Текст книги "Любовь ощущалась именно так (ЛП)"
Автор книги: Джули Оливия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)
Глава 13
Е – это эмоции
Гриффин
Ава сидит у меня на коленях, пока старый телевизор бабули транслирует старый ситком. Она рыдает мне в шею, и никакое количество закадрового зрительского смеха не помогает.
Раздаётся стук в дверь.
Я вздрагиваю. Даже Ава перестаёт плакать. Когда она всхлипывает, мне кажется, я делаю то же самое. Я провожу ладонью по лицу и бороде, прежде чем приоткрыть дверь.
Беверли стоит на цветочном половике в пушистых носках, заправленных в ещё более пушистые тапочки. На ней то фиолетовое пальто из искусственного меха, которое доходит до колен. Вельветовые брюки-клёш. Неподходящая, мешковатая полосатая футболка.
Её глаза расширяются при виде меня с растрёпанными волосами, раскрасневшимися щеками и Авой на бедре в пижаме-комбинезоне с медвежонком.
– Ты выглядишь как развалина, – говорит Беверли.
– Что случилось?
Она показывает на две кружки с кофе. Коричневый пакет зажат в сгибе её локтя. Её ноутбук неустойчиво зажат между бицепсом и грудью.
– Решила, что мы всё равно не спим, – говорит она.
– Мы тебя разбудили? Прости, она чутко спит, так что…
– Нет, нет, нет, – смеётся Беверли. – Я уже не спала. Но если вы тоже не спите… – Она пожимает плечами с лёгкой улыбкой. – Мы можем посидеть вместе.
Я обмениваюсь взглядом с Авой. Она почти спрашивает меня: «Мы правда будем сидеть в такой час?»
Я согласен. Но Беверли права: мы всё равно не спим.
Я отступаю, чтобы впустить Беверли, и закрываю за ней дверь. Когда она проходит мимо, я замечаю, что она всё ещё пахнет грейпфрутом, хотя сама выглядит немного растрёпанной. Это её естественный запах, независимо от того, принимала ли она душ?
Беверли ставит две дымящиеся кружки на стойку кухонного уголка. Одна, возможно, была классным проектом – с треснутыми керамическими краями и неровной глазурью. На другой – американские горки и логотип с пчелой – сувенир из парка аттракционов. Она сдвигает коричневый пакет с предплечья и открывает его, показывая маленький контейнер Tupperware с дымящимися блинчиками. Они уже нарезаны на мелкие кусочки.
– Поздний перекус, – объясняет она.
Ава, с розовыми от слёз щеками и текущим носом, оживляется.
– Тебе не нужно было этого делать, – говорю я.
Беверли снова пожимает плечами, но не отвечает. Блинчики наполняют комнату запахом сиропа и маслянистой ванили. Ава немедленно тянет ладонь к контейнеру.
Тихо мы наблюдаем, как моя дочь ест, запихивая в рот кусок за куском блинчика, и тоже берём по паре. Может, это не самый полезный поздний перекус, но пока Ава выглядит счастливой.
Беверли нарушает тишину шёпотом.
– Спасибо, что поиграл на гитаре с Робом. Это много для него значит.
– Я сказал, что сделаю. Он хороший парень с любовью к музыке. Он мне нравится.
Уголок рта Беверли изгибается в улыбку, посылая крошечные искорки к моим пальцам, пульсирующие по бедру.
Я прочищаю горло.
– Так… почему ты не спишь?
Беверли вздыхает, садится на диван и раскрывает ноутбук на коленях.
– Я работала. Можно, я продолжу работать здесь?
Искорки снова щекочут мои пальцы.
Она когда-нибудь останавливается?
– Давай, – говорю я. – Что в планах?
– Сценарий.
– Первая серия? – спрашиваю я.
Она колеблется.
– Он ещё не совсем готов.
– Ты работаешь над ним уже некоторое время, да?
Её взгляд взлетает, встречаясь с моим.
Мой чёртов рот.
– Я имел в виду… – медленно говорю я, и я облегчённо вижу, как её улыбка снова дёргается. – Я могу прочитать его, если хочешь. Если ты застряла.
– Тебе, наверное, не понравится. Он предназначен для детей.
– Я знаю, на что подписался, Беверли.
Она смотрит на свой ноутбук, затем снова на меня. Её пальцы зависают над клавишами на мгновение, прежде чем она наконец поднимает ноутбук и протягивает мне. Я подхожу, беру его в ладони и сажусь на диван рядом с ней. Наши локти соприкасаются. Она резко прижимает свой к боку.
