова поспешно скрылась, но тотчас дверь распахнулась настежь, и вышел майор Корнеев, начальник ОЛПа, Черный Ужас.

– Приема не будет, – объявила дневальная.

Майор, нагнув голову вниз и ни на кого не глядя, вышел вон.

– Какие мы ему отвратные, даже смотреть на нас противно, – сказала, скорчив вслед ему рожу, маленькая кудрявая девушка из хористок.

– А ты еще ему «здравствуйте» прокукарекала. Старалась аж громче всех, как на концерте!

– Черт бы его взял! Третий день не могу попасть на прием, как в Кремль, – злилась высокая зечка.

– Ступай, срок большой, еще успеешь не к одному сходить, – сказала, выпроваживая всех, дневальная и заперла дверь.

Через три дня ранним утром шестеро зечек-малосрочниц (до 10-ти лет) стояли с пожитками около вахты, ожидая свои формуляры. Совхозная машина уже пыхтела у ворот. Сопровождающий конвой – совсем молодой рыжий парень, ростом чуть выше своего автомата. Лицо его, густо усеянное крупными веснушками, было напряженно-строгим. Всем видом он старался показать, что понимает ответственность за порученное ему нелегкое дело. Наконец, с вахты вышел лейтенант с формулярами, без них никуда не денешься – это лагерные паспорта. Он окинул строгим взглядом собравшихся и вдруг весело рассмеялся.

– Смотри, сержант, пропадешь с ними! Ишь каких подобрал!

– Не пропаду, товарищ лейтенант! Мне бы только их до места довезть, а там как хочут.

Лейтенант передал формуляры, предварительно опросив всех присутствующих, и хотел еще что-то сказать конвою, но в это время шофер дал газ, и машина резко рванулась вперед так внезапно, что бедняга сержант не удержался и повалился в кузове прямо вместе с автоматом к Наде на колени.

Девушки подняли отчаянный визг и помогли подняться сконфуженному конвоиру, который тут же схватился за свой автомат, гордо выпятив грудь колесом.

– Эй ты! Потише там! – крикнул он и застучал прикладом по крыше кабины. Потом повернулся к зечкам и, все еще красный от смущенья, сердито гаркнул:

– Разговорчики! Отставить!

СОВХОЗ «КРАСНЫЙ ЧУМ»

Маленькая подкомандировка, куда привезли зечек, называлась совхоз «Красный Чум» и была расположена у самого подножья Уральских гор. Цепь гор, все еще покрытая грязно-белыми шапками снега, слегка дымилась на солнце клочьями прозрачного тумана. Что-то первобытное и пугающее виделось Наде во всей этой грозной и давящей красоте.

Само же хозяйство, наоборот, выглядело приветливым и покойным, а небольшая зона со знакомыми вышками и вахтой и подавно, уютно и гостеприимно.

В дальнейшем «Красный Чум» захирел, стал называться просто «Чумом», а хозяйство переместилось ближе к железной дороге и уже потеряло свое поэтическое название.

Впрочем, «Чумом» он назывался потому, что с десяток лет тому назад здесь располагалась стоянка коренных жителей тундры, ненцев-оленеводов. Со временем основной корм оленей – мох ягель – был съеден и вытоптан, и оленеводы вместе со своими чумами покинули стойбище, перекочевав дальше на север, за Хальмерю, к отрогам Пай-Хоя, к полноводной и рыбной реке Каре.

И еще одно немаловажное обстоятельство заставило ненцев покинуть насиженные места: близость лагерей с их бесконечными побегами, в основном опасных уголовников – рецидивистов не могла не беспокоить смирных и миролюбивых аборигенов.

Небольшая совхозная ферма, благодаря необыкновенно сочной и обильной траве, не знающей засухи, была круглый год в изобилии обеспечена кормами для скота, что давало возможность снабжать если не полностью, то хотя бы частично молоком и мясом вольнонаемное население Воркуты.

Кроме того, хозяйство выращивало для вольных горняков и шахтеров редиску, капусту и другие овощи, которые успевали созреть за короткое полярное лето.

Начальство, в основном из бывших зеков, как правило, не из политических, но и не из отпетого ворья, в горячую пору сенокосов не гнушалось просить подсобников из «политических» с небольшими сроками.

