Текст книги "Любовь ощущалась именно так (ЛП)"

Автор книги: Джули Оливия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц)

ЛЮБОВЬ ОЩУЩАЛАСЬ ИМЕННО ТАК
Джули Оливия

Внимание! Представленный материал является неофициальным переводом и предназначен исключительно для ознакомления. Текст распространяется бесплатно и не используется в коммерческих целях. Любое копирование, публикация или иное распространение без указания источника и команды переводчиков запрещено. Если вам предлагают оплатить доступ к данному материалу, это является нарушением – в таком случае рекомендуем обратиться к оригинальному источнику.

Перевод для канала marveliabooks

Тропы

• Грубиян & жизнерадостная героиня

• Отец-одиночка

• Фиктивные отношения

• Вынужденная близость

• Атмосфера маленького городка

• Знаменитость

• Противоположности притягиваются

• Медленное развитие отношений

• Он влюбляется первым

• Сильное взаимное притяжение

• Рабочие партнёры

• Найденная семья

• Создательница детского шоу & рок-музыкант

• Уютная романтика

• Горный городок

• Друзья → возлюбленные

Плейлист

• «Bennie and the Jets» – Elton John

• «Back Home Again» – John Denver

• «Dirty Work» – Steely Dan

• «Vienna» – Billy Joel

• «Right Down the Line» – Gerry Rafferty

• «Southern Nights» – Glen Campbell

• «Stayin’ Alive» – Bee Gees

• «Barracuda» – Heart

• «A Horse with No Name» – America

• «Goodbye Yellow Brick Road» – Elton John

• «The Great Gig in the Sky» – Pink Floyd

• «Piano Man» – Billy Joel

• «The Chain» – Fleetwood Mac

• «Lovely Day» – Bill Withers

• «Rainbow Connection» – Kermit the Frog

Примечание автора

«Любовь ощущалась именно так» – это отдельный роман в жанре романтики, действие которого происходит в уютных горах Северной Каролины. Иногда жизнь может казаться грустной, но эта история любви не задумывалась такой. Я пишу только счастливые концы.

Пожалуйста, обратите внимание на следующие предупреждения о содержании:

• Описательные постельные сцены

• Нецензурная лексика

• Употребление алкоголя

• Смерть близкого человека (вне страниц)

• Переживание утраты близкого человека

• Родительское отчуждение и разрыв отношений

• Измена (вне страниц; не главные герои)

Будьте добры к своему сердцу, когда будете читать, друзья.

А теперь возьмите тарелку динерских панкейков, укройтесь пушистым одеялом и наслаждайтесь временем в Элк-Гроув!

С любовью,

Джули О.

Когда ты отправишься в путь по дороге жизни, помни: остановок для отдыха никогда не бывает достаточно.

– Джим Хенсон

Только время может исцелить твоё разбитое сердце. Точно так же, как только время может исцелить его сломанные руки и ноги.

– Мисс Пигги, «Руководство по жизни от мисс Пигги»

Предупреждение

Для тех, кто хочет пропустить особо пикантные сцены, или для тех, кто хочет сразу перейти к ним.

Как вам будет угодно. Здесь зона, свободная от судей…

• Глава 30.

Посвящается

Моему отцу, который научил меня, что ни одна мечта не бывает слишком большой.

Глава 1
Профессиональная птица

Беверли

Иногда я жалею, что мне не посчастливилось унаследовать лицо вечно недовольной. Жить было бы проще, будь я последовательна. Но вместо этого каждая эмоция отражается на мне в тот самый миг, когда возникает.

Каждая. Единственная.

Скажите мне неожиданную новость – и у меня отвисает челюсть до самого пола. После я пытаюсь прикрыть рот ладонью, но вспышку этого потрясения уже не втянуть обратно. Если при всех вы пошутите, и шутка не вызовет смеха, я – Господи, мне так жаль – прочувствую вашу боль так остро, что в комнате каждый станет свидетелем моей сведённой гримасы.

Мне так жаль.

– С вами всё в порядке?

А если я устала и не спала больше двадцати четырёх часов, моё лицо обвисает, точно растопленное масло. Под глазами проступают три тёмные складки, которые, как мне хочется, говорили бы: «Тридцатидвухлетняя женщина работает сверхурочно, чтобы осуществить мечты», – но на самом деле они кричат: «Бедняжка, да у неё грипп. Господи, благослови её душу».

