Текст книги "Любовь ощущалась именно так (ЛП)"
Автор книги: Джули Оливия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)
Глава 31
Эта невозможная реальность
Беверли
Я просыпаюсь на следующий день до полного восхода солнца, когда оранжевые и жёлтые полосы пробиваются сквозь щели моих жалюзи. Я вздрагиваю в кровати и оглядываюсь. Мои простыни сбиты, наполовину свисают с кровати. Мой лифчик брошен у двери. Мой блокнот открыт на полу, разложен, корешком вверх, туда, где его сбили прошлой ночью.
Мысль о прошлой ночи вызывает у меня дёргающуюся улыбку на щеках.
Я помню, как Гриффин стоял на коленях на полу, держа обе мои руки в своих.
– Мне пора, – сказал он и поцеловал внутреннюю сторону моей ладони.
– Иди. – Я отмахнулась от него. – Будь хорошим отцом.
Он усмехнулся, проведя своей бородатой щекой по моей ладони, будто смакуя меня. Я понимала это чувство. Я могла бы оставаться так всю ночь, но вместо этого мы на цыпочках спустились по лестнице, и я смотрела, как он хрустит по двору обратно к своему гаражу. Он обернулся как раз перед тем, как открыть дверь, и помахал мне. Я помахала в ответ, и мы оба вошли в свои дома.
Я уснула намного позже. Я не спала, когда услышала, как мои родители вернулись домой с Робом после того, как забрали его с репетиции. Я слышала, как бабуля тоже вернулась, скрипя по половицам в свою спальню через коридор. Её дверь закрылась не сразу, будто она ждала, что моя откроется, чтобы я рассказала ей о своей ночи. Хотя я никогда не стала бы делиться интимными подробностями ни с кем – особенно с бабулей, – я также не могла заставить себя поделиться этой ночью. Я хотела, чтобы это осталось только между нами. Я хотела держать нас с Гриффином в своих ладонях, как его бородатая щека, касающаяся моей руки. Я перевернулась, зарылась головой в подушку и уснула с запахом его одеколона на простынях.
Теперь я встаю с кровати и залезаю в домашние тапочки. Должно быть, ещё рано, возможно, до того, как папа и мама уйдут на работу. Я выхожу на кухню и замираю, увидев, как Гриффин сыплет кофе в фильтр.
– Би! – зовёт Ава. Она на вязаном коврике, а Стейк вьётся вокруг её спины.
Я улыбаюсь.
– Доброе утро, Эй.
– Привет, Би!
– Привет, Эй.
– Привет, Би!
– Помнишь, она будет делать это вечно, – говорит Гриффин с улыбкой.
Хотела бы я, чтобы мы могли. Но дымка прошлой ночи начинает рассеиваться, когда я вижу разбросанные остатки моих швейных проектов на журнальном столике в гостиной.
Презентация.
Я снова смотрю на него, рассматривая его тёмные джинсы и чёрную фланелевую рубашку. Его волосы спадают на плечи.
Я хочу протянуть к нему руку, но один взгляд на Аву заставляет меня остановиться.
Может ли она знать?
Что она подумает?
Гриффин подходит ближе, опуская подбородок и бормоча:
– Привет.
То, как он приваливается к стойке, кажется таким… домашним. Сзади играют мультфильмы, мои ладони впервые тёплые, а потрясающий мужчина готовит мне кофе.
Это напоминает субботние утра с моими родителями. Я помню, как была маленькой, как Ава, играла на полу с «Птицами на районе» по телевизору и бабулей с дедушкой в креслах-качалках.
Трудно не восхищаться Гриффином, особенно когда каждые несколько мгновений он поворачивается, чтобы подарить мне ту знакомую полуулыбку. Мне хочется поцеловать его, но я вцепилась в край кухонной стойки, как будто это удерживает меня в этой невозможной реальности.
Кроме того, это возможно.
Мы здесь, не так ли?
На данный момент.
В это мгновение.
Не через час или два, когда я вернусь к работе, к подготовке презентации, к осознанию того, насколько я отстала вчера.
Но затем Гриффин пересекает кухню ко мне. Он берёт меня за талию с обеих сторон и наклоняет голову, чтобы прижаться губами к моим.
Я таю в нём. Гриффин вслепую подсовывает ладони под мои бёдра и поднимает меня на стойку. Я обхватываю руками его шею.
Боже, Гриффин мне нравится, но почему это чувствуется как что-то другое? «Нравится» кажется таким простым для того, что так сложно.
