Текст книги "Любовь ощущалась именно так (ЛП)"
Автор книги: Джули Оливия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)
Глава 3
Странные случайности
Беверли
– Миллион просмотров меньше чем за двадцать четыре часа.
Я выдыхаю с дрожью.
– Боже мой, прекрати. Меня сейчас вырвет.
– Бев, посмотри.
Я отрываюсь от бесформенного флиса в своих руках и поворачиваюсь к склонённой голове Финча. Он протягивает мне свой планшет с шрифтом пятидесятого размера и слепящей подсветкой.
– Финч, я не…
– Просто посмотри. – Между бровей Финча залегает тонкая складка, которая говорит: он не злится на меня за отказ взять планшет, просто разочарован. Это почему-то хуже.
Я беру планшет. На экране – стоп-кадр с Гриффином Харви и Берни Бёрдом.
После того развлекательного шоу я поспала ровно столько, чтобы не галлюцинировать за рулём, а когда проснулась, это видео уже взорвало интернет. Его прислали мне все, кому я хоть раз улыбнулась со времён старшей школы, а я вообще-то очень щедра на улыбки. Мне пришли сообщения от большей части моего родного Элк-Гроув, включая бабулю, которая отправила его дважды – на случай, если я проигнорировала первое.
На скриншоте с видео губы Гриффина приподняты, обнажая крошечную полоску белых зубов сквозь густую бороду. Пернатая лапа Берни – ну, моя рука внутри неё – лежит у него на предплечье.
Гриффин и Берни совершенно не сочетаются. Длинные волосы Гриффина и чёрная рубашка – полная противоположность голубым перьям Берни. Гриффин выглядит так, будто колеблется, стоит ли ему быть счастливым. Берни в экстазе от того, что его оживили.
– Это невероятно, – говорит Финч.
У меня в животе всё скручивается в тугой узел, и в горле застревает ком.
– Пф, – только и могу выдавить я в шутку. Но да, это невероятно.
Кукловоды ищут такую химию всю свою карьеру: раздражённый против жизнерадостного. Серьёзный в паре с дурашливым. Полночь и солнечный свет. Идеальный дуэт, гарантированно выбивающий те самые смешки, от которых хлопают по коленям. Те, за которые комики отдали бы правую руку. Серьёзно, спросите меня. Я бы отдала, если бы после этого ещё могла управлять куклами.
Под приостановленным видео бегущая строка показывает больше миллиона просмотров. Мне хочется рассмеяться от неверия. И одновременно меня тошнит. Пока что я где-то посередине – с нервной улыбкой на лице.
– Это была странная случайность, – говорю я, возвращая планшет.
Финч моргает.
– Странная случайность?
– Ну да, как если бы… не знаю… если бы сейчас с потолка упало пианино.
– Такое бывает только в мультиках.
– Ты хочешь сказать, что на людей никогда не падало пианино?
– Ну, может, один или два раза.
– Видишь? В этом и суть. Возможно, но странно.
– Ох, Бев… – Опять это разочарование милого старика. Он знает, как на меня давить.
Я направляюсь к кофеварке в противоположном углу мастерской – подальше от чувства вины, подальше от рулонов ткани, разбросанных по деревянным верстакам лоскутов фетра и кукол, висящих на стержнях в режиме ожидания.
Я буду скучать по этому месту. У меня хватило средств только на выкуп интеллектуальной собственности «Птиц на районе» и права владения нашей некоммерческой организацией «Флок Воркшоп». Но я не смогла спасти всё остальное – не бесконечные контейнеры с фетром, перьями, флисом и поролоном, не это переоборудованное складское помещение, служащее нам мастерской. Мой маленький уголок дома.
– Ещё сто просмотров за последние тридцать секунд, – окликает меня Финч.
Моя рука дрожит, когда я хватаюсь за ручку кофейника, и дело вовсе не в том, что я перебрала с кофеином. (Я всего лишь на третьей чашке, что, по правде говоря, детский лепет.) Нет, всё потому, что миллион человек теперь знают моё имя, притаившееся в комментариях под этим видео.
Берни Бёрд, кукловод Беверли Ларк
Эта мысль заставляет дрожащую стеклянную колбу стукнуться о мою кружку.
Миллион человек.
Я отвечаю на благоговейный трепет Финча задумчивым:
– Это много народу.
Миллион.
