Текст книги "Любовь ощущалась именно так (ЛП)"

Автор книги: Джули Оливия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

Глава 16
Пятёрка из глуши

Беверли

– Спасибо, что не потерял мой номер.

– В этот раз было близко, – говорит Финч. – Но я подумал: эх, что за один последний звонок?

– Знаменитые последние слова перед тем, как я появлюсь у твоего окна.

Мы оба смеёмся. Я скучала по нашим подколам.

Сейчас полдень, я сижу, поджав колени к подбородку, в гостиной. Повтор «Птиц на районе» стоит на паузе на телевизоре над камином, а журнальный столик завален швейными иглами, нитками, ножницами и фетром. Когда Финч позвонил, мой телефон был частично накрыт моей недоделанной куклой. Мне потребовалось несколько секунд возни, чтобы раскопать вибрацию.

– Как там на пенсии? – спрашиваю я, включая громкую связь и прислоняя телефон к кружке с кофе.

– Оказывается, я всё ещё плох в «Jeopardy!»

Я смеюсь.

– О нет.

– Я правда думал, что за эти годы приобрёл какие-то навыки.

– С чего ты это взял?

– Я старше и мудрее. Разве этого недостаточно?

Я улыбаюсь, прокалывая иглой ткань.

– Думаю, это что-то значит.

Он мычит про себя, и это почти нерешительно.

– Так… как у тебя дела? Как подготовка к презентации? Могу я чем-то помочь?

Я выдыхаю, снова прокалывая ткань – хотя на этот раз это больше похоже на агрессивный удар.

– Просто пытаюсь всё успеть. Я многое контролирую, но… всё ещё чувствую спешку.

– Гриффин Харви помогает? Элис говорит, вы живёте вместе.

Мои щёки заливаются жаром.

– Я не живу с ним. Он в старом доме бабули и дедушки сзади.

– Эх.

– Не смей мне эхкать, – возражаю я со смехом. – Это не одно и то же. У нас всё нормально. Мы ладим.

«Ладим» – это мягко сказано. Он говорит мне, что я красивая, играет с куклами и покупает мне дорогую одежду.

Он мне нравится.

Вот. Я сказала это.

Гриффин забавный, в самых тонких проявлениях. Маленькие односложные шутки. Саркастичные замечания без злости и с одной игрой. Ему нравится продолжать мои шутки, когда я веду себя нелепо, и ни разу он не поморщился от меня, несмотря на иногда приподнятую бровь. Конечно, он не разговаривает со многими людьми. Ему нравятся Ава, я и моя семья. Иногда Пудж. Все остальные в городе получают от него максимум невнятное бормотание.

Он добрый. Не приятный – добрый.

Но Гриффин Харви также знаменит, и я не могу забыть об этом. Он музыкант. Тот самый музыкант. Сердцеед для всех взрослых с разбитым сердцем и влюблённых подростков в Соединённых Штатах.

Может быть, и для меня.

Я замечаю вещи сейчас. Его длинные дикие волосы, которые на свету становятся медными. Маленькие вкрапления перца в его каштановой бороде, веснушка на ухе и разрез на мочках, как будто когда-то они были проколоты. Я замечаю вещи, которые фанаты, наверное, знают годами.

Но я – это я. Просто я. Кукловод, возрождающий старое детское шоу. У меня нет идеальных зубов или симметричного лица. Мои светлые волосы выглядят скорее как грязная вода из-под крана, чем солнечный свет. Я всё ещё не могу избавиться от мешков под глазами, и у меня есть эта штука с подбородком, о которой мне сказали, что мне стоит стесняться, через видео в интернете, и теперь я не могу это игнорировать.

Я люблю себя – даже свои сомнительные черты, – но я знаю, кто я. И я знаю, кто Гриффин Харви. И факт в том, что мы не подходим друг другу. Не то чтобы это имело значение. Мы коллеги. Сослуживцы. Просто он хорошо пахнет и часто бывает рядом. (И иногда ласкает мою шею у книжных полок, но кто об этом думает?)

– Ты молчишь, – говорит Финч. – Сейчас неподходящее время?

– Нет. – Я отмахиваюсь от мыслей. – Прости, просто… думаю о Гриффине. И о шоу! – торопливо добавляю я. – О Гриффине и о шоу.

Финч медлит с ответом.

Почему он так часто замолкает?

– Думаешь, он захочет появиться в «Птицах»? – спрашивает Финч.