Я машу обеспокоенной ассистентке по производству в конце коридора, прочищаю горло и перекрикиваю расстояние: – Всё хорошо! Спасибо, Тара!

Тара улыбается. Я улыбаюсь. Мы обе шикарно проводим время, притворяясь, будто я сказала правду.

В трубке, прижатой к уху, раздаётся голос Финча: – Я не знаю, с кем ты говоришь, но готов поспорить, они тебе не верят.

– Точно не верят, – отвечаю я, выдавливая из себя натянутую улыбку, когда ассистентка по производству исчезает, прижимая к груди планшет.

– С тобой всё в порядке? – спрашивает Финч.

– Абсолютно нет.

Я в пяти минутах от выхода в прямой эфир. Все рискованные шаги, что привели меня сюда, ощущаются как медленное, неотвратимое шествие к могиле карьеры, которую я вырыла себе собственными руками.

Шаг первый: прилететь в Лос-Анджелес, чтобы жить с моим бывшим парнем, и заняться кукольным искусством, как до меня мой дедушка.

Шаг второй: опустошить сберегательный счёт, чтобы выкупить интеллектуальную собственность закрытого детского шоу.

И шаг третий: выступить на этом живом развлекательном шоу соло, в последней отчаянной попытке найти спонсоров для моего возрожденного проекта, прежде чем через два дня вернуться в родной город без гроша в кармане и полной неудачницей. Общенациональный телеэфир мог бы предотвратить хотя бы часть безденежья. Или нет. Особенно если учесть, что я вообще не должна выступать в одиночку.

– Умоляю, скажи, что ты уже близко, – прошу я в трубку.

В ответ – скорбный вздох Финча.

– Я всё ещё стою в пробке.

Пробка.

Пробка в Лос-Анджелесе.

Я повторяю это в голове, но легче от этого не становится. Я слишком хорошо знаю, что нельзя выезжать поздно и рисковать попасть в пробку, и Финч знает тоже. Но ему уже семьдесят, и двигается он гораздо медленнее, чем за последние пятьдесят лет, что он возглавляет «Флок Воркшоп».

Я делаю неровный вдох и выдыхаю.

– Бев? Ты там? – спрашивает Финч. Нежный голос моего наставника запросто мог бы принадлежать всезнающему волшебнику с курительной трубкой. Мой дедушка звучал так же. – Мой слуховой аппарат пищит. Хотя погоди, или это ты?

Я сдавленно смеюсь над его шуткой.

– Просто выбираю, на каком этаже этого здания есть окна без решёток, чтобы выброситься.

– На четвёртом.

– Спасибо за подсказку. Ты ужасный пример для подражания.

Спокойно, мудро, совершенно игнорируя мою истерику, Финч спрашивает: – А как Берни всё это переносит?

Я закусываю нижнюю губу и киваю самой себе.

– Он пока держится.

У меня на коленях, перекинутый через них, Берни Бёрд – просто мешок из фетра и перьев с разинутым клювом. Я провожу рукой по голубым перьям на его лбу. Они возвращаются на место, послушные филигранной конструкции и, возможно, чуточку статического электричества.

Эта культовая птица-кукла стоит больше, чем мой валовой доход за целый год. Ну, то, чем он был до недавнего времени. Пока наши корпоративные спонсоры не продлили контракты. Пока не урезали федеральные гранты. Пока «Флок Воркшоп» – наша некоммерческая организация, создававшая «Птиц на районе», – не удержалась на плаву, и нам пришлось закрыться.

– Всё будет хорошо, – успокаивает меня Финч.

– Ага. Всё будет хорошо, – эхом повторяю я, скорее себе, чем Финчу. Зажимаю телефон между щекой и плечом, чтобы стряхнуть пылинку с глазного яблока Берни. Разминаю пальцы и встряхиваю ладони. – У нас всё будет хорошо.

– Я буду там так быстро, как только смогу, – заверяет меня Финч. – Но тебе придётся выйти без меня.

– Как драматично, – дразню я.

– Если провалишься, я присмотрю за окном на четвёртом этаже. Поставлю внизу матрас или батут.

Это ужасно чёрный юмор для двух людей, зарабатывающих на жизнь дурацкими голосами, но такова уж природа этого ремесла.

