Текст книги "Любовь ощущалась именно так (ЛП)"

Автор книги: Джули Оливия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

Глава 23
Что посеешь, то и пожнёшь

Беверли

Снег пошёл в Элк-Гроув через час после того, как мы обнаружили у Авы температуру. Хуже времени быть не могло. Дороги становятся опасными во время снегопада, так что о поездке вниз с горы за вкусной едой или лекарствами не может быть и речи.

Бедную маленькую Аву изолировали с Гриффином в гаражной квартире. Время от времени он пробирается сквозь сугробы, чтобы принести еду с кухни. Он поднимается по лестнице в гостиную, сдерживая дрожь и стуча зубами. После второго похода я перешла через двор и постучала в дверь.

– Оставайтесь с нами, – сказала я. – Оставайтесь в главном доме, где у нас есть кухня.

Гриффин сглотнул.

– Я не хочу заразить всех.

– Мы будем в порядке. Просто иди, Гриффин.

Десять минут спустя Гриффин переходит через дорогу, неся Аву. Её голова лежит на его плече. Деревянная птица, которую она упорно называет Томом, зажата в кулачке. Её щёки красные, а глаза, кажется, плотно закрыты.

– Бедный ребёнок, – воркует бабуля.

Гриффин вздыхает, прижимая её ближе к груди, проводя рукой по её волосам. Его большая ладонь поддерживает её голову, пока он опускается в кресло-качалку.

Я бегу к шкафу в коридоре за одеялами, но тут же останавливаюсь.

Помедленнее, Беверли.

Ава поправится.

И он здесь всего на несколько дней.

Мои руки дрожат при мысли о том, что Гриффин будет в доме постоянно. Осознание того, что он всегда рядом по коридору… ну, это то, что я не могу понять.

Гриффин забирает у меня одеяла, когда я возвращаюсь, касаясь ладонями тыльной стороны моих костяшек. Я предпочитаю игнорировать вспышку тревожной энергии, пронзившей грудь, и вместо этого разворачиваюсь, чтобы помешать суп, нагревающийся на плите.

Мой телефон вибрирует. Это не помогает моим нервам.

Я не смотрю на него. Мне не нужно. Бо присылал мне по одному сообщению каждый день. Кокетливые вещи с эмодзи. Старые, тоскливые воспоминания. Где это было пару лет назад, когда он говорил, что слишком занят, чтобы писать? Что я была слишком навязчивой и требовательной, когда спрашивала, где он пропадал по несколько дней?

Я поворачиваюсь обратно к Гриффину как раз в тот момент, когда он целует макушку Авы. Моё сердце тает в груди.

Гриффин не Бо. Гриффин никогда не игнорировал меня. Гриффин отдаёт всего себя всё время. Он заботится о своих коллегах и об Аве. Конечно, он не улыбается так часто, как Бо, и не любезен в интервью. Но как можно быть бесконечно радостным, когда чувствуешь ответственность за всех?

Грег снимает шарф, как только входит в дом, разбрасывая крошечные снежинки по полу кухни. Он вздыхает.

– Я болел всего пару недель назад. Это моя вина.

– Нет, не твоя, – бормочет ему Гриффин, его губы всё ещё уткнуты в волосы Авы. – Такие вещи передаются. – Он держит её так близко, будто боится, что если отпустит, она никогда не поправится.

Пока она смотрит какой-то мультфильм про принцесс по телевизору, он пишет что-то в блокноте свободной рукой. Я украдкой заглядываю, когда прохожу мимо, чтобы оставить суп. Он пишет слова песен. Я вздыхаю. Интересно, он когда-нибудь перестаёт работать. Но кто я такая, чтобы судить?

В середине дня Ава наконец садится с тихим стоном.

– Привет, малышка, – говорит Гриффин. В его голосе слышна та усталость, от которой по моей спине пробегают мурашки. – Хочешь тост?

Она качает головой.

– Хм. Яблочное пюре? Банан? – предлагает он вместо этого. В тот момент, когда она кивает, я уже хватаю банан из связки, висящей под шкафами. Я нарезаю его на маленькие кусочки и подхожу с тарелкой и салфеткой.