– Я не кусаюсь, – говорю я.
– Нет, но ты всегда можешь сказать, что мои тексты отстой.
Я кладу ноги на журнальный столик.
– Могу. Но сомневаюсь, что скажу.
– Подожди, – быстро говорит она. – Если тебе не понравится, просто… скажи, что это хорошо, ладно?
– А если мне понравится?
– Тогда скажи, что это… волшебно.
Я выдаю короткий усталый смешок.
– Волшебно?
– Да. И я знаю, что это нелепо. Но это потому, что ты не скажешь этого. – Она указывает указательным пальцем, будто поставила мне шах и мат. Будто мы оба согласны, что сценарий будет ужасным.
Качая головой, я поворачиваюсь к экрану.
– Ладно.
– Подожди-подожди-подожди.
Я усмехаюсь.
– Бев, дай мне прочитать.
Её рука, которая была в сантиметрах от моего предплечья, отдёргивается.
– Прости. Да. Читай. – Её внимание переключается на пустую стену.
И затем я погружаюсь в мир «Птиц на районе».
Я читаю одну страницу, две… затем моё сердце начинает биться немного быстрее. Сценарий мгновенно смешной. Умный. Обучающий, но не снисходящий к аудитории. Я продолжаю читать, прокручивая быстрее, когда шоу начинает разворачиваться у меня в голове. Это именно то, что я помню из детства. Это долгие ночи с Авой месяцы назад. Это хорошие воспоминания и плохие, и уют – всё в одном. Знакомый тик в моём пальце начинает постукивать по корпусу ноутбука, жаждая ритма.
– Это потрясающе, – говорю я.
Беверли сдавленно смеётся.
– Ты шутишь.
– Нет. Это будет грандиозно.
Её колени начинают подпрыгивать.
– Откуда ты знаешь?
– У меня просто предчувствие. Какое-то неясное чувство, – отвечаю я, возвращая ей ноутбук. – Как ты с той салфеткой в кафе. Это остроумно.
Она забирает у меня ноутбук и закрывает его. Её улыбка становится почти восторженной.
– У тебя неясное чувство?
Мой палец продолжает постукивать. Он умоляет играть.
Я наклоняюсь через подлокотник дивана и беру гитару, затем кладу корпус себе на бедро. Я провожу пальцами по грифу гитары. Тыльная сторона моей руки касается плеча Беверли. Я прочищаю горло и отодвигаюсь, игнорируя снова щекочущие искорки.
– Кажется, у меня кое-что есть для этого.
– Для чего? – спрашивает она. – Для серии?
– М-м-м.
– Вот так просто?
– Я следую за вдохновением.
Её глаза загораются.
– Покажи. – Это не приказ. Это предвкушение. Как будто мысль о том, чтобы стать свидетелем чужого творчества, захватывает.
– Буква дня – Е?[1]1
Здесь и далее – игра слов на английской букве «E»: Гриффин перечисляет слова, начинающиеся с этой буквы на английском, и рифмует их в песне.
[Закрыть] – спрашиваю я, вспоминая сценарий.
Она кивает.
Я провожу пальцами по струнам. Я перебираю, скольжу и ищу. Мне нужен аккорд, который пронижет меня насквозь. Я пробую один. Другой. Затем, конечно, аккорд Е. Он появляется как удар в грудь, эхом разносясь по венам, попадая в ту точку в мозгу, которая чувствуется идеально.
– Буква Е… – напеваю я. – Это восхитительно.
Я смотрю в сторону. Глаза Беверли сверкают от изумления.
– Продолжай, – выдыхает она.
Я снова переставляю гитару. Мои колени сталкиваются с её. Вельвет цепляется за мои спортивные штаны, которые теперь кажутся мне неловкими. Я сглатываю и перебираю струны. На этот раз пробую ми минор. Он мне не нравится, поэтому я возвращаюсь к мажору.
– Е – это восхитительно, – продолжаю я. – Захватывающе. Приятно, как слон в лифте.
– Боже мой, мне нравится, – выдыхает она.
– Е. Орлы. Е. Лифт.
Смех Беверли вырывается наружу.
– Е. Угри. Рыба в море.
– Они рыбы? – спрашивает она.
Я ухмыляюсь и пою:
– Они рыбы для меня. Меня-меня-меня. Е.
– Е, – поёт она тоже, только её слова звучат скрипучим голосом, напоминающим Берни Бёрда. – Развлекательно! Как Гриффин Харв-Е!
Я издаю смех.