Я поднимаюсь с пола, где сидела по-турецки на виниловом покрытии под дерево. Я не выношу, как трясутся мои ноги, когда я сижу. Перевожу взгляд на облезший голубой лак на ногтях – покрашенный в цвет Берни. Может, следовало перекрасить, но мой лак уже упакован вместе с остальными вещами из квартиры. Да и какая разница, красивые у меня ногти или нет. Мои руки будут засунуты в один конец носка меньше чем через пять минут.

Я замираю, когда из конца коридора доносится взрыв хохота. Шоу «Поздние ночные смешинки» идёт полным ходом. Мимо проносятся люди в чёрных водолазках и брюках, с гарнитурами на головах. Сценка на сцене подходит к финальной панчлайн. Я пытаюсь игнорировать завывания зрительного зала – может, они искренние, а может, смех транслируют с мониторов, кто знает? – потому что мне кажется, они насмехаются надо мной. Их радость – личное оскорбление: как они смеют веселиться, пока я готовлюсь уничтожить всё их веселье?

О боже, я провалюсь на сцене. При всех.

«Поздние ночные смешинки» – это еженедельное скетч-комедийное шоу. Актеры выступают каждую субботу, и это прямая трансляция. Ошибки, накладки и всё прочее – на всю страну. Для этих комиков это привычное дело. Для меня? Не совсем. Мои выступления всегда записываются заранее. Но не в этот раз.

Мне нужно дышать. Сегодня вечером всё не только обо мне. Я всего лишь одна из трёх гостей. Но готова поспорить, что ни у ведущего, ни у музыкального гостя на кону не стоит столько же.

Сегодняшний приглашённый ведущий – какой-то немолодой, классической красоты актёр, от которого моя мамаша сходила с ума в восьмидесятых, и он сейчас просто доживает свою карьеру. Можно хоть сейчас оборвать трансляцию – он с удовольствием возьмёт свой чек и вернётся в особняк в Малибу. Лёгкая ночка.

А потом есть музыкальный гость.

Нет, не просто музыкальный гость – сейчас это самый золотой мальчик в музыке.

Гриффин Харви, сердцеед, певец и автор песен, которому абсолютно нечего терять, если он ошибётся на сцене.

Гриффин Харви, который два года назад забрал пять наград за свой дебютный альбом.

Пять.

«Лучший новый исполнитель». «Песня года». «Лучшее рок-исполнение». «Лучший рок-альбом». «Альбом года». Мои друзья были на концерте Гриффина Харви в прошлом году и утверждали, что это был почти что религиозный опыт. Я не знаю. Как правило, я теперь держусь подальше от музыкантов.

По крайней мере, я знаю: моя семья будет смотреть «Поздние ночные смешинки» ради моего выступления. Они дома, в Северной Каролине, наверняка в гостиной с камином. Ставлю на то, что январский горный ветер дует в раздвижную стеклянную дверь, пока они укутываются в толстые стёганые одеяла, которые сшила мамочка. На время рекламы звук на телевизоре выключен, пока папочка готовит попкорн на кухне. Дядя Грег разгадывает кроссворд или судоку – или что там у него сейчас в моде. А бабуля шикнет на всех, когда я появлюсь на экране.

Но если не считать моей семьи, Гриффин Харви – единственная причина, по которой кто-то вообще сегодня включит телевизор. Мне остаётся лишь надеяться, что у фанатов Гриффина есть дети и они любят «Птиц на районе», но скорее всего его аудитория – это толпа возбуждённых одиночек. Я прекрасно видела, что все мои бывшие коллеги по «Флок Воркшоп» прикусывали языки, чтобы не спросить, не возьму ли я у него автограф. Мой младший брат, Роб, был единственным, кто робко позвонил мне с этой просьбой – как будто желание получить автограф Гриффина Харви означает, что он меньше меня поддерживает.

К сожалению, мне повезёт, если я вообще добуду Робу обёртку от жвачки с его подписью.

Гриффин Харви ворвался за кулисы сегодня вечером – на целый час раньше своего выхода – о чём возвестил гулкий топот его чёрных кожаных ботинок. Коридор затих, и я готова поклясться, что даже кондиционер вздрогнул.

Гриффин не сказал ни слова и ни на кого не взглянул. Он был похож на вихрь из диких каштановых волос, летевших далеко за его массивные плечи, пока он направлялся прямиком в свою гримёрку. Его огромный рост и борцовская комплекция убедили меня, что ему придётся протискиваться в дверь боком, но он вписался плотно, как прямоугольный колышек в идеальное прямоугольное отверстие.