Я никогда не рассматривала это запретное Л-слово для кого-то раньше – ни для кого, кроме того одного человека, которому оно всегда принадлежало. Беверли из школы, из двадцатилетних, с тридцатого дня рождения, когда она провела его впервые одна, не могла представить сильных чувств ни к кому, кроме того одного мальчика, мужчины и рок-звезды, от которого болела грудь.
Но я больше не знаю, кто эта Беверли. Она не та женщина, которая рискнула возродить телешоу. Она не та женщина, которая не отвечает своему бывшему. Она не та женщина, которая оседлала этого мужчину прошлой ночью.
Мне нравится эта Беверли. Эта Беверли, которая обхватывает руками шею Гриффина и хочет сказать больше, чем просто «нравится». Которая позволяет себе влюбиться в человека, пишущего красивые тексты и любящего свою дочь и друзей. В мужчину, который думает о всех, прежде чем о себе. В мужчину, который возвышает других, а не разрушает их.
– Я хочу провести с тобой каждую минуту сегодня, – бормочет он, зарываясь носом в мои волосы и прижимаясь губами к моей ключице.
Дверь из коридора распахивается. Я почти отстраняюсь, но Гриффин удерживает ладони на моей талии.
Он серьёзен в этом. Он хочет меня. И ему всё равно, кто видит.
– Входящие, – говорит бабуля позади меня.
А затем из-за неё Роб говорит:
– О. Какого чёрта? Теперь я точно не хочу здесь есть.
– В кафе? – спрашивает Гриффин без запинки.
– В кафе, – соглашаюсь я.
Итак, все пятеро из нас загружаются во внедорожник Гриффина пять минут спустя.
Я дам себе вторую половину дня, я полагаю.
Глава 32
Утечка
Гриффин
Когда мы входим в кафе, оно пусто, если не считать нескольких знакомых лиц – Том в кабинке, Эдди у одного конца стойки и даже Дейзи в своей панаме с цветком, сосущая кончик ложки, пока смотрит в книгу. Грег опирается на стойку, приближаясь к ней, когда мы входим. Она поднимает глаза и улыбается в тот же момент, когда он отводит взгляд.
Роб садится в кабинку у заднего окна, с Паджем на поводке рядом. Мама Беверли стонет, что в кафе собака, но бабуля отмахивается.
– Живи немного.
– Это заведение общепита, мам!
Беверли, Ава и я забираемся в ту же кабинку, сидя напротив Роба, и заказываем наши обычные блинчики и яйца у её отца.
Наши обычные.
Это чувствуется таким… нормальным. Будто мы органично вписались в этот город с января. Это отличается от Лос-Анджелеса; середина февраля в Элк-Гроув всё ещё ветреная, но я привыкаю к холоду. Не так уж плохо, когда можно греть руки в руках Беверли.
Интересно, смогу ли я быть с Беверли на постоянной основе. Элк-Гроув – место, где мне не нужно прятаться. Возможно, место, где я мог бы писать песни между альбомами. Найти дом.
Но… она возвращается в Лос-Анджелес, не так ли? У неё есть шоу – ей нужно её шоу, – и я не стану тем, кто откажет ей в этом. К тому же, в следующем месяце я уезжаю в тур на целых три месяца. Меня даже не будет в стране. Я не могу отвлекать её. У Беверли есть цель, и я начинаю задаваться вопросом, не в том ли моя цель, чтобы она сохранила свою.
– Я хочу записать эти песни сегодня.
– Какие песни? – спрашивает Беверли.
– Твои, – говорю я через вилку. – Для твоей презентации.
Она смеётся.
– Ты был серьёзен?
– Я всегда серьёзен, помнишь? – дразню я.
Рядом со мной Ава сжимает в кулачке кусок блинчика и прижимается носом к окну.
– Идём!
Я следую за её взглядом к смотровой площадке через дорогу. Прекрасное утро. Долина внизу плавает в низком тумане, но маленькие лучи пробивающегося солнечного света омывают покрытые снегом деревья и голые ветви.
– Идём! – повторяет Ава.
Я обмениваюсь взглядом с Беверли, которая уже улыбается.
Такой могла бы быть жизнь?
– Мы можем сходить на смотровую площадку, если хочешь, – говорю я, заставляя Аву заёрзать на сиденье и запихнуть в рот праздничный кусок блинчика.
Мы выходим из кафе пять минут спустя со стаканчиками кофе на вынос.
– Би! – Ава вскидывает обе руки в воздух, хлопая ими, будто может взлететь в объятия Беверли.