– Папа! – зовёт Ава.
Это, наверное, не специально со стороны Авы, чтобы тоже рифмовалось, но я перебираю струны и пою:
– Точно. Пап-Е. С нотами, делающими вас счастлив-Е!
– Гриффин, – говорит Беверли, едва произнося слова сквозь хихиканье. – Хватит, хватит. – Я продолжаю перебирать, потому что наблюдать, как она смеётся, порождает в моей голове всё больше нот – больше ритмов, больше текстов, больше биения, стука, ударов в груди. Она протягивает руку и касается моего предплечья, и моя рука соскальзывает, сбивая пальцы со струн.
Я прочищаю горло и перебираю струны в последнем, почти задыхающемся: – Е.
Аккорд разносится по гостевой квартире, задерживаясь на стенах и в воздухе, согревая комнату нашими тяжёлыми выдохами, запыхавшимися от смеха.
– Это чудесно, – наконец говорит Беверли с сияющей улыбкой. Прекрасно. Потрясающе. Давление расширяется в моей груди, поднимаясь к горлу и нагревая щёки. Это как воздушный шар, отказывающийся лопаться, несмотря на колющую боль. Наверное, от усталости лицо Беверли тоже заливается румянцем.
– Хочешь попробовать ещё одну? – спрашиваю я.
Она лихорадочно кивает, снова открывая ноутбук и загружая другой документ.
– У меня есть вторая серия? – Это звучит как вопрос, будто она не уверена.
– Дай посмотреть.
На этот раз она не колеблется, передавая его мне.
Я читаю, мягко перебирая струны во время чтения, настраивая струны так, как этого, кажется, требуют мои пальцы. Меня чешется от вдохновения.
– Приятно, – говорит Беверли. Её голос звучит так же сладко, как ноты. Нежно. Сонно. Устало.
– О. Спасибо.
– Кажется, Ава согласна.
Я не заметил, как стало тихо. Я смотрю и вижу Аву спящей на полу, губы приоткрыты, она издаёт мягкий храп. Её руки всё ещё сжимают кусочек блинчика. Её правая щека надута, будто она уснула, припрятав остатки. Моя милая, уставшая маленькая бурундучка.
Беверли шепчет:
– Знаешь что? Давай продолжим завтра. Поспи, пока она спит.
Я смотрю, как веки Беверли тоже начинают тяжелеть. Её волосы, так нежно собранные, начинают выбиваться из хвоста, пряди смешиваются с чёлкой. Я протягиваю руку и убираю прядь за её ухо.
– Я посплю, если и ты поспишь, – бормочу я.
Она устало улыбается и кивает.
– Ладно. – Затем она наклоняется ближе и шепчет: – Это значит, я тебе верю.
Воздушный шар в моей груди расширяется ещё больше. Я улыбаюсь в ответ.
– Я знаю.
Мы оба встаём с дивана, и её бедро снова касается моего, когда мы проходим мимо спящей Авы. Беверли тянется к нетронутым кружкам с кофе. Я кладу свою руку поверх её, останавливая в воздухе.
– Я уберу, – говорю я.
Даже сквозь сонную дымку Беверли источает это нечто. Искру в зелёных глазах. Румянец на щеках. Она поворачивается к двери, и я протягиваю руку над её головой, чтобы открыть, затем скольжу ладонью вверх и опираюсь на дверной косяк. Она проходит под ней. Её пушистое пальто щекочет мою руку.
Когда она поворачивается, чтобы попрощаться, она машет с закрытыми глазами. Смешок рождается у меня в горле.
Она – живой мультфильм.
Она нелепа.
Она прекрасна.
– Эй, Бев?
– Да?
– Ты волшебство.
Она указывает на меня.
– Думаю, ты хотел сказать: «Это волшебно».
Я медленно качаю головой.
– Нет. Я сказал то, что сказал.
Её щёки заливаются более глубоким румянцем, пока она моргает сама себе. С маленькой смущённой улыбкой она поворачивается и сходит с половика обратно к главному дому.
После того как я закрываю дверь, я падаю на диван и немедленно отключаюсь. Мы с Авой не просыпаемся до следующего дня, пока солнце уже не взошло. После того как мне приснились прекрасные слова, которые не имеют ничего общего с буквами алфавита, но всё – с пушистыми фиолетовыми пальто, персиковыми светлыми волосами и зелёными глазами.
