Текст книги "Любовь ощущалась именно так (ЛП)"

Автор книги: Джули Оливия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

– Подожди…

– Я напишу тебе.

Всё происходит так быстро. Всё здесь, затем исчезает.

Дверь лифта закрывается, и никто из нас не тянется, чтобы остановить её.

Я стою, покачиваясь на месте.

Я люблю тебя.

Я люблю тебя.

Я люблю тебя.

Ладонь ложится на моё плечо, но я почти не чувствую её.

Ты ошибался, Гриффин.

– Ты в порядке? – спрашивает Финч.

– Что?

– Беверли?

– Что?

– Пойдём.

– Куда? – спрашиваю я.

– Они хотят поговорить с тобой.

Но зачем? Зачем отрывать меня от Гриффина так? Почему сейчас?

Я чувствую, что парю, когда Финч ведёт меня обратно через двойные двери, обратно к длинному столу заседаний и обратно к руководителям с улыбками на лицах. Я во сне – нет, в кошмаре – совершенно потеряна.

– Мисс Ларк, – говорят они, заставляя меня перефокусироваться на комнате. Логотип «Коннекшн» слишком ярко светит над их головами, освещая их волосы полосами красного, жёлтого и синего. Это ослепляет. Я щурюсь.

– Мы хотели бы обсудить некоторые дополнительные детали, если у вас есть время сейчас.

– Время? – спрашиваю я. – Детали?

Я моргаю сквозь туман. Все нервы, рассеявшиеся в моей груди, теперь снова пузырятся с уходом Гриффина, распространяясь, как лесной пожар, по пальцам, дрожащим и сжимающимся, и онемелым.

– Беверли. – Они улыбаются. Кто может улыбаться сейчас, когда… – Мы официально хотели бы предложить вам место на нашей платформе.

Как от удара хлыстом, меня снова дёргают. Кажется, я слышу гул в ушах. В комнате тихо и в то же время слишком громко.

У меня ноги трясутся. У меня живот упал. Я сейчас упаду в обморок?

– Беверли? – спрашивает Финч.

– Мы получили шоу? – спрашиваю я задыхаясь.

Один из руководителей смеётся, но я не вижу, что тут, чёрт возьми, смешного.

Мы получили шоу.

Мы получили шоу?!

Мы вернули «Птиц на районе» в эфир.

Руки Финча внезапно обхватывают меня, и лесной пожар в моих венах поднимается к горлу и голове.

Я горю.

Мой мир объят пламенем света и энергии и…

Я сдавленно смеюсь, вырываясь сквозь больные голосовые связки.

Я сделала это.

И я смеюсь, не в силах остановиться.

Я вернула шоу.

Всё, над чем я работала… оно здесь.

Мне нужно сказать бабуле.

Нет, мне нужно домой. Мне нужно собраться. Мне нужно приступить к работе. Мне нужно позвонить моим бывшим коллегам из «Флок Воркшоп». Мне нужно больше сценаристов. Мне нужны настоящие профессиональные исследователи детского развития. Интересно, сможем ли мы вернуть помещение мастерской.

Мне нужно…

Мне нужно…

Если бы вы попросили меня описать следующие сорок минут разговора, я бы не смогла.

Может, мы говорили о деталях шоу.

Может, мы вели переговоры.

Я вообще произносила слова?

Но я знаю одно: я не могла перестать сиять, будто солнце излучалось из каждой возможной части меня. Из ушей, глаз, рта, моей задницы… я вибрировала от солнечных лучей. Когда Финч смеялся, я смеялась тоже, в унисон, будто мы снова выступали с Берни Бёрдом.

И когда мы уходили, обмениваясь крепкими рукопожатиями со всеми – почему-то я также пожала руку Патриции на выходе, целых двадцать секунд, – я не могла перестать кружиться.

Но затем мы снова остановились перед лифтами.

И мир замер. И каждое слово, которое произнёс Финч, эхом отдавалось в дыре в моей груди, которую оставил Гриффин. В дыре, которую мы создали оба. В той, которую мы оба знаем, что правильно оставить.

Он был прав.

Я треснута изнутри, но я соберу себя заново с помощью работы.

Это то, что я делаю.

Это то, что Гриффин тоже делает.

– Хочешь выпить кофе? – спрашивает Финч.

Смех вырывается из меня.

– Ты так хорошо меня знаешь.

Он похлопывает меня по плечу.

– Готовься к тому, что будешь очень уставшей в ближайшие месяцы, Бев.