Без колебаний Беверли сажает мою дочь на бедро. Я беру её кофе, позволяя им обеим свободно перейти через пустую улицу к огороженной смотровой площадке. Вместе, с головой Авы, покоящейся на плече Беверли, они смотрят, как дымка плывёт над горами.
Теснота спиралью проникает в мою грудь. Чувство, будто я меняю гитарные струны, каждая натягивается туже предыдущей, и каждая нота настроена на моих девочек.
Я перехожу улицу, чтобы присоединиться к ним, сажусь на железную скамью и закидываю одну лодыжку на противоположное колено. Я держу по стаканчику кофе на каждом бедре, время от времени поднося свой к губам. Беверли поворачивает голову, улыбаясь мне так же, как всё утро. Её глаза цепляются за мои запястья. Рукав моей куртки закатан, открывая маленькую татуировку птицы. И я знаю – я просто знаю, – что Робин понравилась бы Беверли.
Ава указывает на горы. Беверли жестикулирует вместе с ней, бормоча что-то, чего я не слышу. Хотя гора слишком высока, а долина слишком низка, я теперь могу оценить величие. Это самое близкое, что я могу подойти к краю обрыва. Однако Ава высовывается настолько, насколько позволяет Беверли.
Я боюсь, что не смогу дать Аве той же уверенности, что и её мать. Я не могу научить её урокам, которые Робин усвоила и которые сделали её бесстрашной, потому что я никогда не узнаю, как она их усвоила. Но я могу дать Аве покой, а горы спокойны. Думаю, Робин одобрила бы Элк-Гроув.
Колокольчик над дверью кафе внезапно звенит так громко, что мы слышим это от самой смотровой площадки. Роб выбегает, держа телефон. Он выглядит встревоженным.
Мне это не нравится.
Совсем не нравится.
– Что случилось? – кричит Беверли, отворачиваясь от гор.
Роб бежит через пустую улицу, мимо мигающего жёлтого света, к нам. Он тяжело дышит, держась за бок.
– Они знают, – говорит он, его дыхание прерывается, выпуская облачка холода.
– Что знают? – спрашиваю я.
Роб сглатывает.
– Она везде в интернете.
Не думая, я перевожу взгляд на Аву.
– Кто? – спрашивает Беверли, но она прижимает Аву ближе к себе.
Что-то в нас обеих знает.
Плечи Роба опускаются.
– Ава. – Затем он поворачивается ко мне и спрашивает: – Гриффин, она твоя дочь?
Пост: Видео из магазина для творчества, где Гриффин Харви обнимает Беверли. Появляются субтитры, складывающиеся в предложение по мере того, как она говорит: «Нет, ты замечательный. Правда отличный отец, Гриффин. Ты замечаешь те мелочи о ней, которые некоторые родителши упускают. Аве повезло, что ты у нее есть».
КОММЕНТАРИИ
_____________
СТОП. Я ТОЛЬКО ЧТО ШВЫРНУЛА ТЕЛЕФОН НА РАБОТЕ.
♥ 94
Папа? Папочка?? Отец???
♥ 70
не подпитывай мои фанфики так.
♥ 20
Ава – такое красивое имя!
♥ 78
есть догадки, кто мама??
♥ 64
это явно фейк, научитесь читать по губам.
♥ 4
РЕАЛЬНО! Есть ее фотографии!
♥ 45
Бо подтвердил!!
♥ 136
Глава 33
Подкрепление прибыло
Гриффин
Моя душа треснула, как бетон под ударом наковальни, когда Роб показал мне и Беверли видео нас в магазине для рукоделия. Но она рассыпалась и обрушилась на куски, когда я увидел фотографии Авы, разлетевшиеся на весь мир. Маленькие моменты в кафе, комиссионном магазине и на фермерской ярмарке. Её лицо, размноженное по интернету без чьего-либо согласия, включая её собственное.
Джимми позвонил через несколько минут, несмотря на то что в Калифорнии было пять утра. Я слышал, как этот человек ворчит о «ранних подъёмах» до полудня, но сейчас он никогда не звучал более бодрым.
– Мне жаль, Гриффин, – были его первые слова, и они сшили кусочек меня обратно. – Как ты справляешься?
Я прочистил горло. – Нормально. Настолько нормально, насколько можно.
– А Ава?
Через комнату Ава хихикает на вязаном коврике на полу, отвлечённая Берни Бёрдом на руке Беверли. Она визжит – не от страха перед нашей ситуацией, а от радостного смеха.