Глава 14
Приятная, но не добрая
Беверли
Всю следующую неделю мы с Гриффином работаем вместе над песнями и сценариями. Мы начали записывать наши сессии, чтобы сохранять его случайные вспышки вдохновения. Я всегда чувствую прилив энергии после них и сразу возвращаюсь в свою комнату, чтобы работать над следующим сценарием. Я никогда не спала лучше. Моё творчество никогда не процветало так сильно.
На днях я отложила работу в разумный час – потому что пообещала Гриффину, что сделаю это, – затем лежала в кровати, глядя в потолок с остатками светящихся в темноте звёзд, прокручивая в голове песни и сцены. Я чуть не написала Гриффину, чтобы узнать его мнение, но решила не делать этого. Мы коллеги – не друзья, которые пишут друг другу просто так.
И всё же… с каждым днём он становится всё более знакомым. Я вижу это и в нём – как легко он падает на диван, как без колебаний берёт гитару и начинает записывать, как он смеётся, когда я говорю голосами кукол. У Гриффина этот низкий, раскатистый смех, из самой глубины живота. Только так он смеётся.
Интересно, каково это – дружить с Гриффином Патриком Харви. Отличается ли он от того Гриффина, которого я знаю сейчас? Каков его обычный распорядок? Так же ли его жизнь музыканта поглощает его целиком, как это случилось с Бо? Интересно, скучно ли Гриффину здесь. Писать детские песни и ходить на семейные ужины, должно быть, выглядит нелепо на фоне вечеринок, бурбона и интрижек на одну ночь.
Интрижки на одну ночь.
От этой мысли мои конечности начинают ёрзать. Я знаю, что именно так, скорее всего, и была зачата Ава, судя по отдельным комментариям, которые он обронил – как он не знал её маму долгое время или что они не были особенно близки. Но я стараюсь не думать об этом слишком много.
Ава сидит передо мной, играет с Барби и перебирает кукольную одежду, всегда блаженно не подозревая о том, как её отец вторгается в мои мысли.
– Тебе нравится этот? – спрашиваю я, поднимая маленький жилет с бахромой.
Ава кивает с застенчивой улыбкой.
– Это и мой стиль, – шепчу я, как секрет, только для нас, девочек. Она хихикает, подталкивая Барби ко мне. Это безмолвное требование одеть её.
– Есть, мэм, – говорю я. Я нахожу взгляд Гриффина. Он смотрит на меня, наблюдая, как Ава забирается ко мне на колени, пока я одеваю её куклу. Он улыбается. Я не могу не улыбнуться в ответ.
Гриффин Харв-И.
Друзья с И?[2]2
В оригинале игра слов: фамилия Harvey рифмуется с буквой E, а E созвучно с местоимением me («я»). Получается: Griffin Harv-E. Friends with mE?
[Закрыть]
– Этому ребёнку нужна более тёплая одежда, – говорит бабуля из кресла-качалки. – Это тот же свитер, что и три дня назад.
– Я стираю, – возражает Гриффин, сидя на полу рядом с нами, прислонившись спиной к дивану. Его длинные ноги вытянуты по ковру, в дюймах от моих. – Мы не были готовы к такой погоде.
Справедливости ради, температура упала значительно. Мы приближаемся к концу января, и снег может пойти в любой день. Это чувствуется в том, как ветер кусает щиколотки, словно угрожая.
– Ей скоро понадобится более тёплое пальто, – говорит бабуля.
– Я могу купить ей одежду за городом, – предлагаю я. – Здесь ничего не работает. И Гриффин не может просто появиться в торговом центре.
Несмотря на то что Элк-Гроув знает о нём, мы стараемся не выходить слишком часто. На всякий случай.
Бабуля смотрит между нами.
– Или, я думаю, Тейлор проводит инвентаризацию в комиссионном магазине. Она может впустить вас двоих.
– Правда? – спрашиваю я.
– Дай мне проверить у её мамы. Посмотрим, что они там затеяли.
Я закусываю нижнюю губу, как будто спрашивая: «Можно?»
Он приподнимает уголки губ, сверкнув полоской белых зубов сквозь бороду.
– Звучит весело.
Улыбка Гриффина слишком сильно на меня действует; это оголённый провод в моей груди. Я чувствую себя глупо. Нелепо. Мы просто работаем вместе. Моя семья приютила его на пару месяцев. Вот и всё.
И, самое главное, я – это просто я. Горная девушка из маленького городка с любовью к куклам. Дружба с большим музыкантом? Я уже пробовала. У них нет времени на таких, как я.
Той ночью я ищу в нашем городском комиссионном магазине, чтобы подготовиться к нашему походу за покупками. Я нахожу милую розовую курточку для Авы. Я почти пишу ему, но решаю не делать этого.