– Да, думаю, да… может быть. – «Птицы на районе» известны своей еженедельной знаменитой звездой-гостем. Но писать музыку для шоу – одно, а играть – другое.

– Есть кто-нибудь ещё на примете? – спрашивает Финч.

– Есть несколько актёров тут и там. Людям всегда нравилось появляться в «Птицах», – размышляю я, протягивая очередной стежок к затылку куклы. – Тебе стоит появиться в шоу.

– Я не рок-звезда.

– Ты моя рок-звезда.

Я улыбаюсь про себя, но последовавшая за этим тишина длится дольше, чем мне хотелось бы.

– Финч?

– А? Привет. Прости, слуховой аппарат. Что ты сказала?

– Теперь ты молчишь, – замечаю я. – Зачем ты звонил?

Он вздыхает.

– Мне не нравится этот вздох, – перебиваю я. Он снова вздыхает. – Перестань.

– Ну, – говорит он, растягивая слово. – Я вёл переговоры с людьми. И… тьфу… у меня не самые лучшие новости.

Я прижимаю свой проект одной рукой к груди, будто это одеяло безопасности.

– Хорошо…

– «Старлет»… больше не заинтересованы.

У меня падает сердце. «Старлет» – один из двух стриминговых сервисов, с которыми у меня назначены встречи. Одна из двух спасательных линий для возвращения «Птиц».

У меня пересохло во рту.

– Что? Почему? Что случилось?

– Ты знаешь, они ненадёжны. Они бросают шоу и встречи как мух.

Мне внезапно становится дурно.

– Но… «Коннекшн» всё ещё заинтересованы? Да?

– Да.

– Но теперь это наш единственный вариант?

– Да.

Я киваю, хотя он не видит меня. Фетр в моей руке дрожит. Я бросаю его на стол.

– Эй. Бев? Ты справишься, – уверяет меня Финч. – У тебя есть время. Но давай не паниковать.

– Я не паникую.

– Я знаю, что паникуешь. Расслабься.

Я издаю смесь смеха и фырканья.

– Расслабиться? Мне нужно работать больше.

– Нет, не нужно. Ты уже работаешь до изнеможения.

– Финч.

– Я волновался, что скажу тебе это, – говорит он. – Ты снова спишь. Ты выглядишь счастливой. Я не хочу, чтобы ты срывалась.

– Но теперь это наша единственная возможность.

– Беверли. – Это его «будь благоразумным» тон.

Слишком поздно. Мой разум плывёт. «Старлет» и «Коннекшн» были двумя крупными стриминговыми сервисами, которые могли бы вернуть «Птиц на районе». И теперь моя единственная надежда – «Коннекшн». «Коннекшн», которые идеально подходят, делают невероятные программы, но, как известно, очень придирчивы к контенту.

– Беверли, – повторяет он. – Сделай паузу.

– У меня не осталось пауз, – говорю я.

– Не своди себя с ума, – продолжает он. – Сегодня отдохни, подумай. Сходи повеселись с Гриффином или что-то в этом роде.

– Повеселиться с… – Я смеюсь, слова затихают, и в моём мозгу звенит что-то ещё.

«Грэмми».

Я ещё не приняла решение, но теперь я точно не могу пойти. Что, возможно, облегчает задачу, потому что… я действительно рассматривала это. Эгоистично. Шикарное платье. Гриффин в костюме. Держаться за руки на публике…

Это не сработает. Посещение церемонии награждения – это фантазия. Такие вещи не случаются с такими, как я. И теперь я точно не могу пойти. Это лишило бы меня целых выходных. Так что решено.

– О чём ты думаешь? – спрашивает Финч.

– Ни о чём, – говорю я.

– Ты слишком долго молчала.

– Серьёзно, ничего.

– Бевви. – Клянусь, он использует это прозвище как оружие.

Я вздыхаю.

– Я думала, у меня может быть что-то в феврале, но нет.

– Что в феврале? – спрашивает он.

– «Грэмми».

– Беверли! – кричит Финч, хрипло, громко и взволнованно.

Я подпрыгиваю от внезапного звука, затем смеюсь.

– Что?

– Тебе нужно идти.

– Нет, мне не стоит.

– Не стоит?

– У меня не будет времени.

– Будет, – говорит он. – Отдохни.

– Мне там не место.

– О чём ты вообще говоришь? – Я открываю рот, чтобы ответить, затем закрываю. – Беверли. Будь со мной честна.

– У меня нет времени, – повторяю я вместо слова «место», потому что теперь оно звучит по-детски. – Мне нужно работать.