– Она понятия не имеет, – говорю я, отходя от гостиной. Голова Беверли поворачивается ко мне, и я ловлю её взгляд. Она дарит слабую улыбку. Я отвечаю. Хотел бы я всё ещё быть погружённым в счастье, которое мы чувствовали двадцать минут назад. Вместо этого я прохожу дальше по коридору, подальше от преувеличенных скрипов кульминационных шуток Берни и визгов радости моей дочери.
Джимми вздыхает.
– Она понятия не имеет, что её жизнь вот-вот изменится навсегда.
Я сглатываю, сжимая челюсть и опираясь ладонью на косяк двери спальни Беверли. Я не уверен, что даже я полностью понимаю, сколько перемен грядёт. Я не уверен, что мой мозг хочет это осознавать.
– Почему? – спрашиваю я. – Что ты видишь в интернете?
– Мой почтовый ящик не был таким полным с твоего появления на том комедийном шоу.
Та ночь теперь кажется годами назад.
– Где они взяли фотографии? – спрашиваю я.
Джимми снова выдыхает, и я знаю его ответ прежде, чем он говорит.
– В том городе. Ты знал, что это не будет надёжным, Гриффин.
– Я был оптимистичен.
– Впервые в жизни.
Я думал, что мне что-то сходит с рук.
С его стороны доносится шорох. Я могу представить, как его руки прочёсывают волосы, разрушая гель.
– Всё, что у меня есть, – говорит он, – это какая-то женщина по имени Тейлор.
У меня падает живот.
Тейлор. Тейлор из комиссионного магазина.
Не добрая. Не приятная. Даже не чуточку.
Из гостиной бабуля стонет:
– Вы шутите?
Я возвращаюсь по коридору, чтобы выглянуть в раздвижную стеклянную дверь. Пара машин стоит на дороге.
Грег подъезжает к ним на велосипеде и останавливается в конце подъездной дорожки. Он опускает подножку, размахивая в воздухе перчатками без пальцев.
– Частная собственность, вы, стервятники! – Но всё, чего он добивается, – машины медленно отъезжают дальше по улице и ждут там.
Я не узнаю машины. Может, это местные, которых я ещё не встречал, но я сомневаюсь. Скорее всего, один или два репортёра из соседних городов мчатся за историей, каким-то образом заполучив и адрес Беверли.
Я слишком расслабился в Элк-Гроув и забыл, что возможно чувствовать себя некомфортно. Всё всегда выходит наружу. Мне следовало знать лучше.
– И что теперь, Джимми? – спрашиваю я. – У нас люди ждут снаружи их дома.
При этих словах даже брови Беверли хмурятся. На секунду я задаюсь вопросом, злится ли она на меня. Но её уничтожающий взгляд направлен на улицу.
Джимми вздыхает. Мне не нравится этот звук.
– Ты знаешь, что нужно делать. Мне не нужно это говорить.
Не нужно.
Мне нужно уехать из Элк-Гроув раньше. Это небезопасная среда для Авы сейчас. По крайней мере, в Лос-Анджелесе наш двор огорожен. Такой защиты здесь нет, несмотря на то что Мария теперь съезжает по дороге в своём дребезжащем красном грузовичке, за ней следуют Эдди и Том. Все трое сигналят, но это несёт такой же фактор устрашения, как и велосипед Грега.
Дверь внизу открывается, и Грег топает на наш этаж, снимая куртку со словами:
– Подкрепление прибыло.
– Я могу забронировать тебе билеты на самолёт сегодня днём, – говорит Джимми в моё ухо.
Я киваю, бросая взгляд на гостиную, где Беверли отвлечена суматохой снаружи, а остальная семья окружила Грега за любой информацией. Я нахожу Аву, смотрящую на меня. Как будто она знает.
Она машет.
Я машу в ответ.
Я должен был защитить её.
– Да, бронируй рейс, – говорю я.
Джимми говорит, что пришлёт мне детали, как только закончит, и мы оба вешаем трубку. Я перебрасываю телефон из ладони в ладонь, подходя и приседая перед Авой.
– Эй, малышка.
– Привет-привет, – получаю я в ответ, что заставляет меня усмехнуться, когда я провожу рукой по её чёлке и целую голый лоб под ней.
Я снова встаю. Грег, бабуля, Роб и Беверли пристально смотрят на меня. Спина Беверли прижата к кухонной стене, она держится ровно, прижав ладони к стене. Я хочу схватить одну и сжать её в своей, как мы делали прошлой ночью. Я хочу воссоздать совершенство, но те моменты – с неуклюжими конечностями на стёганом односпальном матрасе – одинокая яркая звезда в толпе ночного неба. Моя жизнь – бесконечное пространство вокруг неё, с папарацци и дочерью, которую я не могу защитить, как бы ни старался.