– Возни с ними мало, трудятся хорошо, не воруют, – сказал о них агроном совхоза, – Не то, что уголовники!

Попасть туда большое благо: режим не строгий и молока – пей от пуза. Работа, правда, не из легких – косить траву иной раз приходилось по колено в ледяной воде. Облепленные мошкой и комарами руки и лица к концу дня опухали.

Директор совхоза, сам из «бывших зеков», встретил приезжих на вахте и сразу же спросил:

– Бесконвойные есть? Надя подалась вперед:

– Я!

– Пропуск с собой?

– Да!

– Пойдешь со мной! Остальные в барак, ждать бригадира… Завтракали?

– Да! Нет! Н-е-е-т! – вразнобой ответили зечки.

– Вас понял! – усмехнулся директор. – Тогда так! Десять минут на завтрак, пять на размещение в бараке и прочие потребности, пять на перекур, и на работу! Чтоб быстро!

Работяги очень хвалили этого директора: «человек!»

– Где работала? – по дороге спросил он Надю.

– В хлеборезке, хлеб возила с пекарни.

– Лошадью править можешь?

– Могу! И запрягать могу!

– Запрягать можешь? Хорошо! Годится!

Надю определили в помощники к старому, хромому инвалиду, с лицом, точно сошедшим с учебника литературы, вылитый портрет Некрасова. Такой же высокий, с залысинами, лоб, большие, грустные усталые глаза и жиденькая бороденка. Звали его Алексей Константинович.

– Из «бывших академиков», – как потом представился он Наде, протягивая сухую руку со скрюченными пальцами. – Плохи наши дела, помощница моя! – высоким фальцетом проскрипел он. – Я ждал, мне мужчину пришлют.

– Откуда вам их возьмут с женского лагпункта! – не совсем вежливо покосилась Надя на хлипкого старика.

– Вот и я про то, – не обращая внимания на ее тон, кротко сказал он. – Тяжело тебе, дочка, будет.

«И для чего таких в лагере держат, старый, больной, того и гляди, рухнет», – подумала Надя, решив, что не она, а он будет ее помощником.

Ее направили возить с фермы молоко на центральную усадьбу. Старик сказал верно: это была тяжелая работа, на износ. Бидоны с молоком в 20 литров нужно было поднять на телегу, потом на центральной усадьбе снять с телеги для отправки по назначению в город или на шахты, рудники, обогатиловку или цементный. Алексей Константинович помогал, как мог, но что с него взять? У самого в чем душа держится. В основном его работа заключалась ставить галочки в тетради, количество отправленного молока. Зато уж молока доярки приносили пить вволю, сколько влезет. Директор разрешал. «Лучше сами возьмут, чем воровать будут, все равно не уследишь, да еще воды подольют», – резонно рассуждал он. В бараке на столе всегда валялась редиска, «воркутское яблоко». Это тоже разрешалось.

Три раза в день ездила Надя к дойке на ферму на своей лохматой, но сильной лошади. Она давно заметила: все животные в Воркуте были покрыты особенно густой и длинной шерстью. Лохматые лошади, лохматые собаки, длинноволосые коровы и даже свиньи имели длинную, густую щетину.

Телега на автомобильных колесах ходила очень мягко, чтоб молоко не сбивалось в масло. Пустые бидоны легко катились по приставленным к телеге доскам, но полные были чрезвычайно тяжелы, к вечеру ноги ее не слушались, подкашивались, не держали. Поясница болела, а руки, дрожали и противно ныли. Девушкам, ее попутчицам, доставалось не меньше. Сгребать, ворошить, метать в стога сено не так уж трудно, но целый день на солнцепеке, и когда бы еще не бесчисленные полчища комаров и мошки. Здесь, в тундре, они были особенно злые, крупные, величиной чуть не с муху, укусы долго чесались, расчесанные в кровь руки, лица и шеи покрывались болячками. И было их такое множество, что казалось, тундра звенит от их гуденья. Еще хуже была мелкая мошка. Черным облаком вилась она над людьми и животными, забивалась в волосы, уши, нос, а уж если попадала в глаза, так не приведи Бог, кричи караул! Жгло, как огнем.