– Спасибо, – говорит он. Я сплетаю руки. Я хочу помочь больше. Но я не знаю, что ещё сделать. Вместо этого я сажусь на диван рядом с их креслом с ноутбуком. Я печатаю сценарии. Они кажутся скучными и безнадёжными. Но у меня дедлайн, и сейчас или никогда – нельзя редактировать ненаписанные слова – даже если я отвлекаюсь на слабый смех Авы, который изо всех сил пытается быть настоящим.

– Это смешно, – говорит Гриффин.

Я оборачиваюсь. Он смотрит на экран моего ноутбука с полуулыбкой.

– Тебе не следует это читать. Это беспорядок.

– Это всё равно смешно, – хрипит он. Его щёки краснеют, и я не уверена, что когда-либо видела, как Гриффин краснеет. Его хриплый, усталый голос заставляет мои щёки тоже заливаться румянцем. Он вообще отдыхал с тех пор, как она заболела?

Ветер снаружи свистит у раздвижной стеклянной двери. Кресла на крыльце качаются, всего в дюймах от перил, которые медленно покрываются снегом. Стейк пробирается к креслу и запрыгивает рядом с Авой. Она была бы так счастлива, если бы не была в отключке. Её рот открыт, и она тяжело дышит.

Гриффин убирает волосы Авы со лба и поднимается.

– Она может занять мою спальню, – предлагаю я.

– Беверли.

– Серьёзно. Я не против.

– Я не выгоняю тебя из твоей спальни.

– Слишком поздно, я уже это сделала.

Он выдыхает.

– Мы поспорим об этом позже, – шучу я.

Уставший, он относит её в мою комнату.

Гриффин в моей спальне. Не то чтобы у меня всё ещё висят постеры Jonas Brothers или открытые дневниковые записи об Аароне Твейте. Слава богу. Но это Гриффин, массивный, занимающий пространство и пахнущий костром прошлой ночи. Сколько женщин мечтают об этом? Это не может быть моей жизнью.

Я замечаю его открытый музыкальный блокнот на журнальном столике. Мне следует уйти, но я не ухожу. Быстро оглянувшись, чтобы убедиться, что никто не смотрит, я тайком читаю красивые слова о девушке с пушистыми волосами и о его желании заставить её смеяться. Я улыбаюсь про себя. Они об Аве, я знаю, но я уверена, что многие фанаты будут надеяться, что они о них. Он мастер своего дела.

Я подпрыгиваю, когда Гриффин появляется рядом, опираясь ладонями на спинку кресла. Его щёки всё ещё раскраснелись. Я отхожу от его блокнота. Мне не стоило смотреть, и теперь ему, наверное, неловко. Но когда он стонет, прочищая горло от чего-то гораздо большего, чем просто усталость, мои глаза расширяются.

Он проводит ладонью по волосам. Маленькая капелька пота стекает по его лбу. Его шея покрыта мурашками.

– О нет, – выдыхаю я.

Он качает головой, уже читая мои мысли.

– Я в порядке, – говорит он.

– Нет, не в порядке. У тебя то же самое, что и у неё.

– Это слишком рано.

– Ты, наверное, заразился в то же время.

– И почему у тебя нет? – спрашивает он.

Я улыбаюсь.

– Потому что я ни с кем не обнимаюсь.

Он издаёт хриплый смешок, переходящий в кашель.

Бабуля откидывается на диване.

– Ты болен, Гриффин?

– Нет, – кричит он в ответ, снова проводя ладонью по бороде.

– Да, – говорю я громче.

Он бросает на меня взгляд.

– Тебе нужно поспать, – говорит бабуля.

– Я в порядке, – бурчит Гриффин.

– Ты не выглядишь здоровым, – говорю я.

– Я не оставлю Аву.

Бабуля качает головой.

– Мы присмотрим за Авой.

– Нет.

Я вздыхаю, прохожу мимо него и спускаюсь по ступенькам в гостиную.

– Куда ты идёшь? – кричит он. Я слышу разочарование в его хриплом голосе.

– Я готовлю тебе постель, – говорю я.

Его стон доносится по лестнице, как раз когда я начинаю убирать цветочные подушки с дивана и берусь за ручку раскладной кровати.