Но как мне сказать, что я уже устала?

Я устала, но, боже, я так счастлива.

Я на вершине мира.

Но я уже скучаю по Гриффину рядом со мной.

Пост: На официальном аккаунте Гриффина Харви опубликована обложка его нового альбома. На обложке изображены две руки, держащие живого голубя. Название альбома «Птица в руке» небрежно выведено в углу.

КОММЕНТАРИИ

_____________

руки, руки, РУКИ.

♥ 12

считаю дни и беру отгул.

♥ 14

это трек-лист, народ????

♥ 9

о боже, если хоть одна из ни о его дочери, я просто умру.

♥ 56

разве он с кем-то не встречался? они о ней?

♥ 34

что случилось с Беверли Ларк?

♥ 17

Глава 39
День Гриффина

Беверли

Три месяца спустя

– Сегодня День Гриффина? – спрашивает Роб.

Я поперхнулась кофе.

Краем глаза я замечаю, как Финч незаметно качает головой моему брату, будто говоря: «Шутка не удалась, отбой».

Я хватаю салфетку и промокаю пятно от кофе на обеденном столике Финча.

Роб громко жуёт бекон, делая неловкую тишину ещё более невыносимой.

После того как «Птицы на районе» получили финансирование, я переехала в гостевую комнату Финча в Лос-Анджелесе вместе с бабулей, которая заявила, что в Элк-Гроув слишком холодно, и она очень скучает по своему старому другу Финчу. Роб присоединился по её настоянию («Ему нужно познать мир за пределами Элк-Гроув, как и Беверли с Альбертом»). Неохотно мои родители отпустили своего пятнадцатилетнего сына на лето. Финч, чьими единственными компаньонами были Кен Дженнингс и повторы Алекса Требека, спросил, не можем ли мы привести ещё кого-нибудь. Он, к сожалению, поставил запрет на Паджа.

Дом Финча на 50 процентов состоит из открытых окон, на 30 – из сувениров «Птиц» и на 20 – из громких звуков. В доме с подростком и двумя людьми старше семидесяти криков «Что ты сказал?» более чем достаточно под громкую рок-музыку Роба.

Обеденный столик находится в каменном дворике Финча. Обычно наши утра наполнены хаосом и звонким смехом. (Может, даже видеоиграми, потому что я наконец могу перезаряжать оружие, спасибо большое.) Завтрак – это время, когда мы пьём утренний кофе и коллективно соглашаемся не замечать назойливое хрустение бекона Роба. Но сегодня чувствуется более мрачно, несмотря на вечно идеальное калифорнийское солнце над головой.

Бабуля смотрит на меня поверх кофе. Финч намазывает клубничный джем, чуть не разрезая тост пополам. Роб хрустит беконом. Снова.

– Ладно, перестаньте так на меня смотреть. – Я выпрямляю спину и отпиваю кофе. – Да, Гриффин сегодня на съёмочной площадке.

Роб ухмыляется.

– Чёрт, да.

– Ты будешь профессионалом, – говорю я, указывая на него. – Никакого фанатизма или чего-то подобного. Это единственная причина, по которой тебе разрешено быть зрителем.

– И потому что я брат шоураннера. И, между прочим, я не фанатею. К тому же, я теперь знаю его лично. Он друг.

Я фыркаю.

– Ты всё равно паникуешь.

– Нет и нет! Честь скаута, – говорит он.

– Ты никогда не был в скаутах. Дай другое обещание.

– Обещаю жизнью.

Финч мычит.

– Ты фанател – так это называется? – от той актрисы. – Он щёлкает пальцами в задумчивости. – Как её звали…

Я бросаю взгляд на Финча.

– Видишь? Обещание жизнью, Роб? Серьёзно? Теперь ты гипотетически мёртв.

Роб стонет.

– Ладно. Но она хотела кофе, и я принёс ей его.

– А потом разлил его повсюду, когда споткнулся о воздух, – добавляет Финч.

– Неважно. – Роб опускает голову. – Я буду вести себя так, будто Гриффин – просто очередной совершенно обычный музыкант в шоу. Без проблем.

Он показывает язык. Я тоже. Но очень быстро Роб, бабуля и Финч снова принимают обеспокоенные выражения.

Я вскидываю руки.

– Слушайте, я не знаю, почему сегодня утром завтрак такой депрессивный. Сегодня будет хороший день. Вы двое почти готовы?