Я сыплю в кофе два пакетика сахара (ладно, может, три) и заливаю остальное сливками, после чего тянусь к регулятору громкости на колонках в мастерской. Музыка играет громче, создавая белый шум над моими мыслями. Но сэр Элтон Джон серенадует меня всего две секунды, прежде чем Финч снова начинает говорить.
– Послушай эти комментарии! – перекрикивает он музыку. – «Кто бы мог подумать, что у Гриффина Харви есть чувство юмора», – читает Финч. – «Я тоже достану куклу, если он так мне улыбнётся».
Я неохотно убавляю громкость моего драгоценного Элтона Джона.
– М-м-м. У него хорошее чувство комического времени. – Я возвращаюсь с кофе, ставлю его на подоконник, подальше от моего проекта.
Финч опускает планшет.
– И это всё, что ты можешь сказать?
Из меня вырывается смешок.
– Что ты ещё хочешь услышать?
– Это может быть грандиозно, Бев.
– Каким образом?
– Это известность. Это может спасти «Птиц».
– Ну, допустим, – соглашаюсь я в некоторой степени, но чувствую, как сходятся мои брови.
Финч щурится на меня.
– Ты так не считаешь.
Я провожу ладонью по разложенному фетру.
– Всемогущие корпорации высказались, – объясняю я с саркастичным смешком. – Мы делали предложения много раз за последние два года. Все отказались. Никаких грантов. Мерч тоже не продаётся. И финансирование ПСВ тоже урезали, так что…
Мои слова затихают. Он может заполнить пробелы сам. Мы говорили об этом слишком много раз.
«Флок Воркшоп» – это некоммерческая организация, которая финансирует и создаёт образовательное детское кукольное шоу «Птицы на районе». У нас было три источника финансирования: мерчандайз, федеральные гранты и партнёрства. Но сейчас культура изменилась. Мерч продаётся не так, как раньше. Наш надёжный источник государственной поддержки – Общественная вещательная сеть – получает всё меньше финансирования. Нашим единственным спасителем было бы крупное партнёрство.
Когда два года назад нас бросил последний корпоративный спонсор, мы пошли и предлагали себя всем и каждому, у кого было желание делать добро и пара лишних денег, чтобы вложить их в хорошее дело. Я лично обивала пороги разных образовательных программ, появляясь на их порогах с улыбкой и куклой, готовой шутить. Но мы остались с носом. Сокращение штата обернулось массовыми увольнениями; потом осталось всего несколько сценаристов и кукловодов, пока наша единственная стриминговая платформа не продлила наш контракт. Это был последний гвоздь в крышку гроба. «Флок Воркшоп» не мог остаться на плаву. Мои коллеги перешли на другие проекты. Финч уходит на пенсию. Я осталась без работы и собираюсь вернуться домой.
Финч наладил связь с продюсером «Поздних ночных смешинок», чтобы получить для нас эфирное время. Это была надежда на то, что, возможно, хоть какой-то спонсор заметит нас и свяжется. Но после шоу мы поговорили с руководителем канала, и они сказали, что у них нет ресурсов, чтобы взять такую крупную интеллектуальную собственность. Теперь, когда мы упаковываем мастерскую, это вирусное видео больше похоже на последний прощальный салют.
– Тебе следует связаться с ним, – говорит Финч.
– С кем? С продюсером?
– С Гриффином.
При этой мысли у меня скручивает живот.
– Ой, ну пожалуйста.
– Может, он захочет поучаствовать, – настаивает Финч, делая шаг ближе. – У него могут быть полезные контакты. Ему это тоже на руку, знаешь ли.
– Он, вероятно, даже не знает, что это происходит. Всё утихнет через пару дней.
– Последний рывок, Бев.
– Он знаменитый рок-звезда, Финч, – говорю я резче, чем хотела. Мои щёки заливаются жаром, и я тут же морщусь. – Прости, я просто, честно говоря, не думаю, что ему есть до этого дело.
Финч прочищает горло, ставит планшет на верстак и шаркает к кофеварке. Он не продолжает тему, но мы оба знаем, что я не произношу вслух.
Это всё ещё из-за Бо.
Финчу известны лишь смутные подробности о моём бывшем парне. Мы с Бо были школьной любовью, но когда он добился большого успеха как музыкант, его жизнь двинулась дальше – мимо маленьких городов и маленьких девочек из маленьких городов. Он дал мне это понять, когда я застала его в клубе с бэк-вокалисткой у него на коленях, высасывающей воздух из его лёгких, будто они оба были человеческой версией того крикокрада из «Корпорации монстров».