Глава 24
Птица на двоих

Гриффин

– Это отбросит тебя назад, – бурчу я.

Беверли протягивает миску с супом и закатывает глаза.

– Я буду в порядке, – говорит она.

Я качаю головой, чтобы возразить, но от этого движения у меня слегка болит голова, поэтому я немедленно останавливаюсь, сжимая виски ладонями.

Беверли вздыхает, снова протягивая мне миску.

– Я справлюсь, – отвечаю я на невысказанный вопрос.

– Ну, к сожалению для тебя, мне всё равно, – говорит она. Несмотря на моё раздражение, уголки моих губ дёргаются. Я никогда не слышал, чтобы Беверли была настолько настойчивой. Мне это даже нравится.

– Ты не можешь делать всё сама, – говорит она. – Ты появился, когда я болела…

– Была пьяна.

– Когда я болела, – заканчивает она. Я фыркаю. – Так что я появляюсь для тебя.

– У тебя дедлайн. У тебя нет времени на всё это.

– И какой смысл управлять Берни, если моя правая рука выбыла? – говорит она с лёгкой улыбкой. – Мы птица на двоих, помнишь?

Я погружаюсь в простыни и стону, но Беверли только смеётся.

Она всегда смеётся. Всегда появляется в ситуациях с позитивом и решимостью. Я никогда не видел её такой упрямой.

Она снова пододвигает миску с супом ко мне.

Я наконец беру её в ладони, игнорируя ложку и отпивая бульон.

– Мне нужно проведать Аву, – говорю я.

– Проведаешь, – говорит она. – Через час, когда поспишь.

– Не делай так.

– Что? – спрашивает она с улыбкой.

– Относись ко мне как к беспомощному.

– Я знаю, что ты не беспомощный, – говорит она. – Но иногда можно не быть в порядке. И ты, кажется, этого не понимаешь, поэтому я здесь, чтобы напомнить тебе. Повезло тебе, да?

Она поворачивается и хватает что-то с журнального столика позади себя, затем появляется с бутылкой воды. Она многоразовая, обклеенная наклейками с разных театральных постановок и даже пары национальных парков.

– Тебе нравятся парки? – спрашиваю я.

– Перестань говорить. Ты болен.

– Ответь на вопрос.

– Да, – отвечает она. – Мне нравятся парки.

– Что тебе в них нравится?

Она закатывает глаза с улыбкой.

– Гриффин…

– Я хочу слышать, как ты говоришь, – говорю я. – Мне от этого легче.

Она закусывает нижнюю губу и вздыхает.

– Мне нравится, что можно увидеть звёзды. В двадцать с чем-то я ездила в Гранд-Каньон с дедушкой. Там небо не загрязнено светом, поэтому ночью видно всё. Всё, – подчёркивает она. – Все созвездия и звёзды. Я всегда думала, что фотографии Млечного Пути были обработаны для научных учебников и тому подобного. Но его можно увидеть невооружённым глазом. Это потрясающе.

Я улыбаюсь. Беверли умеет делать простые вещи волшебными.

– Хочешь снова увидеть звёзды? – спрашиваю я.

Она кивает.

– Я бы очень хотела.

– Тогда мы сделаем это.

– Когда?

– Когда захочешь.

– Когда ты будешь в зарубежном туре? – шутит она, но я напрягаюсь.

– Когда захочешь, – повторяю я.

– Но ты боишься высоты.

– Мне всё равно.

Тыльная сторона её руки касается моего лба.

– И как сильно ты болеешь?

Я отворачиваю голову.

– Большой ребёнок, – бормочет она с ухмылкой.

Я стону. Моё тело липкое, холодное, но также горячее. Я потею, и я бы хотел, чтобы это прекратилось. Я, наверное, сейчас самый непривлекательный человек, но даже в больном угаре я не могу перестать флиртовать с Беверли. Я не могу перестать мечтать о жизни с ней.

– Расскажи ещё, – говорю я.

– Ещё чего? – спрашивает она с мягким смехом.

– Чего угодно, – отвечаю я. – Как ты стала так хорошо ухаживать за больными?

Её щёки краснеют, и она сдавленно смеётся.