О Гриффине Харви ходят слухи. Что он трудный и злой. Что он ведёт себя как дива на гастролях. Что он буквально рычит на людей, проходящих мимо. Не знаю, верю ли я в последнее. Я стараюсь не верить всему, что слышу, потому что в Лос-Анджелесе слухи могут быть бешеными. Я знаю это по собственному опыту. Но у меня также был доступ к жизни знаменитого музыканта, и слухи… что ж, они могут быть правдой.

Гриффин Харви просидел в своей гримёрке весь вечер, выходя лишь однажды, чтобы наполнить бутылку с водой у кулера в коридоре. Он испепелял взглядом всех, кто проходил мимо, включая ту самую добрую ассистентку Тару, которая всего лишь спросила, не хочет ли он перекусить.

Моему брату придётся обойтись без автографа. Я не собираюсь становиться очередной влюблённой фанаткой, тешащей эго знаменитости. Есть куда более приятные люди, у которых можно взять автограф. Может, попрошу у ассистентки по производству. Она кажется милой. Более того, она входила в состав съёмочной группы, которая покатывалась со смеху, когда я оживила Берни Бёрда на репетиции.

В прямом эфире не может быть иначе, верно?

Моя нога снова начинает дёргаться.

– Бев, ты ещё там? – спрашивает Финч. Я слишком долго молчала в трубку.

– Да. Дрожу, но да.

– Сколько чашек кофе ты сегодня выпила?

Я смотрю на выброшенный в мусорку стаканчик, валяющийся поверх кучи других испачканных кофе картонных стаканов, разбросанных здесь за день, – два или три из них, вероятно, мои. Я сбилась со счёта.

– Это слишком личный вопрос, и ты это знаешь, – отвечаю я.

Я слышу его улыбку в трубке.

– Альберт был таким же.

– Если дедушка умер от слишком большого количества кофе, я уверена – он умер счастливым.

Финч посмеивается.

– Ну, это и ещё от гамбургеров и курения.

– Иными словами, я слышу, что кофе не был настоящей проблемой.

– Бев.

– Мне нужно.

– Бев.

– Я шучу. – Я не шучу.

– Ты справишься, – успокаивает он меня.

– Справлюсь, – вторит ему, просто чтобы он не волновался. Но я не так уж уверена.

Я переключаю всё своё перекофеиненное внимание на Берни Бёрда, лежащего у меня на руках.

Я могу сказать с полной логической уверенностью, что знаю, что делаю. Я отрабатывала повадки и голос Берни Бёрда почти всю свою жизнь. Мой дедушка, Альберт Стерлинг, был его первым кукловодом, и я освоила этот же скрипучий голос через подражание и обычную детскую одержимость. Но Финч должен быть моей второй рукой – буквально второй рукой, необходимой для управления Берни Бёрдом, – и этого явно не происходит, так что мы импровизируем на ходу, верно?

– Я просто приколю руку Берни к животу, – говорю я, засовывая руку в карман и доставая английскую булавку. Я продеваю её через правую руку Берни – ту, которой должен был управлять Финч – и прикрепляю к его телу. – Никто не заметит.

– Видишь? Вот и решение. – говорит Финч. – И серьёзно, больше никакого кофе.

– Хм? Что? Ты сказал – больше кофе?

Он хрипло смеётся.

– Покажи им, где раки зимуют, Бевви.

– Ну, если ты уверен…

Финч продолжает посмеиваться, пока я не вешаю трубку. Делаю глубокий вдох, ставлю телефон на беззвучный и засовываю его в карман комбинезона. Как по команде, добрая ассистентка по производству высовывается из-за угла:

– Ты и Берни готовы?

Сердце колотится где-то в горле. Всё тело вибрирует. Я говорю себе, что это не нервы, а волнение. Так бы сказала бабуля.

Я натягиваю на лицо свою самую сияющую улыбку.

– Давай сделаем это, Тара.

Тара улыбается. Люди всегда улыбаются, когда ты запоминаешь их имя, и каждый заслуживает того, чтобы его замечали. Особенно если весь день его игнорируют такие знаменитости, как Гриффин Харви.