Неделя прошла, но директор не отпустил зечек, как было договорено. Оставил еще на неделю. Девушки завыли в голос. Искусанные, с опухшими лицами и расчесанными болячками, они мечтали попасть обратно, будто в дом родимый, а не в лагерный барак.

На исходе второй недели Надя отвезла вечернее молоко, распрягла и отвела лошадь попастись до утра. Несчастное животное страдало от мошкары не меньше людей, едва почуяв свободу, валилось на спину и, смешно дрыгая в воздухе всеми четырьмя ногами, каталось по траве с боку на бок.

За эти две недели Надя устала от круглосуточного солнца и непривычной работы и, едва передвигая ноги, поплелась в зону. Еще издалека она увидела, как со ступенек вахты спустился мужчина в военной форме, и возможно, в другой раз она посмотрела бы, кто именно, но сейчас ее интересовали только нары в ее бараке. Военный направился прямо к ней, и когда она подняла голову, то узнала Клондайка. Он шел навстречу дружелюбно и радостно, как хороший знакомый, улыбался ей.

– Здравствуй, – сказал он, нарушая устав.

Приветствовать начальство полагалось ей первой.

– Здравствуйте! – через силу улыбнулась Надя. Невозможно было не ответить ему улыбкой, глядя на его такое сияющее и взволнованное лицо. – Как вы здесь очутились? – Она чуть было не сказала «Клондайк».

– Приехал за вами, завтра всех домой повезу.

– Домой? – не поняла Надя.

– То есть в зону, на Кирпичный!

– А-а-а, – разочарованно протянула Надя. – А почему вы? Нас сюда сержант вез.

– Некому больше, все в разгоне, а сержант ваш этап сопровождает.

– От нас этап? Большой?

– Пятьдесят человек.

– И куда их, горемычных?

– В Инту, в инвалидный ОЛП.

– До свиданья! – заторопилась Надя, скорей новость рассказать в бараке.

– Подожди! – остановил ее Клондайк. – Я хотел сказать тебе…

– Извините, гражданин начальник, «вам», – поправила его Надя. – Да, да, «вам», не «тебе». Меня в школе учитель истории на «вы» величал, я так привыкла! – насмешливо сказала она и тотчас отвернулась, чтоб не видеть вспыхнувшего его лица.

Клондайк замер от такой дерзости и с изумлением посмотрел на ее профиль.

– Так я слушаю вас, гражданин начальник.

– Да, конечно, «вам». Я и хотел сказать «вам», то есть просить предложить пройтись!

– Что? – не поверила своим ушам Надя.

– Пройтись, погулять. Какой вечер теплый! – в полной растерянности произнес неуверенно Клондайк.

– Погулять? Пройтись по тундре с заключенной? Да? Я так поняла? – засмеялась тихонько Надя, почувствовав, что усталость ее как рукой сняло.

– А что? Нельзя разве?

– Мне можно, я бесконвойная, а вам, гражданин начальник, не советую! Вам не положено. К тому же вы без автомата, а я бандитка.

– Сегодня я последний вечер «гражданин начальник», завтра уезжаю в отпуск и целых полтора месяца буду «товарищ», а с такой бандиткой, как вы, я, пожалуй, справлюсь, – лукаво и озорно засмеялся Клондайк, посмотрев на нее, – и без автомата!

Сердце Нади запрыгало, как заяц по кочкам.

– Ну, если не боитесь, тогда пошли.

«Что это со мной делается? Только что едва ползла, а тут на тебе!»

Вечера в тундре особенные, нигде таких больше не бывает. Далеко в России в это время уже стемнело, зажглись фонари на улицах, в окнах свет. А здесь светло, как днем. Солнце низко, гдо-то над самым Нарьян-Маром играет своими лучами, переливается. Птицы, каких только нет! И все кричат, поют, свистят, гомонят на все лады. Комары и мошка еще пуще оживились, приходится от них косынкой отмахиваться.

– Далеко в отпуск? – первая, нарушая молчание, спросила Надя.

– В Москву! – охотно поспешил ответить Клондайк.

– В Москву? – встрепенулась она. – Домой?

– Нет, я питерский. В Москву еду документы в институт сдавать.

– В институт! – эхом повторила Надя. – Какой?