Я не злая по натуре, ладно? Я не кричу. Но я, возможно, издала очень унизительный рыдающий вопль, от которого мне будет стыдно даже на смертном одре. Короче говоря, наш грязный разрыв попал на видео. Бо назвал меня охотницей за деньгами, и интернет поверил ему. Я удалила все соцсети, но меня всё равно обзывали всеми ужасными словами на свете все, кто узнавал меня на улицах Лос-Анджелеса.
Гриффин Харви тоже знаменитый музыкант, как и Бо. Высокомерный, морально разложившийся и до такой степени привлекательный, что он прекрасно это осознаёт.
И да, я заметила. У меня есть глаза. Мне стыдно за это.
С пола я разглядела нижнюю половину Гриффина Харви больше, чем что-либо ещё. В основном я отметила, что его джинсы пахли свежим денимом, а ботинки были из настоящей кожи. Это было приятное сочетание, напомнившее мне о доме. Я старалась не поднимать взгляд выше его колен, потому что знаю, как сидят облегающие джинсы на мужчинах, которые так хорошо пахнут. Я проработала на телевидении несколько лет и находилась на уровне глаз со слишком большим количеством промежностей.
Ладно, может, я украдкой взглянула.
Я больше не впадаю в звёздный трепет. Работа на ТВ приучает к знаменитостям, когда видишь, как они потеют под ярким светом и перерезают пончики пополам, как все остальные на съёмках. Но я всё ещё женщина, а Гриффин всё ещё исполин.
Однако он всё ещё человек. Несовершенный, как и все мы. Простой мешок мяса, если хотите. Как и мешок перьев Берни. И если это звучит так, будто я серийный убийца, – пусть.
Я смотрю, как Финч наливает себе кофе. Нутром чую, что надо бы извиниться, но я не уверена, за что именно. Он отлично постарался, пристраивая нас, уволенных сотрудников «Флок Воркшоп». Он желает мне только добра. Но сейчас он выглядит таким побеждённым.
И чтобы остановить эти взгляды, как у бездомной собаки, я спрашиваю:
– Ладно, что ещё пишут в комментариях? Что-нибудь о Берни?
Финч шаркает по бетонному полу, возвращаясь ко мне быстрее, чем раньше, с улыбкой, углубляющей морщины вокруг рта. Я улыбаюсь в ответ. Видно, что они с моим дедушкой провели большую часть карьеры вместе. У них одинаковая озорная улыбка, как у двух детей, которые никогда не взрослели.
Финч поднимает планшет и несколько раз моргает.
– Посмотрим, посмотрим… а! «Птицы на районе» – вот почему я знаю алфавит. Самое время Америке освежить знания, если спросить меня». «Некоторые из вас не учились делиться у Берни Бёрда, и это заметно». – Он посмеивается про себя. – «Берни Бёрд – герой, в котором мы нуждаемся, но которого не заслуживаем прямо сейчас».
Я выдавливаю из себя улыбку.
– Они и правда в восторге, да?
Он вскидывает кулак в воздух между нами.
– Давай, Бевви. Давай сделаем ещё предложения.
Я склоняю голову набок с горестным вздохом.
– Ты слишком энергичен для семидесяти лет. Тебе не хочется посмотреть «Jeopardy!»? «Колесо фортуны»? Завести старую собаку, которая слишком похожа на тебя, и водить её на медленные прогулки?
– Останься в Лос-Анджелесе, – говорит он. – Давай попробуем ещё раз.
– Мои сбережения на нуле.
– Оставайся в моей гостевой.
– Я уезжаю домой завтра. Я уже всё продала. Чемоданы упакованы. Бабуля будет убита горем, если я не появлюсь. – Я отворачиваюсь обратно к своему фетровому проекту, беру иголку с ниткой, чтобы начать шить. – Хорошо, что я уезжаю из города. Может, это поможет мне понять, что делать дальше.
– Что делать дальше – это «Птицы». Это всегда были «Птицы». Элис хотела бы, чтобы ты осталась.
– Ну, бабуля не знает, о чём говорит, – возражаю я. – И знаешь, я почти рада возвращаться. Будет совсем как в старые времена, когда я была ребёнком.