Я задерживаю взгляд на Беверли, скользя по её зелёным глазам, изучая её выражение, которое медленно сжимается. Она серьёзнее, чем я когда-либо её видел.
– Иди, – говорит она. – Тебе нужно.
– Идём! – зовёт Ава с коврика, пиная ногами и смеясь, будто это игра.
Голова бабули вскидывается. Грег качает головой.
– Тебе не обязательно уезжать, – говорит он.
– Беверли права. Я должен, – отвечаю я.
Она кусает внутреннюю сторону щеки, будто ненавидит, что я согласился. Но мы оба знаем, что это правильное решение. Как и Джимми, она понимает.
Наконец бабуля хлопает в ладоши.
– Делай что должен. Мы здесь разберёмся.
– Мы узнаем, кто это сделал, – говорит Грег.
Бабуля ухмыляется.
– И что именно ты собираешься делать, когда узнаешь, Грегори?
Грег пожимает плечами.
– Я не буду делать им клубничный торт, это точно.
Мне следовало бы сказать им, что это была Тейлор, приславшая фотографии. Фотографии, которые она собирала последние несколько недель, вероятно, дожидаясь лучшего момента, чтобы поделиться. Но Элк-Гроув – это мирный снежный шар, который не нуждается в очередном встряхивании. Я уже достаточно навредил.
Я смотрю на Беверли, но она слишком сосредоточена на своих ногах. Хотел бы я, чтобы здесь никого не было, кроме меня и неё, переваривающих эту новость вместе. Хотел бы я, чтобы мы всё ещё были в кафе, ели яичницу и тосты и пили кофе. Хотел бы я наливать ей третью чашку, шутя об идеях для «Птиц» и текстах.
Но это не моя жизнь.
Я провожу рукой по бороде.
– Мне следовало рассказать вам всем об Аве. Извините.
Бабуля фыркает.
– Ничего бы не изменилось, если бы мы знали. Мы всё равно её обожаем. Она всё равно получала бы блинчики.
Я всё ещё чувствую напряжение в воздухе, пронизывающее, как туман над горой, окутывающее последние несколько недель. Может, это ложь, всё ещё висящая над нами, или то, что мы все знаем, что у Авы больше не будет блинчиков в кафе после сегодняшнего дня.
Роб прочищает горло и скрещивает руки. Он открывает рот, закрывает, затем наконец говорит:
– Ты не сделал этого. Бо сделал.
Беверли резко поворачивается к нему. Роб смотрит в пол, беспокойно переступая с ноги на ногу и вздыхая.
– Он подтвердил это, – продолжает Роб. – И ему не нужно было.
Тишина длится ещё мгновение, пока Грег не спрашивает:
– Откуда он вообще знал?
– Я ничего не говорила, – говорит Беверли. Её челюсть сжата. Её глаза решительны, когда она наконец встречается со мной взглядом. – Клянусь.
Как мотылёк, летящий на пламя, я подхожу и беру её за руку. Мне всё равно, что мы официально не определили, кем бы мы ни были.
– Ладно, – говорю я, добавляя: – Я знаю. – «Я тебе верю. Я тебе доверяю». Она должна это знать.
Мой телефон вибрирует в другой ладони. Я переворачиваю его. Это информация о рейсе от Джимми, и время отправления пронзает меня прямо в грудь.
– Джимми забронировал мне рейс, – говорю я. – Я уезжаю через два часа.
Беверли вдыхает, поднимая плечи к ушам, затем выдавливает улыбку, которая была бы такой красивой, если бы её брови не выдавали печали.
– Тогда нам нужно собрать вещи.
Когда она сжимает мою руку, я бы хотел, чтобы она не отпускала.
Грег наконец хлопает в ладоши, окончательно завершая обсуждение.
– Я приготовлю перекусы в дорогу.
Роб смотрит в пол. Как будто чувствуя мой взгляд, его глаза вскидываются. Он ничего не говорит. Вместо этого он возвращается в свою спальню и закрывает дверь.
Голова Беверли склоняется набок, она закусывает нижнюю губу, глядя с моих рук на закрытую дверь её брата.
– Иди, – говорю я. – Поговори с ним.
Бабуля похлопывает её по предплечью.
– Я помогу Гриффину собраться, дорогая.