– В юридический. Факультет при Московском университете. Я до армии туда поступал, а потом призвали…

«Полтора месяца тебя не будет, Клондайк, а потом прощай, Воркута», – Так уж потом назад не вернетесь? – как можно небрежнее спросила она и чуть не вскрикнула от радости, услыхав:

– Нет, почему же, обязательно вернусь, я ведь в заочный…

У самой дороги огромный штабель бревен. На этих днях завезли. В совхозе электричество от тракторного движка, в долгие полярные ночи очень неудобно. Теперь будут ставить постоянный…

– Давайте сядем, – предложила Надя. – Дальше не могу идти, ноги не идут.

– Да, конечно! – с радостью согласился Клондайк.

Очень хорошо они устроились на бревнах: их с вахты не видать, а им все видно, и по дороге кто идет, и с вахты кто смотрит в окошко.

Впервые Надя видела его лицо так близко от себя. И правда, красивое. Глаза большие, сияющие, такие голубые, прозрачные, как родниковая вода, и все в мохнатых закрученных темных ресницах, густых-густых и длинных. А лицо чистое и свежее, как у девушки. И вообще что-то девичье есть в его лице, где-то в изгибе губ или тонко вырезанных ноздрях прямого, с легкой горбинкой носа. Вот только подбородок мужской, твердый, упрямый, с ямочкой посередине. «Дивное лицо – сочетание нежности и мужества», – невольно залюбовалась Надя и тут же вспомнила! «Палач с ангельским ликом», «овчарка», «сторожевой пес».

И чем дольше она смотрела в эти прекрасные глаза, тем явнее чувствовала неприязнь, зарождающуюся в самых потемках ее души. Ей вдруг захотелось сказать ему что-нибудь злое, ядовитое. Острая до слез обида защипала глаза, обида на то, что вот сейчас она, усталая как загнанная лошадь, полуголодная, поплетется в зону, а он, свободный, может пойти, куда захочет, даже в театр, пусть не в Большой, но все же настоящий, Воркутинский, где теперь идет «Роз-Мари», и какая-то Маргарита Рейзвих выступает в заглавной роли. Или пойти с девушкой в кино, повести ее на танцы или – самое простое – в ресторан. И от сознания унизительного неравенства, которое отбрасывало ее незаслуженно ниже его, она кипела едва сдерживаемой яростью. Не слушая, о чем так оживленно рассказывал ей Клондайк, она думала, что вот сейчас надо встать и послать его горячим словом подальше, сказать ему что-нибудь оскорбительное. В карцер он не посадит ее, это точно, но обидится и уйдет, и это очень хорошо! И все закончится, не начинаясь!

Но, почему-то встать она не могла… то ли от усталости, то ли от чего-то другого, что накрепко привязало ее к бревну, и ядовитые слова тоже не находились. Сидела как завороженная, не в силах отвести глаз от его лица, не понимая ни единого слова, и молча злилась на себя и на весь мир за то, что думала одно, а чувствовала совсем другое, и это, другое, обдавало ее жаром, было опасное, «не положенное», смущающее душу, будоражащее тело.

«Кровь поганая взыграла», – говорила в таком случае тетя Маня. И Надя тотчас опомнилась, пришла в себя, очарованье пропало, улетучилось: «Охранник! Сторожевой пес! Надзиратель!»

– Как вы попали в это проклятое Богом место? – вырвалось невольно у нее. Спросила и испугалась: вдруг обидится, повернется и уйдет.

Но он нисколько не обиделся. Вопрос показался Клондайку вполне естественным.

– По мобилизации. Из армии в училище, а дальше… не спрашивают, куда пошлют.

– Понятно! – миролюбиво сказала она, но тут же не сдержалась, уколола: – И охота вам людей, как скот, караулить?

Клондайк очень внимательно посмотрел ей прямо в глаза и, понизив голос, сказал:

– Я ждал от вас этот вопрос. Кому-то надо и это делать, а человеком можно оставаться везде и всегда. В сущности, я такой же подневольный, – продолжал он, глядя теперь куда-то далеко вдаль, мимо Надиного лица. – Окутан уставами, завернут запретами, да пожалуй, и следят за нами не меньше вашего.

