Текст книги "Любовь ощущалась именно так (ЛП)"

Автор книги: Джули Оливия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)

– Два стриминг-сервиса хотели «Птиц». Но «Старлет» больше не хочет.

– Значит, у тебя осталась только одна презентация?

Я киваю.

– «Коннекшн», – отвечаю я. Я понятия не имею, имеет ли всё это смысл, но я слишком пьяна, чтобы уточнять.

Гриффин сглатывает. Ему, наверное, нужна вода. И мне тоже.

– Мы сделаем это, – говорит он. – Ты получишь это шоу.

Я колеблюсь, прежде чем наконец сказать: – Ладно.

Я думаю, он сделает всё возможное.

Но никто из нас не может контролировать ни черта.

Мне очень нужна вода.

Должно быть, он читает мои мысли, потому что Гриффин стучит костяшками по дверному косяку и говорит:

– Я пойду принесу тебе воды. Просто… оставайся здесь.

Его шаги поглощают пол своими длинными ногами. Его волосы струятся за ним. Я помню, как впервые увидела его за кулисами того развлекательного шоу, когда он тоже бежал по коридору с целеустремлённым видом. Мужчина, которому было плевать на всех остальных и их мнения. Или, по крайней мере, я так думала тогда. Теперь я знаю лучше. Он заботится об Аве. Он заботится о своей группе.

Надеюсь, этот мужчина заботится обо мне. Хотя бы немного.

Это последняя мысль, которую я помню, прежде чем заснуть.

Пост: Видео с Гриффином Харви и его спутницей на «Грэмми», смонтированное под ритм его песни.

КОММЕНТАРИИ

______________

Ооо, это слишком хорошо

♥ 22

Как он на нее смотрит. ТИПА, ВЫ ШУТИТЕ?!

♥ 67

Кто-нибудь знает, что это за платье? Срочно надо.

♥ 13

серьезно, кто это девушка?

♥ 34

Глава 21
Шоу должно продолжаться

Беверли

Когда мы возвращаемся в Элк-Гроув, всё становится иным.

Не плохим. Просто… другим.

Мы с Гриффином держим дистанцию. Я с головой погружаюсь в подготовку презентации для «Коннекшн». Он закрывается, чтобы писать музыку.

Мы ведём себя очень – с большой буквы Н – Нормально, как и до церемонии: работаем и генерируем идеи, даже если мы сидим по своим углам, встречаясь лишь раз в день, чтобы обменяться мыслями, поужинать, а затем снова расходимся по своим делам.

Настало решающее время. Пан или пропал.

Сценарии летят из моих мозолистых пальцев, искусанных при шитье кукольных образцов и шершавых от склеивания фетра. Но под моими наушниками, заглушающими весь мир, я слышу одну и ту же фразу на повторе:

«Я знаю, что мне нравится».

Должно быть, я придумала эти слова в своём пьяном угаре.

Я выставила себя полной дурой.

Он видел, как меня вырвало.

Я упомянула его стояк.

Я делаю музыку громче и снова случайно втыкаю в себя иголку.

Тьфу.

К тому времени, как наступает наша зимняя фермерская ярмарка, я забыла, как быть человеком. Ярмарка проходит в крытом амбаре на территории Дейзи. Всё пахнет сеном или деревом. Я обхожу бегающих детей, бормоча неловкие «Прости», пытаясь изо всех сил не сосредотачиваться на мужчине рядом со мной.

Гриффин шагает высокий и внушительный. Это заставляет меня задуматься, рождаются ли в Элк-Гроув дети меньше, чем в остальной Америке, или он просто такой большой. Боже, от него пахнет великолепной кожей, поэтому я отворачиваю голову и вдыхаю сено.

Забавно переходить от оживлённых поездок на лимузине в Лос-Анджелесе, с гудками и выпивкой, к толканию коляски по проходу между белыми тентовыми палатками. Доски с меловыми надписями приглашают купить цветы, перец и варенье. Гул разговоров эхом отражается от высокого потолка, пока соседи сжимают горячий кофе под красными носами.