Я лежала на бабулином вязаном овальном коврике перед её огромным коричневым телевизором-монстром, делая уроки на полу. Рядом всегда булькала кофеварка в кухонном уголке, в жалюзи светило солнце, а снаружи чирикали синие сойки, распевая свою послеобеденную песню. Ну, может, сейчас певчих птиц не будет. Зима. Птицы умнее меня и не задерживаются здесь.
– Будет весело, – говорю я. Я вру через зубы, но Финчу не обязательно это знать. Мне нужно, чтобы он наслаждался пенсией и не волновался обо мне или о «Птицах на районе». Он заслужил покой после всех этих лет. К тому же, переезд домой не может быть таким уж ужасным, правда? Горный ветерок. Магазины, которые открываются в восемь и закрываются в три. Размеренная жизнь будет… хорошей, да?
Тут я вспоминаю… сейчас январь.
Элк-Гроув закрыт с ноября по апрель. Это большой туристический город, но он также расположен высоко в горах. Люди не заезжают, когда извилистые дороги могут быть опасными, так что держать магазины открытыми нет смысла.
Ладно, значит, по возвращении меня ждёт очень размеренная жизнь.
Моя беспокойная нога дёргается при этой мысли.
Ага, меня вырубит.
Я резко разворачиваюсь.
– Нам надо сходить поесть, пока я не уехала. Куда ты хочешь?
Уголки губ Финча опускаются.
– Поесть?
– Ага. Может, в тот рамен, который ты любишь?
– Бев.
– Что?
Он переводит взгляд на мой заваленный стол. Он весь уставлен незаконченными куклами, разбросанными нераспечатанными письмами и старым вязаным свитером. Место выглядит так, будто я здесь живу, потому что по большей части так и есть. Мне нужно запихнуть всё это в чемодан, но собирать свою половину мастерской ощущается гораздо окончательнее, чем собирать квартиру.
Финч вздыхает.
– Ты занимаешь здесь так много места. Почему не везде? Почему бы не сделать ещё одно предложение? Почему не попробовать?
У меня сердце падает.
– Я пробую. Я пробую, – настаиваю я. – Мы предлагали… мы пробовали. Всё кончено.
– Это видео могло всё изменить.
– Сомневаюсь.
– А я нет. Проверь почту «Воркшопа». Дерзаю.
Его разочарование сменилось решимостью.
Теперь его не остановить.
– Ладно, – говорю я. – Я докажу тебе. Я посмотрю письма, хорошо? Там ничего нового. Просто обычные мошенники, пытающиеся продать нам консультации по маркетингу.
Финч ухмыляется, пододвигая табурет поближе, пока я открываю ноутбук.
– На днях я разговаривал с одним из них. Хотел, чтобы я перевёл ему тысячу долларов.
– Всего тысячу? Ему стоит повысить цену на свой развод.
– Он заслуживает прибавки. Он вытерпел меня на телефоне.
– О нет, что ты сделал?
– Кажется, он растерялся, когда начала отвечать Пенни Пижон.
Я буду скучать по этому. Я буду скучать по Финчу. Я буду скучать по своей жизни в Лос-Анджелесе, с ночными сессиями написания сценариев и созданием новых дурацких голосов для персонажей. Конечно, я не завела здесь много друзей, потому что слишком много работала. Но у меня были «Птицы». У меня был Финч. У меня была последняя частица моего дедушки, вплетённая в каждый угол этой мастерской. Альберт Стерлинг был легендой кукольного искусства, и теперь всё его дело жизни угасает.
Я заканчиваю вход в почту «Флок Воркшоп».
– Видишь? Там…
Но я мгновенно застываю.
Потому что во входящих… это не спам.
Мои пальцы зависают над клавишами, не двигаясь. Кажется, я в шоке. В медицинском смысле.
Финч хлопает меня по плечу с ухмылкой.
– Я же говорил.
Наш почтовый ящик забит письмами от зрителей, которым нужно больше Берни Бёрда, больше «Птиц на районе» и больше Гриффина Харви. Но, что самое важное, две стриминговые платформы выразили заинтересованность в этом самом «больше».
– Какого…
– Открывай!
Мы сначала открываем письмо от «Старлет». Это платформа, где в основном шоу для взрослых и лишь эпизодически детский контент. Они известны тем, что не очень надёжно продлевают шоу, но их бюджет, вероятно, огромен.