Финч бормочет что-то неразборчивое под нос, прежде чем сказать:

– Ты причина, по которой мне до сих пор снятся кошмары о кофеварках в три часа ночи.

– Ой, да ладно, это неправда.

– Мой друг купил мне Keurig, и я сломал его.

– Случайно?

– Намеренно.

– Врун, – говорю я со смехом, затем мгновенно хмурюсь. – Погоди, скажи, что ты врёшь.

– Сходи на «Грэмми». – Я вздыхаю, пока он продолжает: – Ты можешь потерять одни выходные. Насладись этой возможностью. – Я подношу остывший кофе к губам. – Насладись своим фальшивым парнем. – Я почти захлёбываюсь им.

– Ты монстр, – говорю я.

– Эти церемонии всегда весёлые, – настаивает Финч. – Тебе это нужно. Мы с Альбертом проносили фляжки на «Эмми». Однажды я произнёс благодарственную речь, которую все заверили меня, что она была отличной, но чёрт меня раздери, если я её помню.

Я смеюсь, пока он посмеивается про себя. Хотела бы я заняться профессиональным кукловождением раньше. Хотела бы я, чтобы дедушка был немного здоровее и мы выступали вместе чаще. Хотела бы я быть там, в те безумные ночи, просто чтобы сказать, что видела всё.

Затем Финч говорит:

– Это был единственный раз, когда Альберт позволял себе отдых. Сделай это ради него.

Сзади скрипят половицы, и из своей комнаты выходит бабуля. Она заглядывает через диван к моему телефону на столе.

– Это Финч я слышу? – спрашивает она.

– Это Элис я слышу? – парирует Финч из громкой связи.

– Ты ещё не умер?

– Мечтай, женщина.

Я пододвигаю громкую связь ближе к ней, пока они опускаются до дразнилок. Финч рассказывает ей о «Грэмми», несмотря на то что я ёрзаю, пока он это делает, и они вспоминают воспоминания с дедушкой. Чем дольше я сижу, тем больше я начинаю уходить в себя, поскольку мой разум лихорадочно работает.

У нас остался только «Коннекшн».

Это мой единственный шанс.

У меня нет времени думать о чёртовых «Грэмми».

Но всё же…

Но-но-но…

Могу ли я пойти на «Грэмми»?

Что, если я испорчу всё? Скажу что-то не так в интервью или упаду на красной дорожке? Что, если Бо скажет что-то кому-то? Что я охотница за знаменитостями. Пользовательница. Охотница за деньгами. Углубится ли интернет в это и предположит, что он прав? Какие у меня есть доказательства того, что я не такая, кроме того, что я знаю себя? Поверит ли Гриффин слухам?

Повредит ли это моим шансам с «Коннекшн»?

Нет. Им всё равно. Они просто хотят хорошее детское шоу. Мне пришлось бы убить человека, чтобы драма имела значение. Надеюсь.

Я прикусываю щёку языком. Моя нога подпрыгивает.

– Беверли?

Я прихожу в себя, и бабуля кивает в сторону телефона.

– Прости. Да, Финч?

– Бевви, мне пора, – говорит он. Я слышу, как закрывается дверь. – Мне нужно забрать почту, а ты знаешь, что мне требуется весь день, чтобы дойти до конца моей подъездной дорожки.

– Береги бёдра, – шучу я. – Поскользнёшься и упадёшь – не встанешь.

– Именно. Занятой день. Полная загрузка. Но мы поговорим позже.

– Ладно.

– И расслабься.

– Без обещаний.

Мы прощаемся – бабуля рассказывает очередную мрачную шутку о том, что надеется однажды увидеть его в загробной жизни, – затем я нажимаю на телефон, чтобы завершить звонок.

С тяжёлым выдохом я откидываюсь на диван, вытягивая ноги на пол.

Бабуля похлопывает меня по плечу.

– Такой милый мужчина.

Я улыбаюсь и дразню:

– Он мне достаточно нравится.

Мы сидим в приятной тишине, прежде чем она добавляет:

– Итак… «Старлет» больше не в игре, да?

Я косилась на неё.

– Ты подслушивала?

– О, невозможно, – говорит она, махая на меня рукой. – Я плохо слышу, помнишь? – Она указывает на свой слуховой аппарат, и я закатываю глаза с усмешкой.

– Тебе стоит отдохнуть, – говорит она. – Сходи на «Грэмми» и забудь об этом на время.

– Я не пойду.