А затем есть Гриффин «Я знаю, что мне нравится» Харви. Я взглядом прослеживаю линии его лица, но застенчиво отвожу взгляд, когда его глаза резко встречаются с моими.

Руки Авы тянутся из коляски, указывая на прилавок Марии, полный варенья.

– Отличный выбор, Ава, – говорю я. – Нам определённо нужно больше варенья в жизни.

Это отвлечение, которое я принимаю.

Я оставляю Гриффина и хватаю пару случайных банок, только чтобы снова оказаться поглощённой его теплом. Гриффин появляется позади меня, роясь в заднем кармане в поисках наличных. Он перебирает сложенные купюры, чтобы найти двадцатку, и протягивает её Марии.

– Нет, – говорю я, отмахиваясь.

Он издаёт что-то похожее на смех, но это, наверное, жалость от того, что я даже не сдвинула его руку.

Гриффин не будет платить дизайнерам интерьера, но тратить деньги на меня? На Аву? Он не может потратить их достаточно быстро для нас.

Мария улыбается Гриффину, забирая купюру, несмотря на мою гримасу.

– На «Грэмми» было весело?

– Было здорово, – говорю я, пока Мария упаковывает наше варенье в пластиковый пакет с надписью «Спасибо».

– Теперь вы везде в интернете, – добавляет она. – Ты знала?

– Правда? – спрашиваю я, но слова выходят писклявыми.

Я знаю, что мы становимся вирусными. Я с позором проверила социальные сети под своим частным аккаунтом, чтобы узнать, что говорят. Мне нужно было убедиться, что я не опозорила его. Вместо этого я нашла неловкие видеоэссе, анализирующие наш язык тела, и короткие клипы с его голой грудью.

Интернет, кажется… поддерживает. Впервые. Это не то, к чему я привыкла.

– Вы двое так хорошо смотрелись вместе.

Мой инстинкт – протянуть руку к Гриффину – шоу должно продолжаться! – но я не могу заставить себя сделать это.

Теперь всё по-другому.

Да?

Может, я параноик.

Но когда я оглядываюсь, я вижу, как люди смотрят. Эдди, Фрэн, Мария, Тейлор… они видели то же, что и остальной мир: двоих на красной дорожке, которые держатся друг за друга интимно.

Я вешаю пластиковый пакет с банками на ручку коляски Авы.

– Спасибо, Мария, – говорю я, быстро уводя нас обратно в поток гуляющих.

– Всё в порядке? – спрашивает Гриффин.

Нет, не совсем, но я притворяюсь улыбкой и киваю.

– Конечно.

– Это ложь, – говорит он.

Я закатываю глаза с улыбкой, но не спорю. Я не могу солгать ему во второй раз.

– Би…

Мне нравится, когда он шепчет своё прозвище для меня. Это очень реально.

Ладно, в наших отношениях многое не является фальшивкой. Например, как моё сердце бешено бьётся при мысли о церемонии и вечеринке после.

Я знаю, что мне нравится.

Слова звенят в моей голове, как часы, ровно в час ночи, снова и снова и снова.

– С этим вареньем можно многое сделать, знаешь, – говорю я.

Гриффин вздыхает, затем улыбается. Его улыбка тоже натянутая.

– О да?

– Бутерброды с арахисовым маслом и желе. Крекеры. Тосты. – Пока я говорю, Гриффин смотрит. Он пытается прочитать мои мысли; я чувствую это. Моё лицо выдаёт меня, придурок. Я активно съёживаюсь от собственной неловкости.

– К тому же, сейчас зима, так что бизнес идёт туго, – говорю я.

– Значит, мы купили варенье из жалости, Би? – спрашивает он.

– Полезное варенье, ДжиПи.

Его улыбка касается смеющихся глаз при моём псевдопрозвище.

Настоящее. Это на сто процентов настоящее.

– Мне нравится, что ты думаешь о других, – говорит он.

Моё сердце – моя глупая, смешная маленькая штучка – абсолютно переворачивается.

Мама спасает меня от ответа, появляясь рядом. Её кулаки сжимают маленький пакетик с отпечатками лап.

– Я взяла угощения для Стейка.

– Разве у него уже нет кучи? – спрашиваю я.