Я следую за Тарой по узкому коридору, который обнимал меня и мои нервы, прямо к сцене. Верхний свет приглушён. Таймер показывает, что до конца рекламной паузы осталась одна минута. Переполненный зрительный зал ёрзает на местах, перешёптываясь, пока я выхожу с пернатой голубой куклой на руке.

Я опускаю взгляд в пол и снова глубоко вдыхаю. Мои белые кеды скрипят по сцене, пока меня ведут за невысокую перегородку, установленную перед пустой стеной. Сейчас мне кажется нелепым, что я чистила свои кроссовки прошлой ночью. Дома никто всё равно не увидит моих ног.

Оказавшись за перегородкой, я опускаюсь на маленький ящик с подушкой и исчезаю из виду зрителей. Задержанное дыхание вырывается наружу. Так – быть вне поля зрения – уже чувствуется комфортнее, даже если я одна.

Кукольное искусство обычно предполагает, что нас, кукловодов, набивается довольно много, как сардин в банке, и мы пахнем потом и мятной жвачкой. Кукловождение – это интимная работа; большинство людей этого не понимают. Быстро узнаёшь это, когда твой зад прижат к бедрам коллеги, пока вы оба управляете куклой, которая учит детей хорошим манерам.

Никаких прижатых задов сегодня. Только я.

Тара хлопает по стене.

– Мы дадим тебе обратный отсчёт, хорошо?

Я энергично киваю, наверное, похожа на болванчика. Бормочу себе под нос: – Ты справишься. Ты профессионал. – Словно упражнение. Мантра.

Дело в том, что я могу управлять куклами во сне. Более того, я так и делала в тот год, когда работала на двойную ставку – снимала «Птиц на районе» и по совместительству участвовала в постановке «Рождественской песни», когда им не хватало одного кукловода. Несмотря на управление куклами во сне, это было весело. Дедушка всегда говорил: дела либо делаются, либо нет. Понадобится просто тяжёлая работа, а я никогда не боялась работы.

Но я никогда не выступала в прямом телеэфире. Если я собьюсь со строки или не попаду в комическую паузу – весь мир увидит. Это может разлететься по сети. Мне нужны спонсоры, а не очередной скандал. Люди наконец перестали узнавать меня на улице. Это шанс начать всё заново.

Я смотрю вверх на колосник, уставленный студийными софитами. Может, один упадёт мне на голову, как в мультиках Looney Tunes, и корпорации заключат со мной контракт из жалости. Нет, мне никогда не везло настолько.

Маленький прямоугольный монитор у моих ног показывает то, что зрители увидят на телеэкране. Сейчас там пустое пространство, где должен появиться Берни Бёрд. Я прилаживаю одну руку к гарнитуре, закреплённой у меня на лбу, сдвигаю её вбок и убираю чёлку с глаз, чтобы видеть было яснее.

Внезапно зажигается свет на сцене. Жаркий. Яркий.

Живой оркестр играет заставку шоу – симфонию медных духовых.

Я вскидываю обе руки в воздух – одну внутри клюва Берни, другую – в его пернатой лапке. Прижимаю ухо к плечу, чтобы моя голова не попала в кадр. На мониторе внизу – то, что увидят зрители дома, – только Берни Бёрд, настороженный и готовый.

Кто-то ведёт обратный отсчёт:

– Выход через три. Два.

Один.

На съёмочной площадке мёртвая тишина. В ушах звенит.

– А теперь, – объявляет один из участников труппы, – сегодня у нас особый гость. Дамы и господа, спустя два года после закрытия, к нам возвращается собственная птица из «Птиц на районе» – Берни Бёрд!

Зал взрывается криками и аплодисментами.

Моё сердце бешено колотится в груди. Рука трясётся внутри пернатого рукава Берни. Я вдыхаю. Выдыхаю.

Я справлюсь.

Я показывала Берни Бёрда миллион раз до этого.

Я жду, когда ведущий выбежит за перегородку, чтобы начать скетч, как мы репетировали.

Берни Бёрд готов.

Я готова.

Вместо этого рядом со мной спотыкаясь появляется пара грубых чёрных ботинок на шнуровке. Человек, которому они принадлежат, едва не сбивает Берни, висящего у меня над головой.

Я поднимаю взгляд и издаю непроизвольный вздох, который эхом разносится в микрофон. Моя привычка реагировать всем телом и преувеличенной мимикой снова меня подводит.