– Я хорошо умею притворяться, наверное.

Моё сердце падает.

– Тебе следует работать, – говорю я. – Я отбрасываю тебя назад.

Она тычет в меня пальцем.

– Скажешь это ещё раз, и я усыплю тебя.

– Как?

– У меня есть способы.

– Страшно.

– Я могу быть страшной.

Моя тяжёлая голова опускается на пушистую подушку. Неужели Ава чувствует себя такой же разбитой? Кто меняет ей подгузники? Кто её кормит?

– Мне нужно проведать Аву, – снова бормочу я, садясь.

Ладонь Беверли вылетает и упирается мне в грудь. Её рука, распростёртая на моей влажной рубашке, посылает обжигающий жар к моему животу. Внезапно мне совсем не холодно.

– Я позабочусь о ней, – говорит она. – Не волнуйся.

– Ты не сможешь заботиться о нас обоих.

– Посмотри на меня.

Она приподнимает бровь. Это вызов. Я видел такое же выражение в зеркале.

– Ты немного страшная. Я на тебя влияю.

– Мне не помешало бы быть более серьёзной.

– Нет, – говорю я. Мои пальцы живут своей жизнью, когда я протягиваю руку, чтобы коснуться пряди её нежных светлых волос, проводя ею между пальцев, прежде чем заправить за ухо. – Нет, ты мне нравишься такой, какая есть.

Она застывает в шатком кресле рядом с раскладным диваном. Её руки напрягаются на коленях, когда кресло скрипит под ней.

– Мне не стоило этого делать? – спрашиваю я вслух.

– Всё в порядке, – отвечает она через мгновение, моргая в пол.

Когда сон наконец уносит меня, я клянусь, что вижу её улыбку.

Глава 25
Потворство

Гриффин

Я просыпаюсь от луча солнца, прорезающего гостиную. На нижнем этаже дома Ларков темно. Лампы не горят, только солнце освещает деревянные панели и покрытые пылью фоторамки. Свистящий ветер всё ещё бьёт в окна. В доме тихо. Никаких шагов на кухне. Я не знаю, который час.

Я шевелюсь под простынями. Кошка спрыгивает с кровати. Я смотрю, как Стейк убегает вверх по лестнице.

Хм.

Мои ноги касаются чего-то в ногах кровати. Я сажусь. Моя голова всё ещё тяжёлая, но становится легче, словно туман рассеивается, когда я вижу то, что передо мной.

Беверли стоит на коленях рядом с металлической рамой кровати – наполовину на полу, наполовину на кровати. Брошенная кукла, запутанная в иголке и нитке, лежит на простынях. Её глаза закрыты, голова покоится на тыльной стороне ладони. Она издаёт маленькие выдохи сквозь приоткрытые губы, тихий храп, будто её застали на середине фразы, прежде чем она отключилась.

Она солгала мне, когда сказала, что не отстанет от работы. Я знаю, что солгала. И теперь она вымотала себя.

Она заботилась обо мне всю ночь?

Я сглатываю, глядя, как солнечный свет просачивается сквозь окно входной двери, освещая её светлые волосы, разметавшиеся по простыням. Её лак для ногтей, чередующийся на каждом пальце между мятно-зелёным, пастельно-розовым и бледно-голубым, как обычно, облезлый. Маленькие мерцающие пылинки танцуют вокруг её головы. Я улыбаюсь про себя.

Я никогда не был большим сторонником рая. Не после моих родителей. Не после потери Робин. Но если бы я верил, если бы я думал, что у большинства вещей есть причина, я бы, возможно – только возможно – поверил, что Беверли Элис Ларк – ангел, спущенный на эту землю только для меня.

Я наклоняюсь вперёд, сгибаясь в поясе, чтобы коснуться изгиба её челюсти. Такая мягкая. Такая нежная. Такая неподходящая для моих мозолистых рук и хриплых выдохов, пропитанных слишком большим количеством дыма в юности и безрассудством в двадцать с чем-то. Но я пойман ею, со всем моим эгоизмом.

Беверли, должно быть, уже знает, что я чувствую.

Мы были так близки. Касались, но не касались. Ходили вокруг правды.