– Дейзи говорит, что если я захочу, я смогу его дрессировать. Что через неделю он будет кататься на скейтборде.

Мой папа подходит, ведя под руку бабулю, которая просовывает свою руку в сгиб его локтя. Его свободная рука сжимает букет цветов. Моя семья бродит так, покидая разговоры и в конце концов присоединяясь к ним по желанию. Это как хороший джаз: кажущийся случайным, но текучий.

– Мне? – спрашивает мама, проводя пальцами по букету.

– Всегда тебе, – отвечает папа.

Мой папа – романтик и всегда был им. Я косилась на Гриффина и вижу, как он тоже смотрит на цветы, будто рассматривает их. Он музыкант. Конечно, он романтик.

Я знаю, что мне нравится.

Боже, что это значит?

Каждый раз, когда я пытаюсь принять это за чистую монету, это кажется невозможным.

Кем я себя считаю? В какой фантазии я живу, где Гриффин, этот мужчина, который может иметь любую женщину, какую захочет, влечётся ко мне?

Папа нюхает пакетик с угощениями в руке мамы.

– Для Стейка?

– Скейтборд через неделю, – подчёркивает мама, наклоняясь ближе с улыбкой.

Мне нравится, как они смотрят друг на друга. Гриффин смотрит на меня так же, да?

– Кто-нибудь видел Грега? – спрашивает бабуля.

– Кажется, я видела его с Робом, – говорю я, вглядываясь в угол, где выступали Polished Shoes. Роб и его друзья сейчас на перерыве, а дяди Грега нигде не видно.

Мамочка внезапно хватает бабулю за руку.

– Боже мой, Грег с Дейзи, – шипит мама. – Смотрите!

Мы следуем за её указательным пальцем к прилавку в противоположном углу амбара. Дядя Грег у лотка с яйцами Дейзи. Она смотрит вниз на планшет, но его взгляд устремлён на неё.

– Я пойду посмотрю, о чём они говорят, – говорит мама.

Папа стонет.

– Дорогая, не порти брату игру.

– Игру? Какую игру? – спрашивает мама. – На нём карго и кроксы.

– Шерил…

– Давай, Гленн.

Мамочка берёт папу под руку и уводит его, оставляя нас втроём – меня, Гриффина и бабулю с Авой – гуляющих в относительной тишине.

– Какой прекрасный день, – сияет бабуля. – Отличный день для пар, не так ли?

Я напрягаюсь.

– Да, папа и мама хорошо проводят время.

Гриффин прикусывает щёку языком, продолжая толкать коляску, из которой ножки Авы вылетают и опускаются.

Бабуля чмокает губами и кивает.

– Ну. – Она не заканчивает, но смотрит между нами.

Знает ли она, что случилось в Лос-Анджелесе? Откуда?

– Знаешь что, кажется, я пропустила прилавок со спаржей, – говорит бабуля. Она поворачивается, глядя в пустоту и издавая «Ах», прежде чем пошаркать прочь.

Большое спасибо, бабуля.

Внизу кулачок Авы высовывается из коляски, делая хватательные движения в сторону прилавка с резными деревянными птицами. Я следую за ней, чтобы сделать что-то – что угодно, – лишь бы не быть здесь наедине с Гриффином, переосмысливая и заставляя молчание между нами.

Мы друзья.

Зачем я пытаюсь это разрушить?

– О, Аве бы это понравилось, – говорю я, практически подбегая к прилавку. – Том очень талантлив.

Гриффин направляет коляску Авы, чтобы догнать меня, извиняясь, когда мы пробиваемся сквозь толпу, хотя все и так расступаются перед нами.

Ава сжимает крошечные кулачки в сторону ряда деревянных синих птиц и канареек.

– Птица.

Том сидит за прилавком в обшарпанном кемпинговом кресле. Он пожилой мужчина, который, кажется, одним чихом от превращения в прах. Он вырезает ножом по дереву.

– Она может посмотреть на них, если хочет, – тянет он, голос хриплый и щербатый, как его деревянный проект.