Её глаза расширяются.

– Что? Почему?

– У меня нет времени.

– У тебя есть время, – говорит она с фырканьем, как будто это решает дело, а это абсолютно не так. – Проведи вечер с горячим мужчиной.

Вся тревога, которая уже билась у меня в груди, теперь пульсирует сильнее.

– Бабуля!

– И заодно ткни своей горячностью в лицо Бо.

Жар поднимается к моим щекам, и я выдавливаю:

– Я не горячая. Я просто развалина.

– Как говорит Грег? О! Ты десять из десяти!

– Мой дядя так говорит обо мне?

– Нет, нет, нет. Но он в ногу со временем.

Я качаю головой, пытаясь стереть мысли о моём дяде за пятьдесят, который больше в курсе культуры, чем я.

– Ну, я не десять. Я пятёрка из глуши, – говорю я. – В лучшем случае.

Бабуля фыркает.

– Ты красивая. Ты смешная. Ты успешная. Ты вот-вот станешь шоураннером.

– О боже.

– Не срывайся, – быстро говорит она, когда моё лицо искажается. – Я говорю, что ты в своей собственной лиге.

– Может, мне там и остаться.

– Беверли. – Это тот же тон, который она использовала, когда я дерзила в детстве.

Я смотрю сквозь раздвижную стеклянную дверь, мимо плотных занавесок и кресел-качалок в старую квартиру бабули, где Гриффин, вероятно, сидит с Авой. Может, они пишут музыку или дремлют, или играют с машинками. Эта мысль вызывает странную боль в груди, желание пойти туда.

Стейк появляется наверху ковровой лестницы, поднимаясь из гостиной. Я протягиваю руку, чтобы подозвать его. Он бросает на меня злой взгляд, прежде чем направиться в прачечную.

Видите? Пятёрка из глуши. Стейк знает счёт.

Я снова подтягиваю колени к груди и кладу на них подбородок, глядя на множество тканей и наполовину сшитых кукол.

– Не думай слишком много, – говорит бабуля.

– Я слишком много думаю обо всём.

– Тогда найди другое хобби.

Я улыбаюсь, и она похлопывает меня по руке.

– Думаю, ты пожалеешь, если не пойдёшь. Ты найдёшь время, чтобы уложиться в сроки. Ты всегда так делаешь. Поживи немного.

Я вздыхаю.

Я уже пожила немного с музыкантом.

И я знаю, что происходит, когда эта песня заканчивается.

Глава 17
Глубоко. Отчаянно. Безнадёжно

Гриффин

– Какой по счёту кофе сегодня? – спрашиваю я.

– Что?

Беверли смотрит вниз на раскладной карточный столик. Мы в гаражной квартире, как и были весь день. Её ноутбук открыт, блокноты разбросаны, цветные карандаши сталкиваются друг с другом под разными углами. Восемь часов вечера, а между её ладонями – очередная дымящаяся кружка кофе.

– Номер. Шестая, может?

Она улыбается мне сжатыми губами.

– Не будь занудой.

– Я всегда зануда. Но мне нравится это, – говорю я, щёлкая по оранжевой цветочной бандане, сложенной треугольником на её светлых волосах. Я не могу сдержаться. Я чувствую себя ребёнком, дёргающим девочек за косички, чтобы привлечь внимание. Мне за тридцать, а я не могу перестать искать способы прикоснуться к ней.

Беверли качает головой.

– Ты ведёшь себя грубо.

– Я серьёзно, Би. Это очень по-твоему.

Я провожу по ней взглядом, вбирая её лёгкую чёлку, винтажную футболку «Птиц на районе», длинную струящуюся юбку и ботинки из кожзама. Мне нравится её образ целиком. Будто её творческий, любящий классические телешоу мозг влияет на каждую её часть, вплоть до одежды.

Чем дольше Беверли сосредоточена на ноутбуке, тем больше её брови сходятся. Она танцует с этим выражением весь день. Она о чём-то переживает. Хотел бы я знать о чём. Интересно, не я ли этому причина, заговорив о «Грэмми».

С тех пор как я спросил её, я только об этом и думаю. Как она смеётся с моими коллегами. Какое платье она наденет. Подойдёт ли оно к её уникальному стилю? Я хочу это увидеть.

Внезапно раздаются пронзительные ноты пианино. Беверли вздрагивает, прижимая руку к груди. Я оборачиваюсь и вижу, как крошечная рука Авы снова врезается по клавишам, пока она говорит:

– Пианино!