– Почти доел тост, – говорит Финч.

Роб усмехается.

– Ты почти готова провести день со своим бывшим?

Мои щёки заливаются жаром.

– Гриффин не мой бывший.

– Роберт, – журит бабуля. Но Роб хвастается, хватает целый кусок тоста и почти проглатывает его целиком.

Финч морщится.

– Господи. Жуй, что ли, парень.

Я выплёскиваю остатки кофе в раковину. Я стараюсь лучше следить за потреблением кофеина. Оказывается, слишком много кофеина – это дорога в один конец на остров тревоги. Хотя без кофе я теперь просто постоянно уставшая. Работа почти по сто часов в неделю может сделать это.

О, и ещё слышать человека, в которого ты безнадёжно влюбилась, везде, куда ни пойдёшь, потому что он знаменит.

Это тоже может сделать.

Мы с Гриффином переписываемся как можно чаще. Он присылает мне фото Авы на водительском сиденье гастрольного автобуса, и пару раз я получала спонтанные видеозвонки, пока он был на сцене, и он показывал моё лицо арене в двадцать тысяч человек. Были поздние ночные сообщения, а затем сообщения раз в день, а затем через день, а затем «Прости, что пропустил твой звонок» и «Я задержалась в мастерской» и «Наше шоу затянулось» и…

Мы никогда не говорили о том, что значило «притормозить». Нам не нужно было. Мы оба просто знали.

У него карьера, которая управляет его жизнью.

У меня тоже.

Я имею в виду, что ещё тут скажешь?

Мы друзья. Лучшие друзья. Всё, чем мы можем быть.

Я люблю его, но что это стоит, если мы не можем найти время вместе?

Итак, сегодня я увижу своего лучшего друга, Гриффина Харви, на съёмочной площадке «Птиц на районе». Это будет мой первый раз, когда я увижу его – не в размытых видео или на фото с тура, сделанных кем-то из ребят, а лично – с марта.

И я абсолютно в ужасе.

Мы с Робом идём в прихожую, обуваемся и собираем сумки. Когда он бежит обратно в комнату за телефоном, бабуля кладёт руку на моё предплечье, останавливая меня.

– Всё будет хорошо? – шепчет она.

Я улыбаюсь.

– Конечно. Мы всё ещё друзья. Он же не незнакомец. Я вижу его постоянно. В некотором смысле.

Роб иногда включает подборки видео с его тура, и я бесстыдно смотрю на Гриффина весь сет.

Незнакомцем он не является.

Он хорошо выглядит. Он всегда хорошо выглядел. Он стал более массивным. Бьюсь об заклад, он больше тренируется. Его волосы тоже немного длиннее, но такие же дикие и великолепные, как всегда. И теперь я понимаю, почему люди описывают его концерты как религиозный опыт.

Единственная эмоция Гриффина на сцене – это страсть: он выгибается, когда поёт в микрофон, его руки вбивают аккорды на гитарных струнах, он прижимается лбом к стойке микрофона после, будто песня была вырвана из его груди. Он не улыбается. Он не смеётся. Он – чистый талант.

Иногда, редко, я вижу проблеск того Гриффина, которого знала. В закулисном сюжете его спросили, продолжает ли он сочинять песни для «Птиц на районе», и является ли его альбом «Птица в руке» посвящением возрождённому детскому шоу. С едва заметным дёрганием в уголке рта он просто ответил: «Нет».

Это интервью стало абсолютно вирусным.

Что означала улыбка?

Что происходит с «Птицами»?

По крайней мере, он находит радость в том, чтобы оставаться загадкой, под этими уставшими глазами. И, боже, он выглядит уставшим.

Мне больно знать, что он был прав, когда говорил о тормозах. Достигать своих мечт с дополнительным давлением отношений было бы ещё сложнее. Но правильные решения не всегда самые лёгкие.

Я смотрю на свой телефон. Когда я разблокирую его, на экране всё ещё наша переписка. Я получила новое сообщение сегодня утром, когда проснулась.

ДП: Ава не может дождаться встречи с тобой.

Ава.

Моя милая, милая девочка.

Я разговаривала с ней несколько раз по видеосвязи. Кажется, ей нравится Европа, иногда она уходит от нашего разговора, чтобы увидеть следующий пейзаж, мимо которого они проезжают. Эгоистично, но я задаюсь вопросом, с каждым звонком она помнит меня всё меньше и меньше.

Она рада меня видеть?