Она должна знать, что я чувствую.

Кто бы не чувствовал этого рядом с ней?

Когда находишь кого-то, кто смеётся, как Беверли, кто так же добр, как она, кто издаёт дурацкие голоса ради забавы и так бесстыдно искренен, как она, ты не отпускаешь это. Мой большой палец гладит её розовые щёки. Я притянут к ней, как жадный мотылёк к яркому, вечному пламени.

Внезапно Беверли медленно просыпается, сонная и уставшая. Мне следовало бы отвести взгляд – стыдиться того, что я смотрел, как она спит, – но я не стыжусь.

Она садится. Она выглядит едва осознающей происходящее. Её ладони немедленно устремляются к дрожащим плечам. Мурашки покрывают её кожу как раз в тот момент, когда очередной порыв ветра ударяет во входную дверь.

– Иди сюда, – бормочу я.

Я подкладываю ладонь под её локоть. Возможно, всё ещё думая, что она спит, она встаёт без вопросов. Я отодвигаюсь – матрас жалобно скрипит, когда я освобождаю место на раскладном диване. Я открываю одеяло. Беверли забирается ко мне под бок.

Её конечности холодны как лёд. Я беру её руки и дышу на них, чтобы согреть ладони. Её тело напряжено, но она не отстраняется. Когда я обхватываю её за спину и притягиваю ближе, её голова ложится на мою грудь, как недостающий кусочек пазла.

Вместе мы снова погружаемся в сон, прижимаясь друг к другу под одеялом.

Я потворствую себе. Я эгоистичен.

Но я не могу перестать приближаться к Беверли, даже если бы хотел.

Глава 26
Гриффин и его колени

Беверли

Почти День святого Валентина, и в кафе кипит жизнь – разговоры, звон столовых приборов, смех. Город всегда более расслаблен после хорошей метели, будто мы благодарны, что пережили ещё одну, только чтобы повторить это миллион раз. Я почти не слышу вибрацию телефона среди этого гула, но когда всплывает знакомое имя – то имя, которое продолжает меня преследовать, – это ощущается уже не как приближение Купидона, а скорее как Майкл Майерс.

Я переворачиваю телефон экраном вниз на столе. Когда я поднимаю глаза, Гриффин встречается со мной взглядом. Он – полная противоположность нашим праздничным украшениям, кричащим розовым и красным. Сердечки и любовные письма приколоты к доске объявлений. Бумажные гирлянды из картона в красном, белом и розовом свисают над барной стойкой. А затем есть Гриффин – в тёмных волосах и чёрном свитере с длинным рукавом, приподнимающий одну бровь в мою сторону.

Может, он и есть настоящий хэллоуинский сталкер.

Это было бы жутко, если бы не было так привлекательно.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– М-м-м, – говорю я, поднося кофе к губам.

Я в порядке. Я абсолютно не думаю о том, как мы обнимались в кровати. Мой аргумент в том, что я была уставшей и в сонном безумии, а значит, мне всё казалось хорошей идеей. Я могла бы пробежать марафон! Ладно, не совсем, но… я последовала за своими базовыми инстинктами, продиктованными сном, а это никогда не бывает хорошей идеей.

Ава заняла мою кровать, и мне больше негде было спать. Вот и всё.

Гриффин отправляет кусок блинчика в рот. Я стыдливо задерживаю взгляд, наблюдая, как вилка выскальзывает из его губ.

– Нужно долить?

Я подпрыгиваю, когда мой папа появляется с кофейником.

– Ага. Пожалуйста. – В горле пересохло.

Сидя рядом с Гриффином, Ава хватает горсть блинчиков и запихивает их в рот. Папа усмехается.

– Она чувствует себя лучше, да? – спрашивает он.

Гриффин опускает ладонь, чтобы взъерошить чёлку Авы.

– Да, она крепкий орешек.

Ава отмахивается от него с наморщенным носом и хватает ещё кусочки блинчиков.

Мой телефон вибрирует. Я вдыхаю и вместо ответа ставлю его на беззвучный. Когда я снова поднимаю глаза, Гриффин смотрит на меня в ответ.

Я открываю рот. Я почти выпаливаю: «Это он! Бо как злой дух, который не уходит! Спаси меня!»