Гриффин берёт самую маленькую птицу с подставки и передаёт её вниз Аве в коляске. Она сжимает её крепко, будто птица может улететь, если она не будет держать её изо всех сил.

– Осторожно, малышка, – говорит он.

Том машет своим ножом.

– О, они не сломаются.

– Птица, – повторяет Ава, сжимая, пока крыло не отваливается. Маленькие ямочки на её щеках вдавливаются, как два милых отпечатка пальцев. Гриффин роется в карманах и протягивает Тому деньги.

Когда мы уходим от прилавка с Авой, теперь обнимающей деревянную птицу с одним крылом, я иду немного медленнее.

Я знаю, что деньги для Гриффина не имеют значения; это просто факт жизни. Это сопутствует территории успешного музыканта, наверное, набитого прибылью от туров, в которые он уезжает через месяц.

Один месяц.

– Как продвигается твой альбом? – спрашиваю я.

– О. Хорошо. Да. Должен быть готов к тому времени, как я уеду в марте.

– Это потрясающе, Гриффин.

Гриффин кивает, но кажется, что там есть что-то ещё.

– Это потрясающе, – повторяю я, но слова болят.

Март кажется таким близким. Презентация так близка. Уход Гриффина так близок.

– Как долго длится тур? – спрашиваю я.

– Три месяца.

– О. Круто.

– Мы можем тусоваться в Лос-Анджелесе после, – говорит он.

– Кто?

– Ты и я. – Его тон мягкий, почти нерешительный. Когда Гриффин был нерешительным?

Я иду немного медленнее при этих словах, закусывая нижнюю губу.

– О… о да?

Он кивает.

– Ты сможешь помогать мне выбирать вещи для дома время от времени.

Время от времени.

Значит, мы не будем часто тусоваться?

Конечно нет. Он занятой человек. Я тоже буду занята. Это логично. У нас не будет времени.

Я замечаю Тейлор с мужем, они идут под руку. Мимо проносится ребёнок, но она не обращает на него внимания, хотя он говорит: «Мама, смотри!» Её глаза широко раскрыты, когда она смотрит на нас, как и в комиссионном магазине.

Почему кажется, что все знают о том, что случилось на вечеринке? О том, что Гриффин сказал мне? О загадочных словах, которые я не могу перестать слышать, будто они знают, что они означают, а я нет? Взгляды, шёпоты… это слишком.

Моя одежда внезапно становится душной, жар поднимается, как лава, по груди к шее и щекам.

– Мне нужен воздух, – говорю я. – Дай мне секунду.

Я не даю Гриффину сказать ни слова, прежде чем обхожу толпу, направляюсь к дверям амбара и открываю одну, чтобы выйти. Я закрываю её за собой, вдыхая колючий, холодный воздух. Я стягиваю двойной шарф и сжимаю его в ладонях. Он развевается на ветру, хлеща злыми ударами.

Гриффин мне не нравится.

Я не могу нравиться Гриффину.

Я ему не нравлюсь.

Я уже проходила этот путь, не так ли?

Холод щиплет мою открытую шею. Воздух предвещает снег. Я чувствую его запах. Моё тело чувствует его. Мурашки бегут по коже.

Мой телефон вибрирует в кармане. Наверное, мама спрашивает, где я, или Гриффин – всё ли в порядке. Может, он скоро появится позади меня.

Хочу ли я этого?

Я смотрю на телефон, но когда экран загорается, появляется другое имя. Я смотрю, чтобы убедиться, что я правильно увидела. Имя контакта точно такое же, каким я его изменила два года назад: Не Отвечать Бо.

Это глупо было писать, потому что он ни разу не пытался позвонить или написать. Это было надеждой. Жалко.

Мои холодные пальцы дрожат, когда я разблокирую телефон.

Не Отвечать Бо: Привет, незнакомка.

У меня падает живот. Я могу представить, как он говорит это. Хитрый маленький протяжный голос и хитрая улыбка. Но они не вызывают у меня тех же бабочек, что раньше. Они больше похожи на жужжащих шершней. Не красивых. Ужасающих.

Он не звонил после нашего разрыва, даже когда увидел меня в том ресторане на моём первом свидании, которое было не с ним. Он едва моргнул.