Глаза Беверли находят мои, и я улыбаюсь как можно лучше.
– Иди, – повторяю я. – Мы можем поехать в аэропорт и поговорить тогда.
Мысль об аэропорте кажется слишком окончательной, поэтому я отодвигаю её в сторону. Сейчас не время.
Беверли кивает.
– Ладно. Но упаковку игрушек оставь мне, – говорит она, указывая пальцем. – Я хочу убедиться, что Ава получает всё лучшее.
– Договорились, Би.
Беверли всё ещё так позитивна.
Глава 34
Крутой парень
Беверли
Теперь я знаю, что Бо – величайший мудак в мире. Не просто призёр – не бронза и не серебро, о нет, – а буквально величайший комок мудаков из всех существующих.
Я знаю это. Но мой брат – нет.
Я тихо стучу в дверь Роба. Через пару секунд без ответа я стучу снова. Наконец я слышу, как он говорит:
– Входи.
Я приоткрываю дверь и проскальзываю внутрь. Я прислоняюсь спиной к двери, чтобы закрыть её.
– Привет, братишка. Как дела?
– Нормально. – Но его хватка на геймпаде говорит об обратном.
– Можно присесть? – спрашиваю я, уже направляясь в центр комнаты – единственное действительно свободное место – и садясь на пол.
Комната Роба – типичное логово подростка, которое, наверное, беспокоит мамочку. Рядом с идеально пустой корзиной для белья – кладбище носков, открытый футляр тромбона с вываливающимися нотами и стены, покрытые различными постерами концертов. Я замечаю обложку последнего альбома Гриффина Харви, висящую над его столом, увенчанную рюкзаком, из открытой молнии которого торчат тетради.
Телевизор светится, и появляется логотип его обычной видеоигры.
– Нужен второй игрок? – спрашиваю я.
Уголок рта Роба приподнимается в улыбке.
– В прошлый раз ты всё время врезалась в стены.
– Я разбиралась, как перезаряжаться.
Он издаёт смешок. Он так похож на усталый смех Гриффина, но от этого осознания только больнее. Я не хочу, чтобы мой брат был уставшим. Ему четырнадцать, ради всего святого. У него впереди столько лет, чтобы хандрить.
Роб берёт геймпад с подставки и протягивает мне.
Я сжимаю рукоятки.
– Ого. Так удобно, – говорю я с ухмылкой. На самом деле он громоздкий и чужой в моих руках, но сейчас абсолютно не время признаваться, что я снова запуталась в видеоиграх. Роб – тот, кто сейчас потерян.
Он снова садится на край кровати и вздыхает.
– Итак… – начинаю я, медленно кивая и добавляя: – Бо, да? – Я морщусь.
– Да… – медленно говорит он.
– Это… э-э, как ты к этому относишься?
Он вздыхает и откладывает геймпад в сторону. Я тоже. Слава богу.
– Я знал, что он не лучший парень, – признаётся он. – Я имею в виду… у меня было предчувствие. То видео двухлетней давности… я имею в виду, я знал.
Он повторяет это снова, будто пытается убедить сам себя. Но Роб не хотел знать, и я не виню его.
Он снова выдыхает, и это почти стон. Видимо, расстроенный, он тянет за нитку на подоле джинсов и отбрасывает её. Он смотрит на меня. Мой брат никогда не казался таким взрослым.
– Что случилось? – спрашивает он. – В Лос-Анджелесе? По-настоящему?
Моё тело напрягается. Это как твердость в груди, как переполненный бетон, придавливающий меня вниз. На моё молчание Роб закатывает глаза. Я не знаю, закатывал ли он их на меня когда-нибудь без улыбки или смеха.
– Беверли. Я больше не ребёнок.
– Бо изменил мне, – выпаливаю я. Я кашляю смехом и морщусь. – Боже, говорить это вслух… странно. Он, э-э, да. Изменял. Вот и всё. Конец истории, правда.
– Правда?
– Да.
– О. – Роб обмякает, и это меня убивает. – Мне жаль.
– Не, всё в порядке… – Я отмахиваюсь. Кроме того, это не в порядке, и никогда не было в порядке.
– Всё ещё болит? – спрашивает Роб.
Я кривлю губы в сторону.
– Нет. Смешно… может, не в смысле «ха-ха», но… смешно в том смысле, что… мои странные чувства больше не связаны с болью. Странно, что я чувствую почти… ничего.
– Ничего?
– Не совсем. Не к нему. Нет.
Роб кивает сам себе.
– Я имею в виду… он не всегда был таким, да?