Затем мы видим письмо от «Коннекшн».
– «Коннекшн»! – вырывается у меня из горла одновременно с тем, как Финч подталкивает меня за локоть.
Работа с «Коннекшн» была бы мечтой. Они лидеры в области коротких образовательных документалок и поддерживают огромный детский каталог. Мы вписались бы туда идеально, но они, как известно, очень придирчивы к контенту. Они отказались от нас десять лет назад, и Финч неделю ходил в траурно-чёрном.
– «Коннекшн» хочет встречи, – говорю я задыхаясь. – Они хотят… ох…
– Они хотят встречи в марте, – заканчивает за меня Финч. – И «Старлет» тоже.
– Финч, я не смогу быть готовой к марту. Сейчас январь. Это не срок… они хотят… господи, «Коннекшн» хочет пять новых серий, сценарии, кучу новых исследований в области детского развития, новую музыку…
Финч согласно мычит. Я знаю, что он хочет сказать больше. Морщины и складки на его лице всегда глубже, когда он думает.
– Ты справишься, – говорит он. – Я знаю, что сможешь.
Из меня вырывается смешок.
– Конечно, если бы у меня был год, чтобы найти людей. Но меньше двух месяцев? Не когда я всего одна.
– Давай вдохнём и посмотрим, какими ресурсами мы располагаем. Сценарии и всё такое, хорошо? А потом решим.
Да. Он прав. Вдох. Выдох. Попытаться не разрыдаться от невыполнимой задачи ради возможности мечты.
Я хватаю корпоративный планшет, чтобы открыть некоторые наши файлы, но когда я разблокирую его, на меня смотрит скриншот с моего вирусного видео.
Гриффин и Берни Бёрд.
Гриффин Харви, вероятно, понятия не имеет, что это видео существует.
Готова поспорить, он гулял после шоу прошлой ночью. Наверное, сейчас пьёт «Кровавую Мэри», чтобы снять похмелье, одной рукой обнимая модель, а другой сжимая гитару.
Готова поспорить, я даже не сноска в одну строчку в его субботнем вечере.
Готова поспорить, ему нет никакого дела до этого видео.
Глава 4
Парень с гитарой
Гриффин
Клип с того развлекательного шоу загрузили в шесть утра, и мы с Авой посмотрели его уже раз пятьдесят, не меньше.
Одна рука держит кружку, другой я прижимаю Аву к себе на коленях. Снова и снова моя дочь сжимает мой телефон в крошечных ладошках и хихикает, откидываясь назад и визжа, когда я захлопываю воображаемую дверь перед носом Берни Бёрда.
Я отпиваю кофе. Мы с Авой не спали, но теперь так почти каждую ночь. По крайней мере, она смеётся.
Я улыбаюсь и ставлю её на пол, после чего разворачиваюсь на банкетке пианино. Я знаю, что должен взять гитару. Джимми убьёт меня, если узнает, что вместо неё я бренчу на клавишах, но я всё равно выдаю несколько аккордов.
Песня получается неплохой. Даже хорошей. Более того – звучит довольно залипательно.
И это… «Bennie and the Jets».
Я провожу пальцами по клавишам, посылая беспорядочный, диссонирующий хаос нот эхом по гостиной. Поильник дребезжит на краю пианино. Понятия не имею, когда он там оказался. На днях утром я нашёл свёрнутый подгузник рядом с моей Gibson Les Paul вместо того, чтобы в специальном контейнере для подгузников в двух сантиметрах от неё. В какой-то момент ты просто принимаешь, что вещи оказываются где хотят, когда у тебя есть двухлетний ребёнок.
Я выпрямляюсь на банкетке, будто это может помочь моей музе. Я пытаюсь сочинять музыку уже несколько месяцев, но из этих уставших пальцев так и не проросло ни одного хита. Если бы я мог отправить лейблу хотя бы один трек, они бы чуть меньше дышали мне – и Джимми – в спину. Согласие на международный тур в марте должно было это компенсировать, но давление не уменьшилось.
Я играю снова. Следующее сочетание аккордов не лучше, но по крайней мере это оригинальная песня: «Джем-джинсы Авы».
Ава вскидывает голову. Она пританцовывает на попке в ритм. Я посмеиваюсь и играю снова.