Почему сейчас?

Дверь амбара скрипит. Я оборачиваюсь. Выходит Гриффин, и зимний ветер прорезает его волосы и касается бородатых щёк.

– Что ты делаешь здесь? – Он звучит устало. – Здесь же холодно.

– Мне нужен был воздух.

Его брови хмурятся. Он обеспокоен.

Бо никогда не беспокоился. Не обо мне, не о моей карьере и ни о чём, кроме его собственной музыки.

– Я просто думаю о «Коннекшн», – говорю я. Это не совсем ложь. – Презентация и куклы, и, знаешь… всё такое.

– О, – говорит Гриффин, его лицо вытягивается.

– Это просто много всего, знаешь? – Я болтаю. – Презентационные материалы. Серийная библия. Описания персонажей. Примеры сценариев. Они хотят пять, но я думаю, может, шесть, чтобы показать, что я действительно хочу этого, знаешь? Предлагаемые творческие таланты. Исследование контента. Тизер-ролик…

– Беверли.

– Мм?

Он выдыхает и протягивает ладонь. Я беру её. Он притягивает меня ближе, и моя грудь почти касается его. Я смотрю вверх в его глаза, пока он моргает сквозь пряди своих длинных волос, которые касаются его красивого носа и густой бороды.

– Ты успеешь к дедлайну, – говорит он. – Я позабочусь об этом. Я даже пойду с тобой на презентацию, если понадобится.

– Ты не пойдёшь.

– Пойду.

– Ты смутишь меня, будучи таким… – я размахиваю руками, – …ворчливым.

Он усмехается.

– Ну, теперь я могу сделать это просто чтобы доказать, что ты неправа.

Маленькие морщинки у его карих глаз показывают счастье, которое почти никто не видит. Он так много делает для других, и интересно, знает ли кто-нибудь об этом вообще.

Он не стал бы писать мне просто так: «Привет, незнакомка».

Я не могу сказать, рада я этому или нет.

Я вдыхаю. Он тоже.

С выдохом я прохожу мимо него, чтобы вернуться внутрь.

Глава 22
Эгоистично хотеть большего

Гриффин

Наступают сумерки. Розовые и фиолетовые мазки разлиты по небу, пока мы с Беверли, её семьёй сидим во дворе между домами, наблюдая, как закат раскрашивает конец дня.

Мы с Авой уже неделю живём в гаражной квартире. Пока она играет с игрушками и танцует, я выбиваю тексты и ноты – песни, которые теперь текут из моих пальцев, как вода. Некоторые песни для «Птиц», но есть и другие…

Я напеваю новые аккорды, которые эхом отражают воспоминания о смехе Беверли той ночью в баре. Каждый перебор – это мои пальцы, переплетённые с её. Каждая дышащая нота – это выдох на её кожу на красной дорожке.

Возвращение в Элк-Гроув кажется дезориентирующим по сравнению с этим.

Наши кресла-адирондак окружают большой кострище, где мы укутаны в куртки и толстые стёганые одеяла. Мама и папа Беверли жмутся друг к другу на одном кресле, пока Роб играет в свою видеоигру, почти полностью скрытый под одеялом. Грег потягивает горячий сидр, который, возможно, сдобрен корично-ароматным ликёром.

А моё кресло – рядом с креслом Беверли. Края наших подлокотников касаются, настолько близко, насколько мы можем быть, не перекрывая друг друга.

Ава сидит на коленях у Беверли. Она играет с деревянной птицей, у которой теперь есть единственное крыло из фетра, сделанное Беверли. Они выглядят так естественно вместе. Голова моей девочки покоится на груди Беверли, и с каждым смехом, кажется, плечи Авы тоже приподнимаются, будто она заражается смехом Беверли.

Я понимаю. Я тоже заражён ею.

– Так, Polished Shoes собираются в тур? – спрашивает Грег.

Роб пожимает плечами.

– Может быть.

– Роб, – журит мама Беверли. – А как же колледж?

– О, ему четырнадцать, – вступается бабуля за Роба. – Дай мальчику пожить. – Роб отрывается от игры с застенчивой улыбкой. Она подмигивает ему.