Гриффин заезжает на своём внедорожнике на гравийную парковку перед нашим центром города из трёх кирпичных зданий. Клубы выхлопа всё ещё висят в холодном воздухе, пока он отстёгивает Аву с заднего сиденья. Он ставит её на бедро и укутывает в свою куртку. Его плечи сгибаются, когда он пытается защититься от пронизывающего ветра, спутывающего их волосы.
– И он открыт? – спрашивает он, глядя на «Элк-Гроув секонд-хенд».
– Теоретически, – отвечаю я.
Дальше по улице из машины выходят Эдди и Мария. Они машут нам, задерживая взгляды на нас, прежде чем направиться в кафе. Я напрягаюсь и веду нашу компанию к скрипучему деревянному крыльцу. Лучше нам не привлекать к себе лишнего внимания.
Тейлор оставила входную дверь незапертой, как и сказала бабуля. Мы втроём – Гриффин, Ава и я – входим внутрь, и колокольчик над дверью звенит. Классическая кантри-музыка гремит из динамиков на стойке. Здание пахнет слишком сильной лавандой и едва уловимым запахом гари, наверное, от обогревателя, включённого на полную мощность. Здесь почти слишком жарко для пальто.
– Есть кто? – зову я.
– Сзади, Бев! – кричит голос, её акцент растягивает односложное слово на два. – Смотрите сколько хотите!
Гриффин опускает Аву на пол, и она бежит в соседнюю комнату. Мы следуем за ней, останавливаясь, когда она пробегает между длинными висящими пальто. Гриффин следит за ней, а я перебираю вешалки на низкой металлической стойке.
– Тоже себе что-то ищешь? – дразнит Гриффин.
– Нет. Но я провела много выходных, прочёсывая эти ряды в школе, – признаюсь я.
– Это многое объясняет.
Я смеюсь.
– Что это значит?
Он окидывает взглядом мой нынешний наряд – высокие платформы, полосатое платье с колокольчиками-рукавами, всё под моим обычным меховым пальто.
– Ты всегда выглядишь так, будто сошла прямиком из семидесятых, – говорит он.
– Врёшь.
– Ни одного слова.
Несколько вещей привлекают моё внимание, но я прикусываю щёку языком, понимая, насколько они похожи на его наблюдение.
– Ладно, может, у меня есть предпочтения.
Его губы изгибаются в улыбку, прежде чем он следует за Авой, которая бежит за очередной угол. Я иду за ними, но с противоположной стороны мы находим женщину, листающую телефон перед открытым пластиковым контейнером. Пустые вешалки лежат на голой стойке. Наши скрипучие шаги заставляют её поднять глаза, и они мгновенно становятся в два раза больше.
– Боже мой. – Её акцент настолько сильный, что это звучит как «Амагад». – Беверли!
– Тейлор? Привет. Бабуля сказала, что можно, если мы…
Она хлопает по полу на клиновидных каблуках и притягивает меня в крепкие объятия. От неё сильно пахнет жвачкой.
– Как же я рада тебя видеть! – Тейлор заканчивает объятие, но продолжает сжимать мои плечи. – Прямо как в старые времена, да?
Моя голова дёргается назад. В основном потому, что я совсем не узнаю её. Когда бабуля упомянула Тейлор, я предположила, что не встречала её раньше. Но воспоминания возвращаются медленно, с каждым нетерпеливым взмахом её дымчатых глаз и длинных ресниц. Она была в моих театральных классах. Если я правильно помню, Тейлор дружила со всеми.
Я качаю головой и моргаю, пробиваясь сквозь воспоминания.
– О, привет! Да, вау, как же здорово тебя видеть! Столько лет прошло.
Она похлопывает меня по руке и откидывается назад, разглядывая мою фигуру, как будто оценивая меня.
– Я знаю, я знаю! Как ты? – «Би-ухн»[3]3
В оригинале – Bee-uhn – так жители американского Юга часто произносят слово been, растягивая его на два слога. Автор передаёт акцент героини через написание этого слова.
[Закрыть].
– Хорошо, да. – Я никогда не знаю, что на это ответить. Прошло четырнадцать лет. Это много пространства для хорошего, плохого и всего между ними. – А ты?
– О, знаешь, – она машет рукой, звеня тонкими золотыми и более толстыми металлическими браслетами, – работаю здесь. Я вышла замуж за Тайлера.
– Ого, это здорово.