Рядом со мной стоит Гриффин Харви, щурится на свет софитов, хмурится из-под бороды и убирает телефон в карман.

Какого чёрта он здесь делает?

Это вообще не то, что мы репетировали.

В студии воцаряется тишина.

Я задерживаю дыхание. Мы все задерживаем.

Одну секунду.

Две.

Три.

Слишком долго.

Потому что мы в прямом эфире, потому что на площадке так тихо, что кто-то в зале неловко кашляет, и потому что я профессионал – я профессионал, я чёртов профессионал, – я сгибаю руку и двигаю клюв Берни. Я настраиваю свой голос на его знаменитый гнусавый тембр, а затем спрашиваю в гарнитуру:

– А ты кто такой?

Глава 2
Ещё одна дверь открывается

Гриффин

Рядом со мной, на уровне моей промежности, сидит женщина. Должно быть, я сплю, потому что эта миниатюрная блондинка определённо засунула руку в задницу Берни Бёрда.

– А ты кто такой? – говорит Берни – нет, говорит она.

За последние два года мне снилось много странных снов, когда я проваливался в забытьё и выныривал из него с включённым телевизором и кричащей дочерью на руках, не в силах проспать всю ночь. Однажды мне приснилось, что я на сцене с гитарой, но в микрофон орала Ава. В другой раз мои коллеги по группе пригласили нас выпить, только стопки были наполнены маленькими бутылочками молока. Но про эту женщину мне ещё никогда не снилось.

Её длинные ресницы цепляются за светлую чёлку, придавленную гарнитурой, опоясывающей лоб. Ямочка залегает в уголке её губ, когда они изгибаются в мягкой улыбке.

– Я не… – начинаю я, но женщина отводит глаза и переключает внимание на монитор на полу. Я прослеживаю её взгляд до экрана. На мониторе – точное отражение нашей неловкой ситуации: моё лицо, хмуро смотрящее мимо камеры в пол, и рядом со мной Берни Бёрд, уставившийся на меня с ожидающе приподнятыми бровями. У меня сердце уходит в пятки.

– Кхм, – произносит Берни. Она произносит. Я вижу, как шевелятся губы женщины, пока её рука сгибается и раскрывает его клюв, но скрипучий голос спрашивает в её гарнитуру: – Мистер Харви?

Я наконец поднимаю взгляд, прослеживая вдоль рукава её комбинезона, пока он не исчезает под рыхлой тканью, покрытой синими перьями. Там, где должна быть её рука, на меня таращится птица пустыми круглыми глазами.

– Вы кажетесь рассеянным, – продолжает Берни Бёрд с лёгким скрипом.

Зал разражается смехом. Я не присоединяюсь. Нервы поднимаются от груди к щекам и макушке, переливаются через край и стекают по позвоночнику горячей лавой, точно расплавленная магма.

Я не сплю.

Я стискиваю челюсть.

– Меня здесь не должно быть.

Я отвлёкся. Мне пришло сообщение от няни насчёт Авы, и я прошёл на несколько шагов дальше, чем нужно, полностью проигнорировав шипящий шёпот Джимми: «Гриффин!» – прежде чем приземлился прямо под эти софиты. Я совершал много оплошностей как невысыпающийся отец, но это перекрывает всё.

– Ох ты. Ну, тогда это неловко, – говорит Берни в наступившей тишине, постукивая пальцами по своему круглому животу.

Снова взрыв хохота – ото всех, кроме меня.

– Я с тобой, Берни.

Он подпрыгивает на месте, и в свете софитов сверкают крошечные пылинки, взметнувшиеся с его перьев.

– Подожди, подожди, Гриффин Харви знает Берни Бёрда? – Его пернатая лапа указывает на него самого.

Господи.

Конечно, я знаю Берни Бёрда. Кто из рождённых в девяностых его не знает? Я провёл за ним и командой «Птиц на районе» больше послеобеденных часов, чем с собственными родителями. Птицы перекочевали со мной и во взрослую жизнь. Это было единственное шоу, которое успокаивало Аву по ночам, пока его без церемоний не сняли со стриминговых платформ шесть месяцев назад. Увидеть Берни за пределами голубоватого свечения телевизора в тёмной гостиной – почти как встретить знаменитость.

Я снова бросаю взгляд на руки, засунутые в него внутрь.