– Пианино. Верно. Молодец.

– Торт? – спрашивает Ава следом.

Я фыркаю.

– Сегодня больше никаких блинчиков, малышка.

– Она превратится в блинчик, – говорит Беверли, улыбаясь.

Ава нажимает ещё одну клавишу пианино, скорее от разочарования, что не может получить желаемое.

– Эй, давай будем осторожны с тем, к чему прикасаемся, – говорю я. – Это не наше.

– Ничего страшного, – говорит Беверли. – Она может играть. Для этого этот дом и предназначен. Там, наверное, до сих пор есть вмятина рядом с телевизором, куда я однажды слишком сильно бросила мяч. – Беверли встаёт, показывая Аве идти за ней. Ава подходит с тяжёлыми шагами и дрожащими ногами – и неустойчивая походка малыша, и маленькая истерика. Беверли указывает на крошечную трещину в оштукатуренной стене. – Видишь?

Я не могу сдержать улыбку, которая тянет мои губы. Она так естественна с Авой. Я мог бы смотреть, как они играют, весь день.

Когда глаза Беверли взлетают к моим, она видит, что я смотрю, и отводит взгляд, будто не ожидала, что я буду смотреть в первую очередь. Мне могло бы быть неловко, но зачем мне стыдиться того, что я восхищаюсь ею? Когда в последний раз кто-то, кроме Бо, обращал на неё внимание?

Хотя я смотрю чаще, чем следует.

Я поворачиваюсь обратно к пианино. Я не играл на нём с нашего первого дня в квартире. Это было слишком заманчиво. Слишком легко. Нет причин практиковаться, когда пианино не будет использоваться в студийном альбоме или в «Птицах на районе». Но иногда я ловлю себя на том, что барабаню пальцами по дереву, как сейчас. Не играю, но чувствую, будто что-то скрываю. Так же, как и с Беверли.

Когда я поворачиваюсь, Беверли смотрит на мои постукивающие пальцы.

– У тебя есть песни, чтобы показать мне? – спрашивает Беверли.

– О. Да. – Она права; лучше двигаться дальше. – Я придумал кое-что для четвёртой серии…

Я встаю, чтобы идти к чехлу с гитарой в углу, но Беверли идёт прямо к пианино. Раздаётся удар по клавише, привлекающий моё внимание обратно.

– Нет, я хочу услышать это, – говорит она. – Ты за пианино.

– Я парень с гитарой, Би.

– Будь парнем с пианино на секунду, – говорит она. – Я хочу испытать магию. – Я скрещиваю руки на груди, а она приподнимает брови и игриво опускает их. – Пожалуйста?

Она милая.

Ава, теперь сидящая на полу с прижатой к груди машинкой, моргает на меня. Она указывает.

– Пианино.

Я вдыхаю и бурчу:

– Ну ладно, вы двое.

Беверли закусывает нижнюю губу от волнения, отступая в сторону, чтобы я мог сесть на банкетку пианино.

– О, подожди-подожди-подожди. – Она достаёт диктофон, который мы используем для наших музыкальных сессий, и включает его. – Так. Идеально.

Я нажимаю клавишу, затем опускаю руку между коленей.

– Ну, что мне сыграть?

– Что тебе нравится играть?

Я склоняю голову набок и нажимаю одну клавишу. Затем повторяю её. И снова. Это знакомое вступление.

Беверли улыбается.

– Я люблю «Bennie and the Jets».

– Ты узнала песню только по этому?

– Конечно.

Эта женщина.

– Хочешь помочь мне сыграть? – спрашиваю я.

Она кривит губы в сторону. Всегда носит эмоции на лице. Но это не то обеспокоенное выражение, что было раньше. Это любопытство.

Я отодвигаюсь, чтобы на банкетке освободилось место. Она садится, но это тесно. Мои колени ударяются о колени Беверли, поэтому я начинаю поджимать их. Но её бедро всё равно касается моего, а её рука почти вплотную к моему бицепсу. Прочищая горло, я снова нажимаю клавишу, затем смотрю на неё, кивая в сторону клавиши. Она осторожно заменяет мой палец своим, наши руки касаются друг друга.

– Просто продолжай делать это, – инструктирую я.