– Он вроде нормальный. – Она морщит нос в игривой гримасе «я такая озорница». – Помогает с детьми и всё такое. Но не проси его убираться. О господи, ты не услышишь конца. – Смех, который следует за этим, громкий, но милый. – Нет, я шучу, он хороший человек. Ты помнишь Тайлера, да? Футбольная команда? Так и не стал квотербеком, но был очень хорош. Вроде того. Ну, по крайней мере, ему было весело.
Я неловко смеюсь, а она продолжает без остановки.
– А ты была с Бо, да? Боже, он ведь действительно преуспел, правда? Я имею в виду, что за мужчина. Мы ходили посмотреть на него, когда он был в городе – в Роли – и вау. Что. За. Шоу. Мы иногда общаемся, но он такой занятой, знаешь? Отвечает на мои сообщения через несколько недель.
Моё сердце улетает в горло. Всё в этом разговоре возвращает меня назад. Знакомство с Бо в этом городе, но также и в этом конкретном магазине. Мы с Бо искали на этих стойках его первый концертный наряд. Я отчётливо помню, как он задержался у стеклянной витрины у кассы, где хранились украшения, и я думала, может, он смотрит на винтажные обручальные кольца.
В глубине души я знала, что нет. Я чувствовала, как он первым отстраняется, когда мы держались за руки, как он не покупал одежду, которую я выбирала для него, и как его смех над моими шутками превращался в гримасы.
– Я слышала, у него всё хорошо, – только и говорю я.
– Поздравляю, кстати, – шепчет Тейлор.
– С чем?
– С этим.
– С чем?
– Девочка. – Её глаза вылезают из орбит. – Гриффин. Харви.
О.
Взгляд Тейлор прикован к пространству за моей спиной. Я оборачиваюсь и вижу Гриффина в чёрной бейсболке, надвинутой низко. Наверное, она была у него в кармане. Но его псевдомаскировка не может скрыть его культовую линию челюсти и шикарные длинные волосы. Гриффин не задерживается, медленно проходя в другую комнату следом за Авой, которой слишком занято, чтобы заботиться о взрослых разговорах. Старые деревянные половицы скрипят и стонут под его тяжёлыми ботинками – точно так же, как чувствую себя я.
Я была так отвлечена воспоминаниями о встречах с Бо, что забыла о своей глупой маленькой лжи, чтобы другие не думали, что я всё ещё переживаю из-за Бо.
– Спасибо, – быстро говорю я. – Да.
– Посмотри на себя. Счастливица – все эти музыканты.
Я сглатываю.
– О, я не знаю. Это не специально. – Но жар поднимается в груди. Наверное, это выглядит не так.
– Итак… – Тейлор понижает голос. – Если не возражаешь, спрошу… что именно случилось с Бо? Он категорически не хочет мне рассказывать.
Клянусь, в этот момент у меня перехватывает горло. Я издаю неловкий смех, потому что это всё, что я могу сделать.
– Мы просто… я не знаю. Не получилось, наверное.
– Я имею в виду, ты видела то видео, да? Кто не видел? – Она смеётся, затем становится слишком серьёзной слишком быстро. – Но… вы выглядели такими счастливыми до этого, знаешь? Ты была в свите королевы бала. Я имею в виду, он был. Но о, твоё платье было таким красивым в том году.
– Да, всё меняется, наверное.
Когда я смотрю в соседнюю комнату, Гриффин вернулся и перебирает вещи на противоположной стороне стойки. Его глаза сосредоточены на мне. Я отвожу взгляд обратно к своим рукам, сцепленным перед бёдрами, мой большой палец откалывает лак.
Тейлор вздыхает.
– Это так грустно. – «Соу-у сад»[4]4
В оригинале – So-oo sad – так Тейлор произносит so sad («так грустно») с южным растяжением гласной, превращая слово в два слога.
[Закрыть]. – Это он бросил тебя?
– Эм, это сложно, – бормочу я. Боже, я готова провалиться сквозь этот пол.
У меня не хватает духа рассказать ей, что он изменял. Даже сейчас, несмотря на всё, что он сделал, разрушать его репутацию кажется жестоким.
Внезапно рука обхватывает мою талию. Тёплая. Твёрдая. Длинные пальцы смыкаются на моём животе, притягивая к твёрдой груди. Моё дыхание останавливается.
– Детка, я совсем потерялся. – Голос Гриффина с хрипотцой вливается мне в ухо. Он низкий и шероховатый, скользит вниз по шее и пробегает по позвоночнику. – Можешь помочь мне?