Он тоже рад меня видеть?

ДП: Передай Берни, что я скоро на него заскриплю.

Я почти слышу, как слова слетают с его губ. Этот хриплый, раскатистый тон, от которого по моей спине бегут мурашки, если он шепчет его рядом с моим ухом. Чёрт, даже если он шепчет его за милю отсюда.

Я засовываю телефон обратно в сумку-тоут.

– Можно мне послушать новую песню Гриффина по дороге? – спрашивает Роб, когда возвращается с телефоном.

– Только если у тебя есть наушники, – отвечаю я.

– Ты всё ещё не слушала её? – спрашивает бабуля.

– Нет, всю песню целиком, нет.

Я не могу. Я знаю, что это глупо, но я просто не могу.

Гриффин ещё не выпустил весь альбом «Птица в руке», но сингл, который он представил во время тура, «Твоя правая рука», уже взлетел на вершину чарта Billboard Hot 100. Я, однако, одна из пяти человек, живущих под камнем, которые его не слушали.

Если песня звучит в продуктовом магазине, я бегу к кассе. Однажды она заиграла по радио в машине, и я чуть не влетела во встречную полосу, наклоняясь, чтобы переключить станцию. Однако трудно игнорировать песню Гриффина, когда она везде. И особенно трудно игнорировать то, насколько она уникальна. То немногое, что я слышала из песни, наполнено пианино. Она игривая. Менее мрачная, чем его другие песни. Конечно, в интернете есть люди, которым не нравится его изменённое звучание, но в основном люди сходят с ума от этого нового сингла.

Я рада, что он занимается тем, что любит. И пока он процветает, я могу чувствовать себя лучше в связи с нашим решением. Это никогда бы не сработало, даже если мне плохо.

И мне плохо.

Плохо, то есть.

Иногда, даже после того, как мы заканчиваем смотреть его выступления по большому телевизору, я забираюсь в кровать и смотрю их снова, отмечая его микровыражения, маленькие поднимания бровей и подёргивания челюсти.

Я жалкая и несчастная.

– Ты уверена? – спрашивает бабуля, возвращая меня в реальность.

– Конечно, – повторяю я, проводя ладонями по передней части рубашки. – Просто очередной рабочий день.

Бабуля зажимает уголок моего рукава.

– Мне нравится это.

Я смотрю на свой наряд. В нём нет ничего особенного, но это не мои обычные джинсы с высокой талией и футболка «Птиц на районе». Это платье с рукавами три четверти и колготки. Милое, но всё ещё функциональное для перемещения во время кукловождения.

– Ты красивая, – говорит бабуля. – И он найдёт тебя очень красивой.

Я фыркаю.

– Это не то, что я пытаюсь сделать.

Я ни капли не убедительно звучу.

Бабуля улыбается.

– Так и есть, но я обещаю, что никому не скажу.

– Я имею в виду, мы ведь не вместе или что-то в этом роде. Он даже не заметит, но…

– Я понимаю, почему ты хочешь выглядеть красиво.

Я не хочу, чтобы он думал, что я полный беспорядок в последнее время. Всё это «жалкая и несчастная» – только для меня. И, может, для бабули. И Финча. И Роба.

– Поехали! – зову я через дом, перекидывая сумку-тоут выше на плечо.

Бабуля притягивает меня в объятия.

– Веселись, Бевви.

Я дарю улыбку, которая, как я надеюсь, была бы счастливее, когда наконец выхожу из дома, с Робом и Финчем на пятках. Финч пожимает руку бабуле на выходе, затем мы втроём загружаемся в машину и направляемся в студию.

Глава 40
Элтон Эму

Гриффин

За последние три месяца я выступал перед толпами более чем в пятнадцать тысяч человек около пятидесяти раз, но я никогда не был так нервничающим, как когда прибываю на съёмки «Птиц на районе».

Я иду по ковровому коридору студии Connection с Авой рядом. В одной руке я держу чехол для гитары. В другой – кофе, который я сжимаю слишком сильно. Мне приходится постоянно ослаблять хватку, когда бумажный стаканчик начинает деформироваться.

Стены Connection увешаны фотографиями в рамках и сувенирами из разных телевизионных эпох и крупных документальных фильмов. Двойные двери в павильоны встречаются через каждые несколько метров, и каждый раз, когда мы натыкаемся на табличку с названием шоу, моя рука сжимается в руке Авы. Когда мы видим, что это не «Птицы», мы продолжаем идти, и моё сердце медленно находит свой ровный ритм снова.