Но меня спасёт не Гриффин. Это не его работа. Неважно, что его шершавые руки всё ещё чувствуются на мне даже сильнее, чем сообщения Бо. По ночам я чувствую их призрачное прикосновение к моей талии. Кончики его мозолистых от гитары пальцев, царапающие мой живот, вверх к рёбрам…

Он отправляет в рот очередной кусок блинчика, политый сиропом. Его идеальные белые зубы скользят по зубцам вилки.

Я встаю, не думая. Я не знаю, какова моя цель, но я не могу сидеть здесь, как извращенка, наблюдая, как сироп стекает по его губам.

– Я пойду… э-э… мне нужно поговорить с Грегом. – Я убираю телефон в задний карман и иду через кафе к кухонному окну. Грег в своём мире у сковороды, медленно выдавливая тесто из бутылки, чтобы создать блинное искусство. Дейзи сидит за стойкой с блокнотом, время от времени поглядывая на него с улыбкой. У меня нет времени анализировать это сейчас.

Я прохожу дальше в уединение, в коридор с туалетами, где достаю телефон и наконец смотрю на накопившиеся сообщения.

Бо, Бо и снова Бо.

Я не отвечала.

Я не знала бы, что сказать.

И по какой-то глупой причине это чувствовалось бы как предательство, если бы я ответила.

– Эй. – Голос Гриффина заставляет меня подпрыгнуть.

Я оборачиваюсь. Он стоит с Авой на бедре.

Он фыркает смехом через нос.

– Ты сегодня как заяц. Что происходит?

Я смеюсь в ответ, проводя большим пальцем по лаку.

– Ничего. Просто проверяю почту.

Мой другой кулак сжимает телефон крепче. Его глаза дергаются к нему. Я прижимаю его ближе к себе.

Я не хочу хранить секреты от Гриффина. Не то чтобы он заслуживал знать что-то; мы не встречаемся. Но я всё равно ловлю себя на том, что наклоняюсь ближе, желая поделиться экраном.

Ава моргает, глядя между мной и её отцом, будто гадая, почему мы оба молча анализируем друг друга.

Гриффин указывает на дверь туалета позади меня.

– Не против, если я…? – Это женский туалет. И единственный с пеленальным столиком.

– О. Да, прости. – Я отступаю в сторону, когда он входит с Авой. Но не раньше, чем бросает мне ободряющую улыбку, от которой у меня подкашиваются колени.

Боже мой, что я делаю?

Он отец двухлетней девочки. Он пишет альбом. Ему не нужно беспокоиться обо мне. Ему точно не нужно, чтобы я по нему сходила с ума. Но иногда я хочу показать ему свои сценарии только для того, чтобы увидеть его улыбку. Я хочу придумывать новые голоса для кукол, потому что это заставляет его смеяться. Я хочу смотреть, как его пальцы танцуют по клавишам пианино, закрывать глаза и впитывать его шепчущиеся тексты.

Я полностью схожу с ума.

Я слышу жужжание диспенсера для бумажных полотенец, и дверь снова распахивается.

Гриффин замирает. Я тоже.

– Снова здравствуйте, – медленно говорит он.

– Не преследую тебя, – шучу я, но судя по тому, как он моргает на меня, это явно не сработало.

Я неловкая.

Это неловко.

Он прочищает горло, опуская Аву. Мой папа выходит из-за угла.

– Эй, вы двое. Вы… э-э… – Он смотрит между мной и Гриффином. – Хотите, я отведу её обратно?

Гриффин кивает.

– Спасибо. Да. Мне нужно поговорить с Бев.

Он заставляет нас говорить наедине.

Зачем?

Моё горло сжимается.

Вот так я и умру: от сердечного приступа в кафе моих родителей.

Ава ковыляет прочь в сопровождении моего отца.

И затем остаёмся только мы.

У меня во рту пересохло, когда глаза Гриффина медленно и целенаправленно поворачиваются ко мне. Сосредоточенно.

– Ты вела себя странно, – говорит он.

– О, – единственное, что я могу выдавить.

– Я просто говорю, как есть.