– Он… – Я думаю мгновение. – Нет. Он был хорошим в школе.
И впервые это доходит до меня.
Но был ли Бо когда-либо добрым?
Роб кладёт подбородок на кулак.
– Он всегда казался мне старшим братом.
Я дарю тоскливую улыбку.
– И я рада за вас двоих. Правда. Поэтому мы никогда не говорили об этом раньше.
Но лицо Роба морщится.
– Нет, я имею в виду… он всегда как будто… подкалывал тебя. Немного.
Моё лицо вытягивается. – О.
Ну и чёрт.
Неужели я была так слепа? Так безнадёжно влюблена в него?
Глаза Роба расширяются.
– Я не говорю, что он был ужасным. Ты… это было не… – Он стонет. – Просто… казалось, что у вас это работало.
Я закусываю нижнюю губу. Может, в этом и была наша динамика. Маленькие уколы. Маленькие шпильки. Пока нож не полоснул. Или, может, я поняла, что острые предметы просто не для меня.
– Ты заслуживала лучшего, чем он, – говорит Роб.
– Что?
В этот момент, как упырь, пробирающийся обратно, мой телефон вибрирует от сообщения.
Это Бо.
И, в глубине души – не так уж глубоко, на самом деле, – я хочу швырнуть этот телефон через комнату.
– Он часто тебе пишет? – спрашивает Роб.
Моя голова дёргается к нему, и я вдыхаю.
– В последнее время, да.
– С тех пор как ты начала тусоваться с Гриффином?
Смех вырывается из меня.
– Да.
– Тогда заблокируй его.
Я прищуриваюсь.
– Что?
– Заблокируй его.
– Люди так делают?
– Да. У меня заблокировано, типа, как минимум десять человек.
– Хм.
Я смотрю на экран, на сообщения за сообщениями, проводя пальцем по губам.
– Сделай это, – говорит Роб.
Дрожащими пальцами я слушаю и делаю то, что должна была сделать давным-давно.
Я блокирую его.
И Роб смотрит, выдавливая улыбку, когда я наконец снова смотрю на него.
Это ещё одно предательство? В какой момент я причинила Робу слишком много боли? Но… я чувствую себя хорошо от этого решения. Как будто тяжесть свалилась с плеч.
Я похлопываю край кровати рядом с костлявым коленом Роба.
– Спасибо.
Роб молча кивает, затем говорит:
– Ты заслуживаешь Гриффина.
Я немедленно отдёргиваю руку обратно, как будто раскалённая лава коснулась моих пальцев. Я даже чувствую жар.
Я выпаливаю:
– Это не… мы… – Ну и кем, чёрт возьми, мы являемся? Я не знаю. Знает ли Гриффин? Знали ли мы когда-нибудь?
Незнакомцы, вроде как ужины, фальшивые парень-девушка, коллеги, друзья, любовники…
Любовники.
Это звучит так чувственно.
Я не чувственный человек. Далеко нет.
Я – это я. Я просто Беверли.
– Гриффин мой друг, – говорю я. – Он просто… крутой парень.
Роб фыркает. – Крутой парень?
– М-м-м. Крутой парень, – говорю я, преувеличивая слово. Но это неправильно, и мы оба это знаем. У меня нет возможности подобрать слово, которое было бы правильным. – Ну что, играем или нет?
– Ты снова врежешься в стены, – говорит он.
– Нет.
– Тебе не нужно отвезти Гриффина в аэропорт или что-то в этом роде?
– Вау. Удар ниже пояса, – говорю я, зарабатывая лёгкую усмешку.
Я кладу геймпад обратно на зарядную станцию. Я упираю кулаки в бёдра и указываю на него.
– Однажды я научусь играть.
Роб улыбается. – Я знаю.
Он очень уверен во мне. Иногда я задаюсь вопросом, не слишком ли мы, Ларки, доверчивы. Может, это будет нашим падением.
Следующие два часа пролетают слишком быстро, как вихрь, проносящийся мимо меня с градом, а не с нежным снегопадом последних двух месяцев. Гриффин собрал их чемоданы, пока Роб играл с Авой на коврике. Грег приготовил слишком много закусок. Бабуля сидела на телефоне с каждым человеком в городе, распространяя новость: если кто-то спросит об Аве, они должны лгать.
Дочь? Какая дочь?
Он просто проезжал мимо, чтобы навестить свою девушку, которую обожает.
Меня.