Беверли кивает, наблюдая, как песня прорастает из моих кончиков пальцев. Мои руки – это растения, только что политые, отчаянно жаждущие солнечного дня, растущие вниз по пианино и тянущиеся к клавишам. «Bennie and the Jets» была песней, которую я играл в Нэшвилле с Домом после пары бурбонов, когда было поздно и все, включая меня, становились разудалыми. Когда мне больше не было дела до того, что нравится людям, только до того, что они – моя захваченная аудитория, а я на сцене с музыкой. Игра на пианино была то хитом, то провалом у публики, но эта песня никогда не проваливалась.

Рядом со мной Беверли начинает напевать. Я ухмыляюсь и пою текст вместе с ней. На мгновение мы звучим в унисон, и мои пальцы парят над клавишами, и я улыбаюсь, потому что её певческий голос хорош – не идеален – но маленькие дрожания придают ему характер. Беверли, если в ней что-то и есть, так это характер.

Когда мы доходим до строки с названием, я перепрыгиваю на другую ноту, создавая идеальную гармонию и заставляя Беверли подпрыгнуть от неожиданности. Мои пальцы, уже занятые, не могут отбить новый ритм, поэтому это делают мои ноги, чешущиеся от желания соответствовать этой сияющей улыбке.

Мы заканчиваем припев её мягким смехом, и она наконец перестаёт нажимать ту одну клавишу, как я инструктировал ранее. Но я продолжаю играть, позволяя пальцам перейти во что-то новое. Я больше не знаю, что играю, и мне всё равно.

– Мне нравится твой голос, – говорю я рассеянно.

Она качает головой.

– Я ужасная певица.

– Я не сказал, что он в тоне. Я сказал, что он мне нравится. – Я опускаю подбородок, и она ухмыляется.

– Почему ты не парень с пианино? Когда ты переключился на гитару?

– Когда она начала приносить мне деньги, – отвечаю я, оценивая её упавшее выражение. – Знаю. Продался, да?

– Нет, – говорит она. – Нет, ты всё ещё создаёшь музыку, которая тебе нравится. Просто не эту. Но как ты понял? Что гитара – это то самое?

– С того момента, как я перестал включать пианино, люди обратили внимание, – говорю я. – Я получил больше стримов в сети – затем меня подписали, потому что одна песня стала вирусной.

– Тебе нравится твоя гитара?

– Конечно. Я люблю гитару, – говорю я. – Но пианино… – Я провожу тыльной стороной пальцев по клавишам в порыве нот, прежде чем уронить их на колени, погружая нас в немедленную тишину. – Для меня это другое. Но людям больше нравится парень, играющий на гитаре.

– Сэр Элтон Джон сказал бы иначе.

– Зато сейчас 2025 год, не так ли? – парирую я со слабой улыбкой. – Не семидесятые.

– Нам бы только так повезло, – шутит она в ответ.

– Правда? – дразню я. – Что было в семидесятых, чего нет сейчас?

Она моргает в пустоту, будто размышляя, затем говорит:

– Кукольное искусство было таким живым. Было так много становящихся лет со становящимися шоу. Я бы процветала тогда. К тому же, может, я бы не осталась без работы, знаешь? Или, не знаю, может, и осталась бы.

– Ты бы так или иначе во всём разобралась, – говорю я. – Ты разбираешься.

– В тебе слишком много уверенности в меня.

– У меня есть немного, конечно.

– Хм. Не по адресу, – говорит она, нажимая неловкую клавишу на пианино.

Беверли так уверена, когда исполняет Берни Бёрда, бесстыдно используя голоса и жесты, которые заставили бы большинство взрослых чувствовать себя неловко потом. Никто другой из моих знакомых не обладает такой безудержной самостью, не подвергая сомнению свои действия, а действуя по инстинкту. И всё же она забывает о своём таланте в тот момент, когда ткань сходит с её руки. Весёлые голоса в её голове сменяются критическими.

Ава тянет меня за штанину, привлекая внимание.

– Играй.

Я наклоняюсь, чтобы подхватить её на руки.

– Давай, забирайся сюда. – Я сажаю Аву к себе на колени, просовывая её между мной и пианино. По пути неловко нажимаются только пара клавиш.

– Можешь играть? – сладко спрашивает Беверли Аву. Ава морщит нос, будто Беверли спросила, умеет ли она управлять самолётом. – Да, глупый вопрос, – бормочет она себе под нос.

Я усмехаюсь. Ава нажимает клавишу, затем поворачивается ко мне за одобрением.

– Ты отлично помогаешь, – говорю я, нажимая ту же. Ава хихикает, нажимая её снова. Я нажимаю другую. Она следует, вдавливая палец. – Но будь нежнее с пианино.