Глаза Тейлор становятся такими огромными, что я задаюсь вопросом, не выпадут ли они из её лица. Представляю, что я выгляжу так же.
– О. – Это слово выдыхается. – Конечно.
Протянутая рука Гриффина скользит между моих, мешая моим попыткам разрушить лак. На этот раз мы не просто держимся за руки; он переплетает наши пальцы. Его пальцы толстые и грубые, мозолистые от гитары.
– Извините, – говорит он Тейлор с натянутой улыбкой. – Я ненавижу быть без неё слишком долго.
Тейлор проводит языком по нижней губе, как будто её мучает жажда.
– Конечно. Конечно. Могу я вам что-то найти?
– Беверли позаботится обо мне, – говорит он. – Пойдём, детка.
Детка.
Я снова сглатываю, но горло мучительно сухое. Мне хочется пить, как и Тейлор, – я имею в виду, я хочу пить. Не то чтобы я хочу Гриффина, но…
Он толкает меня за талию и тянет за ладонь. Я послушно следую, огибая угол и наблюдая, как Тейлор исчезает за стеной.
Гриффин убирает руку с моей талии, скользит вниз по позвоночнику и возвращает её себе. Мурашки взрываются по моей спине и рукам. Но он не отпускает мою руку, крепко сжимая наши переплетённые пальцы. Его горячая ладонь на моих дрожащих суставах. Он пульсирует в такт, будто успокаивая меня. Насчёт чего – я не уверена.
– Мне она не нравится, – бормочет Гриффин под нос.
Я смеюсь, но это звучит как смех злой ведьмы, потому что его рука всё ещё в моей, и она тёплая, грубая и отвлекающая.
– Она добрый человек, – говорю я. – Она просто… любопытная.
– Она не добрая, Бев.
– Ой, да ладно…
– Добрые люди не открывают старые раны с полным знанием того, что делают, даже если говорят это вежливо. Она приятная. Не добрая. Она застряла в прошлом. А ты – в настоящем. Со мной. Ладно?
Я моргаю, понимая, что сжимаю его ладонь.
– Ладно, – бормочу я.
– Би! – Мы оба смотрим вниз и видим Аву с маленьким игрушечным грузовичком. Она толкает его ко мне, но когда я не реагирую достаточно быстро, она просто бросает его и уходит.
Гриффин усмехается, нагибаясь, чтобы поднять его. Я пользуюсь моментом, чтобы выскользнуть из его руки и последовать за Авой в другую комнату. Я немедленно скучаю по его теплу.
Следующие двадцать минут я выбираю одежду с Авой. Кажется, ей нравится каждый вариант. Или, может, ей просто нравится, когда её отец одобрительно кивает на каждую вещь, которую я показываю. Если они нравятся ему, они нравятся и ей.
Я тебя понимаю, девочка.
Одобрение Гриффина кажется редким и уникальным, и я не уверена, что я сделала, чтобы заслужить хоть его часть. К счастью, Ава никогда не узнает, каково это – жаждать его внимания, как это делают многие другие женщины. Он всегда будет дарить ей свою любовь безоговорочно, как и должен. Но что касается меня, мой разум всё ещё кружится от воспоминания о его руке в моей.
Когда Ава ведёт нас в комнату с книгами (то есть убегает, а мы следуем за ней), я пользуюсь случаем, чтобы просмотреть маленький отдел в углу с вестернами. Они потрёпанные, но пахнут старыми и приятно. Гриффин заходит в тесное пространство, почти размером с чулан. Не совсем подходящее для двоих. Или, может, подходит, если тебе нравится касаться локтями, чего я не должна делать. Но я уже раскалена изнутри.
Он Гриффин. Просто Гриффин. Мозолистые руки и стучащее сердце Гриффин.
– Что ищешь? – спрашивает он.
– Вестерны для Грега.
Гриффин мычит, скрещивая свои большие руки на груди и прислоняясь к противоположной стене.
– Что с ним? – спрашивает Гриффин. – Он…
– Странный?
– Весёлый, – уточняет Гриффин.
– Он всегда был весёлым. Но он также многое пережил, так что я думаю, он находит юмор, где может. Его развод был некрасивым.
Гриффин приподнимает бровь. Безмолвный вопрос.
Я продолжаю:
– Моя тётя Энди… она изменила ему много лет назад. Он простил её один раз. Простить во второй раз он не смог. – Я вздыхаю. – Грег хороший парень. И иногда мир не очень добр к таким парням. Но он просто хочет того же, чего и все.