Я получил сценарий две недели назад, и в тот момент, когда Джимми передал его, я изучал его без устали. Частью это была репетиция строк, но в основном я не мог перестать смотреть на него, анализируя каждое слово, которое читал раньше, и каждую правку, которую Беверли сделала после. Это был кусочек знакомого под тусклым светом гастрольного автобуса. Это было то, на что можно было смотреть, когда мой телефон не вибрировал от новых сообщений.

Нам стоит притормозить.

Чёрт.

Последние двойные двери находятся в конце коридора, и рядом с ними, выгравированная на табличке на стене, надпись «Птицы на районе».

Я открываю одну дверь, позволяю Аве пройти первой, затем переступаю порог на съёмочную площадку. Мы с Авой немедленно замираем. Я чуть не роняю чехол с гитарой на месте.

Должно быть, именно так чувствовала себя Дороти, впервые прибывая в Оз. Я не уверен, что цвета действительно существовали до того, как я сюда вошёл. Павильон выглядит точно как городской квартал, с кирпичными витринами, крыльцами и пожарными лестницами. Но цвета невероятны: канареечно-жёлтый фонарный столб, аквамариновые вывески магазинов и витражи всех оттенков радуги. За всем этим – голубой задник города, будто квартал вечно находится в идеальный день.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох. Мы сделали это. Беверли сделала это.

Я смотрю вниз на Аву в тот же момент, когда её голова дёргается назад, чтобы уставиться на меня. Я не могу сдержать улыбку.

– Что думаешь, малышка?

Она снова моргает на площадку и издаёт едва сдерживаемый смешок.

– Красиво, – отвечает она. Её «П» улучшились за месяцы тренировок в гастрольном автобусе. Я играл песню про «П» чаще, чем следовало, потому что «П» – это «подготовка», и я следую тому, чему учу.

– Ага, я тоже так думаю, – отвечаю я.

Ава называет много вещей красивыми: Пизанскую башню, Колизей в Риме и Лондонский мост – в основном потому, что она видела небо, отражённое в воде, что до сих пор её завораживает. Но вид с вершины Эйфелевой башни был, бесспорно, её любимым из-за высоты, с которой у неё нет никаких проблем, в отличие от меня.

За месяцы путешествий с дочерью я узнал, что многим людям не нравится брать детей в поездки, но видеть мир глазами Авы дало мне новое понимание, даже если рядом с нами По бормочет: «Это просто яркие огни».

Теперь, когда мир знает о существовании Авы, я отказываюсь проводить без неё хотя бы мгновение. Светлая сторона нашего хаоса в том, что я могу путешествовать без необходимости прятаться, поэтому я показываю ей всё. Не было шанса, что я не привезу её на «Птиц». К тому же, Аве прислали собственное приглашение.

– Гриффин! – голос раздаётся на площадке. Я следую за ним и нахожу знакомого подростка в чёрной футболке. Роб ухмыляется, идёт по полу, лавируя мимо людей и камер – врезаясь в одну со словами «Прости», – прежде чем добраться до нас.

Ава прячется за моими ногами. Роб приседает и протягивает руку для «дай пять».

– Привет, Ава. Помнишь меня? – спрашивает он.

Ей требуется несколько мгновений, но она улыбается и хлопает своей крошечной ладонью по его. Что-то сжимается в моей груди. Мне было интересно, вспомнит ли Ава кого-нибудь из Элк-Гроув.

Я протягиваю руку Робу, и он быстро пожимает её.

– Я должен вести себя так, будто не знаю тебя, – говорит он из-за руки.

– У тебя отлично получается, – говорю я. – Крик тебя совсем не выдал.

Он краснеет.

– Точно.

Мимо скользит ещё один человек в чёрной футболке и гарнитуре.

– О, давайте я возьму. – Она забирает у меня чехол для гитары, затем обводит руками жестом. – Ваша дочь может осмотреть площадку, прежде чем мы начнём.

– О, спасибо, – говорю я, но человек уходит так внезапно, что я не уверен, слышала ли она меня.

Я похлопываю Аву по спине, и она поднимается по лестнице на площадку и идёт по вымощенным аркой улицам, с благоговением глядя на городской пейзаж. Я следую за ней, продолжая осматривать студию – массивные софиты и камеры, толпу ассистентов по производству и кукловодов, держащих своих персонажей на руках, пока они болтают. Стол в углу с фетром, тканью и запасными кукольными глазами. Но затем у меня пересыхает в горле, когда я вижу комок синих перьев, бесформенно лежащий на высоком чёрном складном стуле.