– Джинсы? – спрашивает она, указывая на спальню.
Обучающие песенки для моего ребёнка – единственная музыка, которую я сейчас создаю.
Я качаю головой.
– Только два часа дня, малышка. Ещё нет.
Она на мгновение выглядит озадаченной, но у неё в одно ухо влетело, из другого вылетело. Она хватает телефон с пола, тычет в экран и снова запускает тот клип.
Дети.
Обычно я не папаша-технарь, но Ава обожает Берни Бёрда. Он был в нашем доме регулярной программой, пока «Птиц на районе» не сняли со стриминга шесть месяцев назад. Мы потеряли всю команду из пяти птиц: Берни Бёрд, Пенни Пижон, Гектор Ястреб, Кармен Ворона, Дебра Голубка…
Не могу поверить, что я знаю все имена…
Я закрываю глаза, потирая переносицу. Конечно, я смотрел «Птиц» в детстве, но не до такой степени. Забавно, как родительство делает тебя экспертом по детским шоу.
Ава смотрит на телефон, поднимается на ноги и ковыляет ко мне. Она показывает на экран, издавая звук, который задаёт вопрос без слов.
Я разворачиваюсь на банкетке и наклоняюсь, чтобы снова посадить её к себе на колени.
– Тебе нравится Берни, да? – спрашиваю я, нажимая «воспроизвести» для неё, пока она прижимается к моей груди. Она кажется такой крошечной и хрупкой. Вероятно, потому что её голова размером с моё плечо.
Я сдаюсь и смотрю видео вместе с ней, все две с половиной минуты нас с Берни.
Ава тычет пальцем в экран.
– Что такое? – спрашиваю я.
Она нажимает на видео в тот момент, когда мой взгляд уходит за кадр. Ещё один безмолвный вопрос. Я обожаю её любопытство.
– О, я просто проверял, завязаны ли у меня шнурки, – объясняю я. – Помнишь, как мы поём про это песенку?
Она кивает и снова устраивается поудобнее перед видео.
Я смотрел не на шнурки, но я бы не хотел разрушать для Авы магию кукольного искусства. Даже вживую Берни Бёрд вёл себя так правдоподобно, что я почти забыл о кукловоде у моих ног.
Почти.
Иногда мне вспоминается та женщина. Милая улыбка, зелёные глаза, смеющиеся морщинки в уголках. Она выглядела так, будто её выдернули прямо из семидесятых: пушистая светлая чёлка и цветочный комбинезон. Она была воплощением солнечного света, вдыхая это сияние в ткань, накинутую на её руку. Смеясь над моей неудачей.
Ава снова взвизгивает от смеха.
– Папа смешной, – бормочет она.
Улыбка расползается по моим щекам.
– Папа смешной? – переспрашиваю я. Она кивает, и её каштановая чёлка подпрыгивает перед глазами. Чёлка её мамы тоже так подпрыгивала, когда она смеялась, а Робин очень любила смеяться.
Что за чертовщина с женщинами – они находят юмор только в моих хмурых взглядах?
Я убираю прядь волос со лба Авы и целую её в местечко под ними. Робин не давала мне туда целоваться, потому что говорила, что у неё лоб размером с пятиэтажку, и я не позволяю её чёлке выполнять свою единственную работу – прятать его. Лоб Робин был её единственной неуверенностью, и я полон решимости, чтобы у Авы её не было.
В замке входной двери поворачивается ключ, и она распахивается. Джимми входит внутрь, посреди смешка прижимая телефон к уху. Следом за ним в гостиную заходят трое моих коллег по группе, ухмыляясь видео, которое смотрит Ава.
– Сам себя смотришь? Как эгоистично, – с издевкой говорит По.
– Это ты мне говоришь, – буркаю я в ответ.
По – мой соло-гитарист, его никогда не застанут без фирменных серёжек-крючков, штанов настолько узких, что они сжимают ему яйца, и одного глаза, всегда прикованного к его собственной странице в соцсетях. Милый британец.
– Я смотрю только потому, что Ава хочет, – говорю я.
– Ну-ну, – говорит Ройс, следуя за По в дверях. Ройс – мой басист, и его голос несёт те же низкие монотонные ноты, что и его гитара – идеально подходит для его сарказма.