Очень осквернённую знаменитость.

Бедняга.

Мы провели вместе много долгих ночей, и вот мы снова здесь. Оба смущены. Оба унижены.

Я оглядываюсь назад, ища кого-нибудь – любого, – кто стащил бы меня с этой чёртовой сцены.

Мой менеджер Джимми не двигается с места. Мы всегда функционируем как тот самый закон движения. На каждый мой хмурый взгляд у него находится равная и противоположная реакция: сияющая улыбка. И сейчас каждый его кривой зуб сверкает мне в ответ, пока он возбуждённо показывает два больших пальца вверх.

Мягкое перо касается моей руки. Я резко оборачиваюсь к Берни. Его лапа отдёргивается, и он встряхивает плечом, изображая дрожь. Зал снова смеётся.

Берни наклоняется ближе.

– На телевидении можно бояться.

– Я не боюсь, – возражаю я. Слова звучат резко, потому что он снова вздрагивает. Ещё один взрыв смеха из зала.

Я не боюсь. Меня бесит, что я сам влип в эту историю, просто не обратив внимания. Это шоу должно было стать моим последним телевизионным появлением на несколько месяцев – сделать его по-быстрому, и домой, – но теперь… я разговариваю с чёртовой птицей.

– Иногда, когда я боюсь, – задумчиво произносит Берни Бёрд – господи, давайте уже прекратим, – я закрываю глаза и очень сильно думаю о том месте, где хотел бы оказаться. Где бы вы хотели оказаться?

Я хотел бы быть дома со своей дочерью, петь ей колыбельные на ночь. Чёрт возьми, я хотел бы сидеть с гитарой на коленях и писать следующий альбом. Но второе – далёкая фантазия. Я не писал новый материал почти год.

Вместо этого я здесь. С куклой, которая велит мне закрыть глаза.

Я смотрю в круглые, как пинг-понговые мячики, глаза Берни и рычу:

– А ты вообще можешь закрыть глаза?

Его пернатая лапа тянется вверх и лихорадочно хлопает себя по глазным яблокам. Клюв кривится, сплющивая его лицо в разочаровании. Зал замечает отсутствие у него век в тот же миг, что и он сам. Смех взрывается в студии. Это лишь поднимает мой пульс выше.

– Забавно, – говорит Берни. – Никто раньше этого не замечал.

– Чего не замечал?

– Ну, – говорит он, снова указывая на глазные яблоки, растопыривая пальцы. – Что мои глаза не могут закрываться.

– Ты не знаешь, что ты кукла? – говорю я с каменным лицом.

Он снова корчит гримасу в сторону зала.

– А ты не знаешь, что с тобой трудно брать интервью? – парирует он со скрипом. Зал взрывается смехом. У меня сжимается грудь.

– Справедливо, – честно отвечаю я.

Внезапно я чувствую себя так, будто снова вернулся на промотур.

Гриффин «Он вообще хочет здесь быть?» Харви.

Гриффин «Он действительно это сказал?» Харви.

Так называемый «сердцеед» Гриффин Харви. Музыкант, вдохновляющий на содержательные вопросы вроде: «Гриффин, вы одиноки и не ищете ли любовь в ближайшее время?»

– Это не ваше грёбаное дело, так ведь? – ответил я тогда.

То конкретное интервью разлетелось по сети. Ещё бы. Обычно мне бывает стыдно за срывы, но… что ж, у того репортёра был отвратительный тайминг.

Берни прочищает горло.

– Ладно, Фин… Можно мне называть тебя так? Фин? – В ответ на моё молчание он добавляет: – Окей, а как насчёт Гриффи? – Он вглядывается в меня. – Можно Гриффи?

Я бурчу:

– Давай.

– Отлично, так вот, Гриффи, как насчёт того, чтобы подтянуть твои навыки интервью, а? Мы попробуем пару вещей, хорошо? Я заставлю тебя… – он тычет меня пальцем в грудь, – …смеяться.

Я поднимаю бровь. Зал посмеивается над отсутствием моей реакции.

– Окей, окей, – продолжает он. – Кхм. Тук-тук.

– Кто там?

Берни тут же выглядит озадаченным, прикладывая одну пернатую лапу к груди.

– Ты не собираешься открыть мне дверь?

– Ладно, – медленно говорю я. – Я открываю дверь.

Берни с шумом выдыхает.