– Кто же?

– Все. И политрук, и тот же чекист, и со всеми ухо держать востро надо.

– Что? Иль у вас тоже стукачи?

– А как же без них? А кто осведомит начальство о грехах их подчиненных? Бдят. У нас по Маяковскому: Стучать всегда, стучать везде, до дней последних донца…

– Стучать, и никаких гвоздей! Вот лозунг мой и солнца, – бойко докончила Надя. Маяковский попадался ей на экзамене.

Они посмотрели друг на друга, как заговорщики, и засмеялись:

– Какая великая польза учиться по одной школьной программе. Все знают все! Правда?

И от этого простого слова «правда», обращенного к ней так доверительно, стало легко и непринужденно, как будто были они давними друзьями, а вовсе не лейтенант войск МВД, начальник режима ОЛПа Речлаг, и уголовница-зечка, которым не только сидеть вот так рядышком на одном бревне, но на одном метре стоять вместе не положено.

– Я понимаю, у нас стучат, хоть корысть имеют, глядишь, опер полегче на работу устроит или еще что. Многие без посылок. Трудно ведь срок на общих, а у вас-то чего ради?

– У нас «не корысти ради», у нас бескорыстие, из чувства долга, высший дух патриотизма.

– И вы, патриот, стучите? – осмелев, спросила Надя.

– Патриот? Да! Но стучать не приходилось, со школы к доносам питаю отвращение.

– Значит, следователем будете? Прекрасная специальность, людям срока навешивать.

– Почему следователем? Я в адвокатуру пойду, защищать буду.

– Уголовников? – быстро перебила его Надя. – А политических?

– Тут сложнее, но надо постараться! – просто сказал Клондайк.

– Кто же вас допустит их защищать?

– Все течет, все изменяется, – уклончиво ответил он, явно желая переменить тему. – А между прочим, как вы попали в это проклятое место, да еще с такой статьей?

Надя передернула плечами и всем своим нутром съежилась, вспоминать не хотелось. Но Клондайк ждал, и не ответить она не могла.

– Зачем вам? – после минутного молчания спросила она. – Обо мне все в формуляре прочтете.

– Формуляр ваш я знаю, смотрел. Хотел бы услышать от вас… от самой.

– Если я скажу вам, что за глупую откровенность, вы мне не поверите. Мне никто не верит…

– Почему же? Я поверю, непременно поверю.

И тут случилось неожиданное… Надя вдруг взяла и рассказала все, что хранила на сердце эти долгие месяцы тюрьмы и лагеря. И про Дину Васильевну, и про глупого парня Гуськова, и о том, как предательски подло обвел ее вокруг пальца вежливый следователь, использовав ее рассказ против нее самой. И суд, и Красную Пресню, и даже помянула свой визит в маленький особняк на Собачьей площадке, свою мечту. Слезы градом капали ей в колени, но она боялась вытирать их, потому что руки вымыть не успела и лучше не размазывать по лицу. Потом она не раз думала, как могло случиться, что ее так прорвало на откровенность с человеком, о котором знала всего-навсего, что он режимник, а стало быть, враг, но волнующе хорош собой. Должно быть, под гнетом одиночества возникла простая человеческая потребность поделиться своим горем, услышать слова сочувствия и утешения. А возможно, это было в нем: умение сопереживать, что не могла не почувствовать Надя.

Однако утешать ее Клондайк не стал. Лицо его менялось по мере рассказа, пока не стало хмурым и злым. Он достал носовой платок и подал Наде.

– Не надо! – отмахнулась она, вспомнив свои нечистые руки.

– Нельзя так, – улыбнулся он тепло и нежно и сам вытер ей глаза.

– Вы смеетесь, не верите… я знала!

– Нет, я радуюсь, что не ошибся. Я был убежден, вы здесь случайно.

– Тут многие случайные, – Надя громко всхлипнула и потянула носом.

– Вам необходимо срочно писать в Верховный Суд.

– Что? Помилование? Просить и каяться в том, что я не сделала? Никогда! – с жаром воскликнула Надя.

– Нет, кто говорит о помиловании. Жалобу! Жалобу! И лучше в Прокуратуру, на неправильное ведение следствия.

– Наших жалоб там до скончания века хватит разбирать.