Но мир теперь знает об Аве, и этого джинна обратно в бутылку не запихнуть. Фотографии сокрушительны. Мне уже пришло несколько писем с вопросами, что я знаю, как долго я знаю, и «Подождите, вы мать?»
Несмотря на любопытную – и очень плохо информированную – прессу, мы притворяемся незнающими, пока Гриффин и Джимми не разберутся с этим. Это не первый раз, когда кто-то отрицает очевидные доказательства. Бо отрицал, что у него была девушка в школе, хотя у нас было забавное маленькое вирусное видео, которое испортило добрую половину двух лет.
Помните это?
Помните это дерьмо?
Бо.
Грёбаный Бо.
Я подъезжаю к пустому аэродрому на своём дребезжащем универсале. Мы в часе езды от Элк-Гроув, проехали через два шлагбаума и все машины, которые могли бы следовать за нами. Грег и папа отвезли внедорожник Гриффина обратно в пункт проката в надежде, что это отпугнёт будущих незваных гостей от нашей семейной кабины.
Когда я выхожу из машины, ветер свистит мимо ушей, сбивая мою чёлку и заставляя меня собрать всё в хвост. Гриффин отстёгивает Аву на заднем сиденье и сажает её на бедро. Он подходит ко мне, и что-то в этом переворачивает моё нутро.
Это очень похоже на прощание.
Ава тычет пальцем в самолёт.
– Иди, Би!
Я улыбаюсь.
– Нет, я не лечу с тобой в этот раз.
Но она повторяет:
– Иди, Би!
– Не сегодня, Эй. – Я протягиваю руки, и Гриффин передаёт её мне. Я утыкаюсь лицом в её шею, заставляя её смеяться, прежде чем она снова скажет «Иди!». Если бы она сказала, я бы, наверное, разрыдалась на её милую пижаму в самолётиках.
Я буду скучать по этой девочке. Я почти уверена, что новая кукла создаётся каждый раз, когда Ава смеётся.
– Эй, как думаешь, ты будешь пить кофе в самолёте? Это моё любимое. – Она снова хихикает, и я качаю головой, показывая, какая я глупая. – О, точно, тебе нельзя кофе. Чёрт. Ладно, тогда придётся пить шоколадное молоко, да?
Она кивает и снова указывает на самолёт.
– Иди!
Чёрт, девочка.
– Верно, – соглашаюсь я. – Самолёт полетит, полетит, полетит.
Я сжимаю её, и она извивается, чтобы её опустили. Она, наверное, понятия не имеет, что пройдёт время, прежде чем мы снова увидимся. Нет причин для больших прощаний, наверное. Я ставлю её на землю.
– Как насчёт того, чтобы взять немного шоколадного молока? – говорит Гриффин, показывая на улыбающуюся стюардессу в куртке, ждущую внизу лестницы.
Ава сияет, бежит к самолёту и поднимается по трапу с помощью. Стюардесса машет мне приветственно, может, помнит меня с поездки на церемонию. Или это прощальный взмах.
Я смотрю на Гриффина. Его брови сведены вместе.
О, не делай этого со мной.
– Ты приедешь в Лос-Анджелес, – говорит Гриффин. Это не вопрос. Он так уверен в себе.
– Я буду там через несколько недель на презентацию.
– И ты получишь шоу.
Я склоняю голову набок. Он протягивает обе руки, чтобы обхватить мои щёки, заправляя пряди сбитой ветром чёлки за каждое ухо, пока подходит ближе.
Нет-нет-нет. Я не плачу.
– Я жду сообщения, – говорю я, тыкая его в грудь. – Отчёт об этом великолепном шоколадном молоке, хорошо?
Но его брови сходятся ещё ближе.
– Не смотри на меня так. Уверена, это отличное молоко.
– Беверли… – мягко говорит он.
– Ладно, может, просто хорошее молоко.
– Би…
Я болтаю. Моё сердце болит. Это похоже на ловушку, в которую я пошла добровольно. Мы должны быть дома, писать песни, выступать с Берни для Авы, может, даже целоваться в углу, когда никто не смотрит. Мы должны есть блинчики в кафе. Я должна заставлять их смеяться с доктором Салфеткой или даже полковником Вилкой (напомнить себе: добавить в проекты).
Но я расстаюсь с ними раньше времени. И не обманывайтесь: это моя вина. Потому что мне захотелось купить материалы для рукоделия вместо того, чтобы пойти на свидание с Гриффином, как нормальный человек. Потому что я всегда работаю, даже когда не хочу – даже когда я сижу здесь и собираюсь попрощаться с этим невероятным мужчиной.