Дом, мой барабанщик, лишь согласно мычит. Дом – полная противоположность своему инструменту. Молчаливый. Говорит только когда нужно. Он мой старейший друг, и с тех пор как я встретил его в Нэшвилле, он позволяет музыке выражать эмоции за него. Это у нас общее.
Дом закрывает дверь, и щелчок эхом разносится по белым стенам. Я так и не нашёл времени на обстановку. Мог бы нанять дизайнера интерьера, но я не хочу посторонних в своём доме, когда рядом Ава. Так что теперь здесь в основном не повешенные рамки, прислонённые к кухонной стойке, и иногда разноцветные разводы, которые я слишком много раз пытался стереть со стен.
«Смываемые маркеры», как же.
По приседает перед Авой, щекоча её ножки в носках.
– Как моя любимая девочка?
Позади нас Джимми говорит в трубку у уха:
– Да. Да, я понял, да, думаю, да. – Он расхаживает по кухне, проводя ладонью по зализанным волосам. Он в стрессе процентов девяносто времени. Гель – безнадёжное дело.
Ройс плюхается на диван и запрокидывает голову на спинку.
– Тяжёлый день? – спрашиваю я.
Он поворачивает голову со вздохом.
– Ты не читал письма Джимми?
– Немного занят. Плохо?
Пристальный взгляд Дома говорит всё, что Ройс не произносит.
По заполняет пробелы, как обычно.
– Лейбл пригрозил отдать наше студийное время Бо.
Я фыркаю.
– Этому мудаку? Зачем?
По взмахивает ладонями в воздухе, звеня своими многочисленными кольцами.
– Я о том же!
– Он выступает на «Грэмми» в следующем месяце, – говорит Ройс.
Я пожимаю плечами.
– Ну и что. Я тоже. Какая разница?
Джимми подходит, отнимая телефон от уха.
– Потому что у него выходит новый альбом, – шипящим шёпотом вклинивается он в наш разговор.
Я скрежещу зубами и вздыхаю.
Бо – воплощение музыканта, обретшего славу слишком быстро. Нам не повезло разделить с ним столик на церемонии вручения наград два года назад. На афтепати он прилип к нам как банный лист. Я за поддержку восходящих музыкантов, но этот тип?
Да пошёл он.
Он не оставил чаевых официантам. Он не удосужился запомнить ничьи имена. Он поливал грязью всех в индустрии, включая Долли Партон, а кто, чёрт возьми, смеет плохо говорить о Долли Партон? Позже мы услышали, что Бо публично бросил свою давнюю школьную любовь в каком-то клубе. Я не удивился. Мудак.
Если Бо может написать новый альбом, то я уж точно смогу. Мне нужно взять себя в руки. Мне нужно очнуться от… чего бы то ни было.
Джимми стучит костяшками по кухонному островку.
– Ага, ну, мне нужно будет переговорить с большим боссом насчёт этого, – говорит он. – Давай, думаю, мы можем сделать это чуть позже, ты не согласен? Выкроим тебе немного времени для гольфа, а?
– С кем он говорит? – шепчу я Дому. Он пожимает плечами, протягивая Аве один палец. Она хватает его, и Дом издаёт звук, похожий на «пффф», от чего она заходится в приступе смеха.
Я выдавливаю слабую улыбку. Мои коллеги так хороши с Авой. Когда я привёз её домой год назад, я был как рыба об лёд. Они помогли мне так, как я никогда не забуду, а я отплатил им тем, что не написал ни одной грёбаной песни. Я не заслуживаю этой команды.
– Ещё, – требует Ава с моих коленей, суя мне телефон.
Ройс фыркает.
– Мой ребёнок тоже не перестаёт смотреть это видео.
– Оно ей мозг выжжет, – говорю я, аккуратно вытягивая телефон из Авиных кулачков. Они сжимаются на полсекунды. Её лицо сморщивается. Я уже переживаю, что сейчас будет истерика, но её хватка ослабевает, когда над моей головой повисает завернутая леденец.
– Подарок от дяди Джима, – объявляет Джимми, его телефон уже не прижат к уху. Ава берёт у него леденец, мельком взглянув на меня, будто спрашивая разрешения.
Я вздыхаю.
– Можешь взять леденец. Не против поиграть немного, пока папа говорит с… – я кривлюсь, – …дядей Джимом?
Называть Джимми дядей смешно; дети далеки от его конька. Но он проводит здесь достаточно времени, вместе с По, Ройсом и Домом, так что все четверо вполне могут считаться семьёй.