– Вы имеете в виду 58-ю статью? Верно! Отношение к ней иное!

– Почему же иное? Что? Убивать и грабить – это лучше, чем рассказать в кругу друзей анекдот про Сталина?

– Тише, Надя! Не нами это заведено, а для того, чтоб изменить законы, надо учиться и добиваться, чего хочешь. Для этого вам нужна свобода. Вы осуждены неправильно, незаконно! Пишите, пусть ваша мама возьмет адвоката. Не сидите и не ждите амнистии. Амнистия – это массовое помилование. Вам нужны чистые документы, чтоб в них значилось «Дело производством прекращено за неимением состава преступления». Понимаете? – горячо убеждал ее Клондайк.

Но она уже была поражена неверием в справедливость правосудия. Бесчисленные рассказы о произволе и беззаконии убедили ее в том, что судейская машина сломалась или, что еще хуже, нужна даровая сила для работы в шахтах, рудниках, на лесоповалах, и все за пайку и черпак баланды, и упрямо твердила:

– Пустое это, перевод бумаги.

Однако Клондайк проявил не меньшее упрямство, он упорно опять и опять убеждал ее в том, что сам хорошо знал. Статья Нади подлежит пересмотрам, помилованиям, прошениям. Тогда как политические, с кем сравнивала она себя, совсем иное дело. Знаменитые адвокаты наотрез отказывались брать их дела, не соблазняясь никакими вознаграждениями, заранее зная, чем чревата защита политического.

– Хорошо, – наконец сдалась Надя, – я напишу, только что писать?

– Вот то, что вы мне рассказали, только коротко, ясно и быстро. Обещаете?

В зоне ударили в рельсу. Подъем! Надя быстро поднялась с бревна.

– Пора, спасибо вам, до свиданья, и счастливого пути!

– Подождите, Надя, я не сказал самого главного…

– Потом, потом, в другой раз, – отстранила она его горячую руку. – Не надо испытывать судьбу.

На вахте дежурный надзиратель забрал ее пропуск.

– С ночной смены, что ли? – хмуро спросил он.

– С ночной, точно угадал, – засмеялась Надя.

Первого, кого встретила в зоне, был Алексей Константинович. Увидев ее, он закивал головой и сморщил лоб в гармошку.

– Что, пташка ранняя моя, уже на ногах? Похвально, похвально!

«Знал бы, с кем ночку пташка прочирикала», – подумала Надя.

– Сегодня одной придется. Я в санчасть ковыляю, всю ночь нога покоя не дала, болит, впору ложись да помирай.

Надя посмотрела ему вслед, и от ее хорошего настроения не осталось и следа. Десять лет старый хромой профессор обречен скитаться по лагерям. За что? Статья у него 5810: агитация и пропаганда. Какая агитация? В чем и кого можно агитировать, пропагандировать? Кому помешал несчастный старик? Припомнилось, как рассказывали зечки в этапе. Одного старика выживали из коммуналки, охотились долго, пока не обнаружили у него испачканный портрет вождя. Тут ему и конец пришел. Собрались жильцы, вызвали участкового, составили протокол и куда надо отправили. А когда за стариком пришли, дверь заперта, стали просить по-хорошему– не открывает, налегли плечом, зашли, а бедняга сидит себе в кресле мертвый. Освободил комнатуху. И много еще всяких историй наслушалась в этапе Надя. Но тогда она им мало верила, очень уж неладные, а порой и смешные, как анекдоты.

В свою хлеборезку она вернулась, как к себе домой. После комаров и неподъемных бидонов, вонючего барака и клопиных нар хлеборезка казалась землей обетованной. Зечки встретили Надю по-родственному, приветливо. Даже Пятница, по долгу службы обязанный держаться строго с зечками, увидев Надю на вахте, заулыбался, показывая гнилые пеньки прокуренных зубов.

– Приехала! Уж и губы накрасила, как мартышка гузно. В хлеборезке царил полный разгром. Надя пришла в ужас.

– Да у вас тут словно Мамай прошел!