– Беверли, ты скоро получишь шоу, – поддразнивает её папа. – Дай ему работу или что-то в этом роде.

Рядом со мной Беверли смеётся. Нервно. Они знают, как упорно Беверли работает, но я не уверен, что они видят тревогу, скрывающуюся под поверхностью. Хотя для Беверли не нужно далеко смотреть. Её нижняя губа искусан до крови.

– Он слишком молод, – говорит мама Беверли.

– Но я мог бы поехать в Лос-Анджелес, – говорит Роб, выпрямляясь.

– У меня нет шоу, – говорит Беверли.

– Пока, – добавляет бабуля.

– Оно будет, – вставляю я. Беверли смотрит на меня краем глаза. Я наблюдаю, как огонь танцует на её губах, когда её папа подбрасывает ещё дров в потрескивающее пламя.

Я понятия не имею, помнит ли она наш разговор той ночью или то злополучное событие в баре, где её облегающее платье взяло надо мной верх. Я не чувствую стыда – не совсем. Мне не стыдно за своё влечение к Беверли, когда она делает свои беверлиевские вещи – пытается присматривать за мной, громко смеётся над По, как солнечный свет в бутылке, и носит великолепные наряды, которые сидят на ней как влитые.

Но я чувствую вину. Беверли любит душевное спокойствие, а я его разрушаю.

Даже если она помнит тот инцидент, она, наверное, не хочет его признавать. Я бы не винил её. Она просто разжигала ревность Бо, когда осталась у меня на коленях. Но мысль о том, что это было ненастоящим… дискомфорт тянет мышцы в груди, натягивая их больно, как колючая проволока, скребущая по костям.

Каждый раз, когда я клал свою ладонь в её, это был обман.

Но теперь… теперь это не так. По крайней мере, для меня.

Беверли мне нравится.

Я хочу поцеловать Беверли.

Я думаю о Беверли каждое утро, сочиняю песни о Беверли каждый день и жажду увидеть её каждую ночь.

Джимми просил одну песню. Теперь у меня пять, и каждая композиция о ней.

Я болен.

Болен, болен, болен.

Потому что мы коллеги, а коллеги не пишут друг о друге песен так, как я превращаю ноты в сонеты для неё.

Я чёртов романтик, и я ненавижу это.

Мне нужно записать этот альбом, а у неё своё шоу, которое нужно продюсировать. Объём работы на её плечах непостижим. Я не могу – не буду – сбивать её с курса.

Я смотрю и вижу, как Ава прижимается ближе к Беверли, уткнувшись головой в её шею.

Это не только моё сердце, о котором мне нужно беспокоиться. Запомнит ли Ава её после этой зимы?

Руки Беверли дрожат на куртке Авы. Я хочу протянуть руку и сжать их.

Я устраиваюсь в кресле, мельком глядя через костёр на бабулю, которая смотрит в ответ. Её губы приподнимаются в озорной улыбке. Будто она читает мои незаконные мысли о том, чтобы взять за руку её внучку. Что-то такое простое никогда не было таким нервным.

Но я не могу перестать замечать Беверли. Я сосредотачиваюсь на каждом оранжевом отблеске пламени костра, отражённом в её красивых зелёных глазах. У меня перехватывает горло, когда я вижу, как это делает её светлые волосы почти рыжими. Как мягкий выдох из её приоткрытых розовых губ выпускает облачко белого пара в воздух. Я хочу поймать этот воздух своим ртом и проглотить каждый выдох.

Но эта ситуация временна. У неё дедлайн, и у меня тоже. Что мы ожидаем случится потом? Я буду в туре за границей. Она будет снимать шоу каждую неделю.

– Я мог бы полюбить кукол, – говорит Роб. – На лето в Лос-Анджелесе я бы мог. – Он кивает на сестру. – Ты же любишь их.

Беверли откидывается на спинку кресла. Колонна её шеи тянется к небу.

– Я люблю их, – просто говорит она, столько заботы в этих словах.