Ава вылезает из моих коленей и бежит со скоростью, на которую способны её пухлые маленькие ножки, к куче мягких игрушек, пластиковой еды и раскрасок.
Я качаю головой.
– Мне не нравится, что у неё сладкое, Джимми.
Джимми пожимает плечами.
– Её молочные зубы всё равно выпадут.
Ройс стонет. Дом качает головой. По заливается смехом. Ни у Джимми, ни у По нет семьи. Они женаты на своей работе, что в основном означает, что они женаты на мне. Меня передёргивает от этой мысли.
Я киваю на телефон, который Джимми убирает в карман брюк.
– Что это было?
– Лейбл требует больше музыки от Гриффина Харви, – говорит он, садясь на диван. – Сюрприз, сюрприз. – Он закидывает ногу на ногу и прищуривается. – Знаешь, их терпение на исходе, большой босс.
Я опираюсь предплечьями на колени.
– Ага, знаю.
– Скажи мне, что у тебя есть прогресс. Хоть в чём-то. И почему ты за пианино? Это, на мой взгляд, не очень похоже на гитару.
– Просто пробую что-то новое.
– Никому не нужно фортепиано, Гриффин. Ты парень с гитарой.
– Ага… – слова затихают.
– Знаешь, для музыканта ты не очень-то любишь писать музыку в последнее время.
Я бросаю на него раздражённый взгляд.
– Люблю. Я пишу что-то каждый день. Просто… не то, что можно продать.
Песни крутятся у меня в голове, пока я готовлю Аве завтрак, пока мы считаем до десяти и когда ей нужно съесть ещё брокколи. У меня постоянный тик в пальцах от воображаемых аккордов, которые я перебираю, будто мои руки жаждут ритма. Но это не хиты. Это детские песенки.
Глаза Джимми расширяются.
– О чём ты говоришь? Конечно, я могу продать всё, что ты напишешь. Мне плевать, насколько это плохо.
– Ну тогда у меня есть новая песня про пенную ванну, – говорю я.
Джимми моргает.
– Прошу прощения? Ты что?
– У меня есть песня про пенную ванну, про выбор одежды и про поедание брокколи.
– Пенная ванна, – повторяет он.
– Я отец, чувак, – рычу я. – Если я могу написать песню про подгузники или как заплетать косы, лишь бы из меня вышла хоть какая-то музыка, я это сделаю.
– Но никто не хочет это слушать, – говорит Джимми.
– В этом-то и дело.
По заливается хохотом.
– Честно? Люди будут слушать, как ты поёшь о своей последней какаш…
По прерывают крики «Стой», «Эй» и «Маленькие уши, По!»
По косится на Аву, затем пожимает плечами.
– О своём последнем дерьме, – поправляется он. – Люди будут слушать, как Гриффин Харви поёт о чём угодно. Ты рок-звезда. – Даже несмотря на его озорную улыбку, меня передёргивает.
– Рок-звезда, – эхом отзываюсь я. – Боже, как я ненавижу этот термин.
– Знаменитость, – поправляется По. – Это слово лучше? Людям нужно больше тебя. Они берут что дают.
Я качаю головой, думая о бесконечных интервью. «Что на тебе надето?», «Какой у тебя любимый перекус на гастролях?» и «С кем ты встречаешься?»
– Они уже знают слишком много, – ворчу я.
– Ну, они знают не всё, – говорит Джимми.
Я инстинктивно перевожу взгляд на Аву, которая живёт в своём маленьком мире на коврике, небрежно складывая кубики, поджав под себя ноги. Она в покое, как и должно быть.
– И мы сделаем так, чтобы так и оставалось, – говорю я. Это звучит как угроза, потому что так и есть.
Джимми согласно кивает, ничуть не смутившись моим прямым тоном. Я бы придушил первого же папарацци, который пронюхает о существовании Авы, и мои коллеги тоже. Но Джимми тоже. Он как минимум найдёт способ уничтожить репутацию этого фотографа в пух и прах. Джимми, может, и скользкая акула, но он наша акула.
Мама Авы хотела, чтобы она жила нормальной жизнью. Несправедливо, что Робин не смогла дать ей этого. Её смех был бы лучше для Авы, чем мой плотный график. Но мы играем теми картами, что нам сданы, и я ни за что на свете не променял бы Аву.