Две вольняшки хозяйничали там вместо нее. Валя до изнеможения резала хлеб, а они, по ее словам, только и делали, что в ведомостях расписывались и сплетничали дни напролет. В воскресенье вовсе не работали, а в субботу хлеб на два дня выдавали. Полы затоптали, как асфальт, половиц не видно. Обрадованная Валя бросилась в кипятилку за горячей водой, и вдвоем они быстро ликвидировали следы пребывания вольняшек.

– Между прочим, Клондайк в отпуск уехал, сказала Мымра, даже попрощаться не зашел, – не без злорадства сообщила Валя.

– С какой же радости нам охранники должны?

– Так! Я думала: заходил, улыбался…

– Мне следователь тоже улыбался, да вот, видишь, чего их улыбки стоят!

Зашла в клуб, а там радость: Черный Ужас привез настоящее пианино. Сидит Нина, бренчит, переквалификацию проходит:

– Правая рука хорошо идет, клавиши как на аккордеоне, а вот левая! Беда! Повозиться придется, – вздохнула Нина.

Все работницы столовой на сцене торчат, и каждая, хоть одним пальцем, в клавишу норовит ткнуть. Увидели Надю, загалдели:

– Спой, спой, Надька, пианино теперь есть!

– Некогда, девочки! Я за письмом пошла, мне сказали, письмо на почте для меня.

– Не одно, а целых два письма! – сказала Нина Тенцер почтальониха, подавая Наде письма.

– От мамы! Спасибо! – и выскочила на улицу. А другое, написанное каллиграфическим бисерным почерком, без обратного адреса, заставило Надино сердце заколотиться до дурноты. Такого почерка нет ни у кого. Надя узнала его. Писала Дина Васильевна. Конверт разрывать не надо, вскрыт в цензуре, и, хоть руки дрожали, но быстро вытащила, развернула.

«Слава Богу!» – обрадовалась Надя, письмо начиналось: «Дорогая моя девочка! Винюсь перед тобой, страдалица моя. Прости, детка, за то, что поверила в такое зло. Но все лучшее у тебя впереди. Видно, сам Бог надоумил меня подойти к твоей маме в электричке, спросить ее, как ты? Она ехала в Москву, подавать прошение о пересмотре твоего дела. Оказывается, она получила письмо от этого негодяя, твоего однодельца. Он находится где-то в Мордовии, лежит в больнице, умирает от туберкулеза и слезно просит твой адрес, чтоб просить у тебя прощение в том, что подло оклеветал тебя. Пишет, что горько раскаивается, видишь ли, ревность его виновата. Не хотел, чтоб ты оставалась на свободе и училась петь. Каков мерзавец! Я до сих пор не приду в себя от возмущения. Я взяла адрес этого парня и тотчас написала ему, где прошу и приказываю, перед лицом смерти, если осталась в нем хоть искра чести, пусть немедля пишет в Прокуратуру СССР на имя тов. Руденко (копию мне). (Кажется, с Руденко нас знакомили на премьере «Красного мака», он еще тогда не был генеральным прокурором). Со своей стороны, я была у юриста, он сказал: если такое письмо будет, ты спасена! Мужайся, моя дорогая! Скоро, скоро ты вернешься к маме, и мы продолжим наши занятия. Скорблю безмерно,

любящая тебя Д. В.

Р. S. Мама сказала, что ты поешь в самодеятельности. Избави Бог! Ни в коем случае. Категорически запрещаю! Ты ведь знаешь свой недостаток: короткое дыхание. Это порок, который исправляется только упражнениями, школой! Помни, тебе нужна школа. Береги голос, это твое будущее».

Мать почему-то совсем не писала о Сашке, видно, не хотела преждевременно волновать Надю. Выслала посылку. «Через полтора месяца получу». Письма и посылки шли очень медленно и нерегулярно. Некоторые письма доходили через месяц, полтора, а посылки еще медленнее. Нина Тенцер объясняла тем, что цензоров мало, а заключенных не счесть сколько, и тут же подсчитала: сорок шахт, в среднем по 1000 человек на каждой, два кирпичных, цементный, известковый, обогатиловка да совхозов 3–4, пересылка, «РЕМЗ», «Предшахтная», «Капитальная», вот и считай сколько! Но Надя считать не стала. Помнила хорошо, что Манька Лошадь рассказывала. Достаточно для того, чтоб заселить большой город.