– А именно?
– Родственную душу, – отвечаю я. – Он никогда этого не скажет, но я знаю, что он хотел бы снова жениться.
– Ты веришь в это?
– Во что? В брак? – спрашиваю я.
– Нет, в родственную душу.
– Нет. – Должно быть, я говорю это слишком быстро, потому что голова Гриффина дёргается назад.
Я склоняю голову набок.
– Я имею в виду, может, когда-то и верила. Мои родители – это глубокие, отчаянные, безнадёжные романтики, которые глубоко, отчаянно и безнадёжно влюблены друг в друга. Они не особо нежны, но они прожили всю жизнь вместе: друзья детства, свадьба сразу после школы, открытие блинной мечты мамочки… и они до сих пор не надоели друг другу.
– Бабуля и дедушка были такими же до его смерти. Они всегда вели себя как пятнадцатилетние, переживающие первую любовь, даже после пятидесяти лет брака. Они много времени проводили порознь из-за его работы, но я думаю, я вроде как…
Но слова затихают. Я не хочу заканчивать эту мысль. Правда в том, что я ожидала, что мы с Бо пойдём по тому же пути. Школьные возлюбленные. Достигаем мечты вместе, проходя через театральную и музыкальную сцену в Лос-Анджелесе рука об руку. Может, мы бы завели семью позже, может, нет, но мы всегда были бы друг у друга.
Я ошиблась.
Если родственные души существуют, я думала, что нашла свою в шестнадцать. Но потом он изменился, и я изменилась тоже. Может, если бы мы действительно были родственными душами, наши души выросли бы вместе.
Я пожимаю плечами.
– Родственная душа – это просто то, что люди говорят, чтобы придать своим отношениям возвышенность. Будто это недостижимо для всех остальных, потому что это мистично и необъяснимо.
Гриффин мычит.
– Хм. Ну, я думаю, родственные души могут существовать.
Я фыркаю, не подумав. Это грубо, и я немедленно морщусь.
– Прости. Что, э-м. – Я бесцельно открываю книгу, закрываю её и ставлю обратно. – Что делает для тебя кого-то родственной душой?
Он склоняет голову набок в раздумье.
– Я думаю, это должно быть легко. И я думаю, Грег знает это, поэтому эта часть так сильно болит. Он должен пройти через все свидания, чтобы вернуться к лёгкости. Это та глубокая, отчаянная, безнадёжная любовь твоих родителей, которую мы все хотим.
Я сдавленно смеюсь.
– Ты тоже?
– Конечно.
– Это в тебе музыкант говорит. Романтик.
– Может быть.
– Ты пишешь любовные песни? – спрашиваю я.
– Иногда.
Я ухмыляюсь.
– Наверное, песни, в которых хотя бы много чувств?
– Слишком много.
– В тебе много слоёв, Гриффин Патрик Харви.
Он усмехается.
– Достаточно, чтобы проклятие трёх имён исчезло?
– Может быть.
Его пальцы пульсируют в кармане куртки в ответ на мои слова. Я замечаю, что в последнее время они часто дёргаются. В основном когда он пишет музыку. Но иногда когда он смотрит на меня.
Я оглядываюсь через плечо. Взгляд Гриффина следует за моим. Мы оба видим, как Тейлор задерживается в углу другой комнаты, делая вид, что убирает вещи, но вместо этого бесстыдно глазеет на нас. Я отвожу глаза, закусывая нижнюю губу и выдыхая с дрожью.
Внезапно Гриффин кладёт руки мне на бёдра и разворачивает меня. Моя спина прижимается к книжным полкам. Одна его рука сжимает полку над моей головой, а другая остаётся на моей талии. Гриффин нависает надо мной, прижимая своё тело к моему. Полка скрипит над моей головой. Запах его, книг и старого дерева внезапно становится пьянящим.
Я задыхаюсь, растеряна и с каждой секундой становлюсь всё горячее.
– Что ты…
– Посмотри на меня, – говорит он.
Куда же ещё мне смотреть?
Я напрягаюсь, танцуя взглядом между его глазами. Тёмными. Напряжёнными.
– А теперь смейся, – командует он.
Тревога поднимается на поверхность, как шипучка. Я разражаюсь смехом. Гриффин смеётся вместе со мной. Краем глаза я замечаю, что Тейлор таращится.
О.
– Смейся ещё, – приказывает он.
Я тону под тяжестью его взгляда, позволяя звуку вырываться из моего сдавленного горла.
– Она всё ещё смотрит? – бормочет он.