Берни.

Мой друг лежит с разинутым клювом, будто в шоке от потолка над ним. Он кажется почти потерянным без своего кукловода. Я понимаю это чувство.

На стуле рядом с ним – несколько других знакомых лиц: Гектор Ястреб, Кармен Ворона… птицы, которые определяли первые несколько месяцев моего времени с Авой. Но рядом с ними – новая птица, страус, которого я не узнаю.

– Папа!

Я оборачиваюсь и вижу Аву за фруктовым прилавком с поднятыми в воздух руками. В комбинезоне и полосатой футболке она похожа на милую маленькую куклу.

– Ты собираешься мне что-нибудь продать? – спрашиваю я её.

Но она не отвечает. Вместо этого она смотрит мимо меня. Её глаза буквально сверкают от того, что она видит. И когда я поворачиваюсь, моё сердце падает на фальшивый бетонный тротуар.

Беверли выходит из бокового коридора, шагая рядом с Финчем. Её платье потрясающее. Повседневное, но идеально подходящее для неё. Она держит потёртую кружку с кофе, пока они с Финчем говорят без остановки. Интересно, который по счёту у неё кофе. Моя рука дёргается вокруг бумажного стаканчика кофе, который я принёс для неё.

Так нелепо. Конечно, у неё есть свой.

Она пока не видит меня, и кажется почти эгоистичным вот так наблюдать за ней издалека. Она смеётся над чем-то, что сказал Финч. Это так искренне и прекрасно. Господи, я думал об этом смехе три месяца. Три месяца лежания в односпальной кровати, глядя на нижнюю сторону верхней койки в нашем грохочущем гастрольном автобусе. Три месяца поисков любых обновлений о «Птицах», установки оповещений поисковиков на все новые статьи. Три месяца исполнения песен для стадионов, полных людей, которыми я хотел бы видеть её, каждый текст «Твоей правой руки» нёс с собой частицы моего сердца.

Беверли наконец смотрит на площадку, и, как тепловой луч, она находит меня.

Я замираю, моё тело шипит под её взглядом. Она тоже не двигается. Интересно, я поразил её так же сильно, как она меня. Уголок её губ приподнимается в милой улыбке. Моё дыхание вырывается неровным выдохом.

Она ставит свою кружку на маленький столик рядом с чёрным складным стулом с Берни, затем идёт по голому бетонному полу ко мне. Она делает большой шаг на сцену, приближаясь, приближаясь, приближаясь. Беверли выглядит даже лучше, чем в моих снах. Длинные тёмные ресницы, глянцевые розовые губы и изумрудно-зелёные глаза. Освещённая софитами, её волосы окружены ореолом. Ангельская, как всегда.

Она смотрит на меня. Её улыбка исчезла. Её вдох глубок. Слова застряли у меня в горле.

– Би!

Ава бежит вокруг фруктового прилавка. Беверли отводит взгляд от меня, будто выходя из какого-то оцепенения, затем сияет вниз на Аву.

– Привет, Эй! Как ты… оф!

Ава врезается в Беверли.

– Привет, Би!

– Привет, Эй. – Беверли подхватывает мою дочь на руки с той же лёгкостью, что и три месяца назад. Ава безудержно хихикает, обнимая обеими руками шею Беверли. Щёки Беверли раскраснелись, но это, наверное, просто от того, что на неё набросилась двухлетка. Моя собственная грудь, однако, нагревается только от того, что я смотрю на неё.

– Ты рано, – замечает Беверли.

– Я рано. – Слова вырываются хрипло.

Она улыбается.

– Это приятная перемена. Ты бы удивился, как много актёров опаздывает.

Я не мог ждать, чтобы увидеть тебя.

Должно быть, я слишком долго смотрю, потому что её губы приоткрываются в замешательстве. Я прочищаю горло и осматриваюсь.

– Это потрясающе, Бев.

– О, спасибо, – говорит она. – Да, Финч сохранил много старых декораций на складе, а некоторые мы восстановили с нуля.

Я могу только представить её восторженные глаза, когда она впервые увидела восстановленный квартал. Хотел бы я быть там.

– А как ты? – спрашивает Беверли, опуская подбородок, чтобы поговорить с Авой.

– Папа пианино.