– Ты всё делаешь неправильно. – Он изображает, как открывает дверь, вместо того чтобы просто объявить об этом, как сделал я. Его ладонь совершает жест «та-да». – Вот. Так.

– Тогда дверь открыта.

– Нет, нет, нет. Давай начнём сначала. – Он изображает, как закрывает её, раздражённо качая головой.

Я выдыхаю. Стены начинают крениться, пальцы дёргаются. Я опускаю взгляд в пол, пытаясь найти что-то неподвижное. Точку опоры – место, за которое можно зацепиться. Это всегда помогало мне в прошлом. Человек в толпе. Пылинка на сцене. Но вместо того чтобы найти что-то устойчивое, по моей груди разносится ощущение, словно барабанная палочка ударила по тарелке. Потому что подо мной нет пола – только зелёные глаза, смотрящие в ответ.

Женщина.

Я забыл, что она управляет Берни. Её широко распахнутые глаза сияют, как изумруды, в свете студийных ламп.

Нет пола. Но всё равно устойчиво. Опорно.

Она моргает от недоумения. Я замечаю знакомые тени под её глазами – такие же тёмные линии, что глядят на меня из зеркала. Она устала. И внезапно до меня доходит, чёрт возьми, что мы делаем.

Это не грубый репортёр, лезущий в мою личную жизнь. Это даже не птица. Это женщина с куклой на руке, которая изо всех сил пытается играть в игру, чтобы доставить радость другим. А я веду себя как последний мудак.

Возможно, у меня в жизни бардак, но эта женщина рассчитывает на меня. Так же, как Джимми, мои коллеги по группе и Ава.

Соберись, Гриффин.

Я сжимаю кулаки, выпрямляюсь и снова встречаюсь взглядом с Берни Бёрдом.

– Ладно, давай начнём сначала, – объявляю я. Сердце колотится, и мне хочется только одного – уйти домой. Но я здесь.

Я сам изображаю, как рывком открываю воображаемую дверь. Наступает крошечный миг паузы, но затем Берни прыгает вперёд и захлопывает её.

Я открываю снова.

Он захлопывает.

Я открываю.

Зал с неуверенностью снова начинает смеяться.

– Нельзя же просто хлопнуть дверью у меня перед носом, – притворно возражаю я.

– А почему нет? – спрашивает он.

– Потому что это грубо.

Постепенный смех нарастает.

– Это я груб? – говорит он. – Это ты груб.

– Я постараюсь не быть. А теперь давай сделаем это.

– Что сделаем?

– Открой дверь, Берни.

– Какую дверь?

– Дверь. – Я открываю её.

Птица замолкает. Зал затаив дыхание ждёт.

Наконец он подаётся вперёд и шепчет:

– Ты же знаешь, что здесь нет двери, да?

На этот раз зал взрывается хохотом, и я тоже издаю короткий смешок – звук странный и неловкий.

Берни меня разыграл. Ну, то есть она.

Я смотрю вниз на женщину у моих ног. Она смотрит на меня снизу вверх с сияющей улыбкой. Пылающие щёки и сверкающие глаза. Чистая радость.

Тарелка в моей груди звучит снова.

Начинается музыка. Саксофоны, барабаны, джаз.

Внезапно ведущий пританцовывает рядом с нами в тесном пространстве за перегородкой, сияя в камеру.

– Всем привет! Берни Бёрд и Гриффин Харви!

Зал безумно аплодирует. Мои нервы на пределе. Всё онемело. За сценой Джимми свистит. Я чувствую, как в кармане вибрирует телефон.

Несмотря на всё это, я не могу удержаться от того, чтобы украдкой бросить последний взгляд на женщину, скрытую от зрителей за перегородкой. Она ухмыляется, глядя в монитор – на телевизионную картинку, где мы: я, ведущий и птица.

Уголки моих губ приподнимаются при виде этого. Её гордая улыбка заразительна. Готова поспорить, она купается в энергии хорошего выступления – создания чего-то нового. Я понимаю это чувство. Боже, как я скучаю по этому чувству.

Я снова смотрю на монитор.

Я и Берни.

Контраст: кобальтово-синие перья и дурацкая улыбка разинутого клюва рядом с моими длинными каштановыми волосами и нахмуренным лбом.

Глубоко в душе у меня такое чувство, что я вижу нас вместе не в последний раз.