– Я ненавижу твою репутацию, – говорит Беверли.

Удивлённый, я смотрю на неё. Она прикована ко мне тяжёлым взглядом.

– Что? – Я нажимаю ещё одну клавишу для Авы, которую она преследует своим маленьким указательным пальцем.

– Все думают, что ты такой большой придур… – Она стреляет глазами в Аву, затем продолжает: – …но.

– Я и есть большой зад, – говорю я.

– Нет. Это не ты. Не с ней. Не со мной.

Моя грудь сжимается. Я провожу ладонью по персиковой чёлке Авы, целуя её в макушку. Это привычно. Утешительно.

Беверли следит за движением своими красивыми зелёными глазами.

– Как бы Ава знала, как быть хорошим человеком, если бы ты не был таким? Она учится у тебя.

– Нет, это всё от её мамы.

– Какая она была? – спрашивает Беверли, быстро добавляя: – Если не против рассказать.

Ава ёрзает, будто этот разговор внезапно стал слишком скучным. Это было бы почти комично, если бы не было больно. Однажды она захочет поговорить о Робин, но пока я ставлю её обратно на ковёр. Она хватает свою красную машинку – гораздо интереснее взрослых разговоров.

– Извини, – вырывается у Беверли. – Тебе не обязательно говорить о ней. Мне просто было любопытно.

Я качаю головой.

– Всё в порядке. Я не против. Она… Робин была чудесной. Её ничто в жизни не беспокоило. И её не пугало моё присутствие. Однажды она сказала мне: «Ты не особенный, Харви. Ты просто много работаешь. Но это лучше, я думаю». Она говорила со мной как с человеком – не как с какой-то знаменитостью. И она громко смеялась, знаешь? – Лёгкая улыбка дёргается в уголке моего рта.

– Мне нравится, как ты о ней говоришь, – говорит Беверли.

– Нет другого способа описать её. Она жила каждый день как возможность исследовать что-то новое.

– Это звучит потрясающе. – Голос Беверли становится мечтательным. – Есть много вещей, которых я никогда не делала.

– Например?

– О, я не знаю. Я никогда не владела хитовым детским шоу.

– Пока, – поправляю я. – Что ещё ты не делала?

– Что насчёт тебя? – парирует она.

– Я никогда… хм. Не знаю. Я многое делал, Беверли. Не буду лгать. Я начинал в барах. Напивался слишком сильно каждую ночь и позорился слишком часто. Делал много вещей, которых никогда не запомню, и много вещей, которые никогда не забуду.

– Интересно.

– Ты осуждаешь меня? – шучу я.

– Нет! – Её глаза расширяются. – Нет. Я просто… ты не одинок в этом. Я тоже делала вещи, которыми не горжусь. Может, не те же, но я понимаю.

– Мне трудно поверить, что тебя когда-либо арестовывали.

Она ахает.

– А тебя?

– Магазинные кражи, – отвечаю я. – Однажды я украл пепельницу.

– Воровка.

Я пожимаю плечами.

– Она была красивой, а я был шестнадцатилетним бунтарём. Честно, это было что-то вроде тренда.

– Ты вообще курил? – спрашивает Беверли.

– Как паровоз.

– Правда?

– Что насчёт тебя? – спрашиваю я. – Были аресты?

Она замирает, затем приподнимает плечи в преувеличенном пожатии.

– Э-э… нет, не совсем.

Я замолкаю. Её глаза избегают моих.

– Продолжай, – подбадриваю я.

Беверли закусывает губу.

– Я только один раз серьёзно влипла. Меня отстранили от школьного спектакля. От моего выпускного спектакля. Последнего. Это было сокрушительно.

– Почему?

– Я… мы с… Бо…

– Задом.

Она фыркает от смеха над моей колкостью, но смех затихает до стона.

– Что случилось, Бев?

– Ну… мы занимались… – Она смотрит на Аву, затем цензурирует: – ЭТИМ в звуковой будке. И нас поймали.

Мои губы дёргаются, и она дарит мне застенчивую улыбку – ту, от которой её красивые розовые щёки становятся ещё розовее с каждой секундой.

– Беверли Элис Ларк.

– Нам было восемнадцать, и мы были безрассудны. Так что меня отстранили, и я не участвовала в своей самой последней школьной постановке.

– Уверен, они скучали по своему золотому мальчику, да?

– О нет. Он был главным в том спектакле, так что его особенно не наказали. Они не могли позволить себе потерять своего Сеймура в «Магазинчике ужасов».