– Ого, посмотри на неё, как хорошо она говорит свои «П»! – Улыбка Беверли – это всё, по чему я скучал, и даже больше. – У меня для тебя есть маленький подарок.

Глаза Авы расширяются. Беверли сходит со сцены с ней, и они подходят к стулу с Берни. У него на коленях маленькая красная машинка – та самая, с которой Ава играла в Элк-Гроув. Ава выхватывает её из рук Беверли, прежде чем та успевает передать её.

С этой машинкой связано так много воспоминаний. Так много маленьких моментов, когда мы писали песни, пока Ава гоняла по ковру-городу. Дни были холоднее, но тепло нашего смеха компенсировало это.

– Ты рада сегодняшнему дню? – спрашивает Беверли Аву. – Рада посмотреть, как твой папа разговаривает с Берни?

– Он рад, – отвечает она.

Я провожу ладонью по бороде, глядя на случайное место на стене, которое явно не Беверли, хотя я чувствую её взгляд на себе. Я думал об этом месяцами. И теперь, когда мы здесь, я не знаю, что сказать.

Всё в порядке, у меня есть план.

– Тогда давай начнём, – говорит Беверли. – Думаешь, он готов?

Ава быстро кивает вверх и вниз, когда Беверли наконец опускает её.

– Можешь поставить сюда свой кофе, если хочешь, – предлагает Беверли.

Я смотрю на её остывающую кружку на маленьком столике, с молоком и сахаром, как и кофе, который я принёс с собой.

– Спасибо, – говорю я, ставя его рядом с её кружкой.

Беверли улыбается Аве.

– Эй, у нас есть стул, специально для тебя, чтобы смотреть, Эй. – Она ведёт Аву к низкому чёрному складному стулу у камеры. Спинка украшена разноцветными флажками. – Мы оставляем его только для самых крутых детей. Ты же крутая, да?

Ава кивает, немедленно падая на него.

Я приседаю.

– Теперь ты должна сидеть на этом стуле, пока мы снимаем, хорошо? Не разговаривай.

– Ладно.

– И если захочешь хихикнуть, прикрой рот, хорошо?

– Ладно.

– Умница.

Беверли идёт к складному стулу, где сидит Берни, и прижимает его к себе, как мать ребёнка. Она возвращается с дополнительными бумагами в одной руке.

– Ладно, ты получил сценарий заранее, да?

– Да, Джимми прислал мне его.

– Хорошо. У нас есть копия для тебя, на всякий случай, – говорит она, протягивая бумаги. Листы дрожат в её руке. – Обычно мы делаем пару репетиционных прогонов перед съёмкой.

Я осторожно беру сценарий из её рук.

– Ладно.

Её рука дрожала?

Теперь моя тоже дрожит.

Беверли поворачивается на месте, бормоча что-то тому же человеку в чёрном, который говорил со мной раньше.

– Готовы? – спрашивает она. Беверли кивает, и женщина выкрикивает в студии: – Ладно, все, можно мне Финча, Бекку и Уэстина на сцену!

Я поднимаюсь по лестнице на сцену, пока люди выходят с куклами уже на руках. Они пожимают мне руку в образе – рукой куклы, конечно – прежде чем взять маленькие стульчики на колёсиках. Я остаюсь стоять, но они садятся с поднятыми в воздух руками. В итоге у моих ног сидят четыре человека, двое из которых – Беверли и Финч. Он пожимает мою руку с пола и кивает.

– Рад снова тебя видеть.

Беверли надевает Берни на руку. Финч просовывает правую руку в свободную лапу Берни, и они обмениваются улыбкой. Между ними понимание. Партнёрство. Я мог бы ревновать, если бы это не было так очаровательно.

Гитару внезапно всовывают мне в руки.

– Для тебя, – говорит Роб.

Я беру её у него.

– О. Спасибо, приятель. – Я почти забыл. Я перекидываю гитару через плечо. Я слишком много смотрел на Беверли. Мне нужно сосредоточиться.

Хотел бы я знать больше о её жизни сейчас. Она выглядит хорошо. Уставшей. Тот же взгляд, который я вижу, когда смотрю в зеркало. Она, наверное, очень занята.

– Ладно, давайте начнём. – Та же женщина, которая говорила с Беверли, обращается ко мне. – Гриффин, ты готов?

– Да.

– И… начали.