Это шоу владеет её сердцем, а не я. Эгоистично хотеть большего. Не тогда, когда у неё есть мечты, которые зависят от моей способности создавать для неё музыку. Я путаю приоритеты. Моя жизнь была бы слишком сложна для неё. Я слишком сложен для неё. Я и моя слава, и мои проблемы. Робин знала это. Беверли знает это.

– Не отправляй этого мальчика в Лос-Анджелес, – смеётся мама Беверли.

Грег поднимает свой напиток в её сторону.

– О, ему бы понравилось.

– Понравилось бы, – настаивает Роб. – Видишь? Бев? Я бы тоже хорошо справлялся с любой работой, которую ты мне дашь. Я попробую голоса кукол или что-то в этом роде.

Его папа усмехается.

– Ты не можешь работать по закону, Роб.

– Я буду помогать бесплатно!

Беверли улыбается на мгновение, прежде чем её телефон вибрирует. Она смотрит вниз. Я хочу знать, кто привлёк её уникальное внимание. Но спина Беверли выпрямляется, когда она видит сообщение. После безмолвного мгновения она блокирует телефон, затем снова украдкой смотрит на меня. Ещё одна улыбка дёргается в уголке её рта, но на этот раз она беспокойная.

Она тревожится?

Почему?

Ава сползает с колен Беверли и запрыгивает ко мне. Она не может усидеть на месте сегодня вечером, переходя от человека к человеку каждые несколько минут. Я поднимаю одеяло, чтобы укутать её, несмотря на то что она нагрелась от костра.

Пудж бродит вокруг костра в своём вязаном свитере, тоже ища место, где можно устроиться. Наконец он находит место рядом с Беверли на краю одеяла, свисающего с её кресла.

– Пудж, нет, да ладно, – ноет она. Пудж плюхается, забирая половину одеяла с собой.

Не думая, я поднимаю своё одеяло и перебрасываю половину в её кресло. Её тепло мгновенно передаётся мне под общим одеялом. Мы уже близко, но она пододвигает своё кресло ближе, скрипя им по каменистой земле внизу.

Подлокотники кресел перекрываются. Её предплечье касается моего. Я хочу провести ладонью вниз по её свитеру, к её нежным запястьям и по пальцам. Но всё, что я получаю, – это её плечо и свитер крупной вязки, скрывающий его.

Её телефон снова загорается. Она высовывает руку из-под одеяла, чтобы выключить его, и экран гаснет.

Кто постоянно ей пишет? Все, с кем она регулярно общается, здесь.

Или, может, нет.

Насколько хорошо я действительно знаю Беверли?

Я знаю, как она смотрит на потолок или небо, когда думает о шоу. Я знаю, как её розовые губы изгибаются в уголке рта, когда она обдумывает идею, и я знаю, как хмурятся её брови, когда она не хочет мне что-то говорить. Будто держать секрет причиняет ей боль.

Она снова выдыхает облачко воздуха, дрожащее и неровное на зимнем холоде. Она скрещивает руки, пряча ладонь во внутренний сгиб локтя. Мои кончики пальцев касаются её. Наши руки задерживаются под одеялом вместе, касаясь, как шёпот, который слышим только мы. Её глаза впиваются в меня, скользя по моему лицу. Всё, что я могу сделать, – то же самое – следуя за зелёными ободками вокруг её зрачков, прослеживая годы жизни с юмором и улыбками, и всем, чего у меня не было.

Я чувствую, что что-то скрываю с Беверли.

Всегда скрываю.

Ава сворачивается у меня на груди. Её лоб всё ещё горячий от того, что она сидела у огня, хотя она уже некоторое время сидит к нему спиной.

Подожди…

Я касаюсь лба Авы тыльной стороной ладони. Она горит. Я обхватываю её плечи, отклоняя назад, чтобы рассмотреть. Её веки опущены. Она устала, но солнце только что село. До её отхода ко сну ещё несколько часов.

Я провожу большим пальцем по её щеке. На ней блестит пот.

– Эй, малышка. Ты себя хорошо чувствуешь?

Ава медленно моргает на меня, выглядя так, будто она в одной секунде от того, чтобы уснуть.

А затем она издаёт кашель с открытым ртом, прямо мне в лицо.