И так же быстро, как я заинтересовался, я раздражён. Я фыркаю.

– Перестань, – говорит она. – Как будто ты никогда не делал ничего подобного.

Но я осуждаю не поступок, и она знает это. Это презрение к Бо, который всегда получает всё, что хочет, несмотря на то что Беверли выпадает короткая соломинка. Почему каждая история о них оборачивается так?

Я смотрю, как её выражение сменяется на более болезненное. Она явно не хочет больше говорить об этом, поэтому я не буду заставлять её.

Я меняю тему.

– Так ты так и не рассказала мне, что хочешь сделать, – говорю я. – Приключение, которого ты никогда не делала.

– Ты достаточно приключений пережил за нас двоих.

– Я оставил этот образ жизни позади, – говорю я, неловко пересаживаясь на банкетке. – Туры уже не те, что были много лет назад. По крайней мере, для меня.

Я был другим человеком в двадцать с чем-то. Я не горжусь этим. У меня были интрижки за кулисами, в кузове пикапа и в бассейне, где плиточные ступени впивались мне в позвоночник, пока какая-то дикая брюнетка оседлала меня, как дикого мустанга.

Думает ли Беверли обо мне как о том безрассудном музыканте, которым я когда-то был? Что я, возможно, такой же плохой, как Бо, втягивающий женщин в неприятности и уходящий без последствий? Думает ли она, что так случилось с Робин?

Беверли моргает на меня, закусывая нижнюю губу. Интересно, может ли она читать мои мысли сейчас.

Вместо этого она улыбается.

– Вау, ты такой серьёзный, Гриффин.

– Я не всегда серьёзный.

– Ты даже в этом разговоре серьёзен.

– Ну, это очень серьёзный разговор.

– Но ты серьёзен во всём, – говорит она. – В этом суть.

Я прикусываю щёку языком и пожимаю плечами.

– Не во всём.

– Назови одну вещь.

– Ну, я живу в гостевом доме со своей тайной дочерью, чтобы писать музыку для кукловода детского шоу, при этом преступно отставая от дедлайна по альбому. – Её губы сжимаются, сдерживая смех. – Я никогда в жизни не был таким несерьёзным.

Она улыбается.

– Справедливо.

– Итак, – продолжаю я. – Расскажи мне что-то. Твоё тайное приключение, которого никто не знает.

– Ты засмеёшься.

– Я никогда не смеюсь.

Это только заставляет её сдерживать смех.

– Серьёзно. Не надо, – говорит она.

– Я бы никогда.

Она вздыхает.

– Купание голышом. Я всегда хотела искупаться голышом.

Мои глаза расширяются, и я медленно киваю. Мой мозг внезапно обрабатывает всё, что это влечёт: обнажённые плечи Беверли, гладкая кожа на её руках, то, как её ключицы блестят от капель воды…

– Ты смеёшься надо мной, – говорит она, понурившись.

– Нет. Но… – Я отгоняю грубые мысли из головы. – Это почти как обряд посвящения для подростка. Почему ты этого не делала?

– Я была слишком занята. Или, может, недостаточно крута, чтобы меня пригласили, – добавляет она с самоуничижительным смехом.

– Пригласили? Это было распространённым явлением?

– О, всё время. Рядом есть озеро, довольно красивое летом.

– Почему тебя не приглашали? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

– Как я и сказала, всегда работала. К тому же… это казалось рискованным.

– Говорит девушка, которую поймали в театре.

– Это другое, – говорит она.

– Не вижу разницы.

Она приподнимает подбородок, напевая:

– Ну, тогда мы с тобой очень разные люди.

– Может быть. Но мне нравится твой тип людей.

– Тип людей, который даже не может рискнуть искупаться? – спрашивает она.

– Что в этом такого рискованного? Серьёзно?

– Ну, если бы нас поймали…

– Нас? – дразню я.

Её лицо становится самым глубоким оттенком красного.

– Н-не тебя и меня, – поправляется она. – Просто… большее… всеобщее мы.

– Ага. Беверли, ты рассматриваешь возможность, что мы пойдём купаться голышом?

– Ты такой…

– Зад?

Она смеётся и тянется, чтобы толкнуть меня в плечо. Я тоже усмехаюсь, хватая руку Беверли на середине взмаха и удерживая её на расстоянии. Но затем наш смех затихает до тишины, пока мы сидим рядом, её рука зажата в моей ладони.

Думаю, мы осознаём одновременно, насколько близки друг к другу.