Внезапно все кукловоды вылетают на сцену на колёсных стульях, их куклы подняты над головами, подпрыгивают вверх и вниз в кадре, с развевающимися перьями или пушистым мехом на их птицах. Это хаотичная мешанина кукловодов у моих ног в гарнитурах.

Когда Беверли и Финч въезжают – Беверли с обеими руками внутри Берни, а Финч с одной, – его свободная рука лежит на спине Беверли, как бы удерживая её, держа их близко друг к другу. Они – две части одного целого. Идеально, профессионально синхронизированы.

Внезапно я оказываюсь лицом к лицу с Берни. Широкие глаза. Без век, конечно. Выразительный, открытый клюв. Это как смотреть на старого друга, будто время не прошло.

Мы исполняем сценарий, и слова текут, будто мы делали это миллион раз раньше. Другие куклы подпрыгивают вокруг нас, когда говорят, и даже когда бездействуют. Это нелепо. Это глупо. Это чудесно. И когда мы переходим к «Песне про Е», это как возвращение домой. Это знакомый рефрен, который я исполнял неделями. Я репетировал его больше, чем наш предстоящий концертный сет, что, наверное, до чёртиков бесит Джимми. Но я слышал, как он напевал эту мелодию на днях утром. Я никогда не дам ему это забыть.

Каждый раз, когда я смотрю на Беверли, она сияет от уха до уха. Её рука подпрыгивает вверх и вниз, пока Берни движется по площадке, катясь на маленьком стульчике рядом с Финчем, пытаясь сдержать собственный смех. Я хочу закупорить хотя бы часть её улыбки для себя, но я бы не хотел украсть ни кусочка её света. Она полностью в своей стихии здесь.

После ещё одного репетиционного прогона я выглядываю и вижу, что студия заполнилась большим количеством людей. Кто-то стоит за камерой. Та же женщина, что и раньше, постукивает по планшету в руке.

– Выглядит хорошо. Давайте устроим большой аплодисмент, все, и начнём!

Я вздрагиваю, когда раздаётся коллективный двойной хлопок от съёмочной группы, сопровождаемый «Ооо!»

Я ухмыляюсь про себя. Позитивная энергия ощутима.

– Ладно, тишина на площадке.

Мои руки напрягаются на гитаре, когда звучит быстрая последовательность команд. Поразительно, как быстро всё происходит.

– Все по местам. Звук.

– Звук есть.

– Камера.

– Готово.

– Отметка.

Кто-то выходит с хлопушкой.

– «Птицы на районе». Сезон первый. Серия третья, сцена первая. Дубль один.

– Начали!

И затем мы стартуем. В тот момент, когда кукловоды выезжают на сцену, всё напряжение исчезает.

Там подпрыгивающие птицы. Дурацкие голоса. Остроумные однострочные шутки. И Берни рядом со мной всё время, вместе с Кармен Вороной и Гектором Ястребом, танцующими под «Песню про Е», выкрикивающими неправильные слова, исправляемые друг другом и мной.

Это чистая магия.

Когда режиссёр наконец кричит: «Снято!» – я не двигаюсь. Я хочу сделать это снова. И, к счастью, мы делаем. У нас есть ещё около трёх дублей, чтобы убедиться, что всё правильно. Каждый раз захватывающий больше предыдущего, и когда мы заканчиваем, раздаются аплодисменты съёмочной группы.

Ава немедленно бежит ко мне, и я приседаю на сцене, чтобы притянуть её в объятия.

– Хорошо провела время? – спрашиваю я.

– Берни смешной.

– Был, правда?

– Папа тоже.

Я целую её в лоб с закрытыми глазами, и когда открываю их, Беверли улыбается нам через комнату. Она отводит взгляд в ту же секунду, когда замечает, что я смотрю в ответ.

– Можете остаться ненадолго и побыть здесь, – говорит женщина-руководитель, прижимая планшет к груди. – Многие так делают.

– Хочешь, малышка? – спрашиваю я Аву.

Она уже задыхается от волнения.

Я отвожу Аву в сторону и беру чехол для гитары с собой. Кто-то пододвигает нам стул и передаёт мой брошенный кофе. Я сажусь и сажаю Аву на колени, пока мы смотрим сцену, где две птицы разговаривают с ребёнком-актёром о том, что делиться – это забота. В углу – та новая кукла, которую я не узнаю. Страус. Он иногда играет на пианино, бросаясь на него головой. Это настолько нелепо, что я прикрываю рот, чтобы не смеяться. Я прикрываю ладонью рот Авы, когда она тоже хихикает.