– Хм. Ну, хорошо. – Может, если я буду звучать беззаботно, я поверю в это.

Он вдыхает, потирая ладонью бороду.

– Это было не… – Он выдыхает. – Когда мы…?

Моё тело вспыхивает, как молния, ударяющая в дерево и поджигающая его. Маленькие языки жара спускаются к конечностям и кончикам пальцев. Он собирается заговорить о кровати. Об объятиях.

– Нет! – Слово вырывается из меня. – Нет. Нет-нет-нет.

Уголок его рта приподнимается.

– Много «нет», – говорит он.

Мои плечи опускаются.

– Знаю. – Я дарю застенчивую улыбку на игру слов. Это вызывает ответную дёргающуюся улыбку.

– Что происходит, Би?

Я вздыхаю. Я устала от этого секрета. Гриффин много работает для многих людей, и он заслуживает кого-то, кто делает то же самое для него. Кто говорит ему именно то, что происходит, – а не просто «всё отлично, и точка». К тому же, я никогда не была хорошей лгуньей.

Я разблокирую телефон, открываю сообщения и протягиваю их Гриффину.

Я вижу момент, когда он замечает имя отправителя, потому что его челюсть напрягается.

Я пододвигаю телефон ближе.

– Прочитай. Я не против.

Колеблясь, Гриффин берёт мой телефон. Пока его глаза пробегают по сообщениям, я тоже вижу слова Бо. Каждое сообщение – это призрак «Помнишь, как…» и «Я писал песни, которые похожи на тебя. Это странно?»

Хотела бы я сказать: «Всё это странно, Бо», но этот ящик Пандоры слишком сложно открыть. Как будто он продолжает с того места, где мы остановились два года назад. Никаких свиданий с другими. Никаких обидных слов. Никакого вирусного видео, где его фанаты нападали на меня.

Как будто я просто забуду.

Как будто я снова влюблюсь в него.

Рот Гриффина выпрямляется в напряжённую линию, когда он заканчивает. Он смотрит на жёлтые стены кафе, куда угодно, только не на меня. Его челюсть дёргается, будто он обдумывает тысячу вещей и не может остановиться на одном слове.

Он ненавидит меня. Должно быть.

– Бо не писал мне годами, – говорю я.

– Почему сейчас? – спрашивает Гриффин.

У меня было время подумать, и я знаю почему.

Я знаю, что мне нравится.

Гриффин. Гриффин и его колени. Гриффин и его «Эй, детка».

Когда я не отвечаю, Гриффин переносит вес с одной ноги на другую. Он медленно кивает.

– Я.

– Да.

Я вижу, что он зол, по маленьким морщинкам на лбу, но они исчезают, когда он смотрит на меня, будто анализирует мои эмоции и заменяет их своими в реальном времени, чтобы подстроиться под меня.

– Ну… как ты к этому относишься? – спрашивает он.

Моя голова откидывается назад.

Он не ненавидит меня?

Бо никогда не задавал таких вопросов. Если кто-то другой писал мне, это всегда вызывало у Бо ревность. Собственничество. Тогда это казалось лестным. Теперь это кажется таким ребяческим.

– Мне это не нравится, – признаюсь я.

– Мне тоже, – соглашается Гриффин без обиняков.

– Я не знаю, как ответить.

– Ты вообще хочешь?

Я думала, что почувствую себя между молотом и наковальней, когда мы перейдём этот мост, но камень Бо так давно выкатился из моей жизни. Теперь есть только Гриффин. В этом нет ничего сложного.

– Нет, – отвечаю я.

Гриффин склоняет голову набок.

– Ужасно, если я скажу, что тоже не хочу, чтобы ты отвечала?

Я улыбаюсь вопреки себе. Музыкальный автомат в кафе с Билли Джоэлом, Элтоном Джоном или Джоном Денвером звучит как мозаика звенящих нот в моих ушах, приглушаясь словами Гриффина.

– О чём ты думаешь? – спрашивает он. Его тон низкий и хриплый. Как и его руки.

Это становится сложным. Слишком сложным. Отношения – дружба – рождённые из фальши и деловых сделок.

Кто мы вообще?

Мы что-то?

Мы друзья. Гриффин сказал это. Это не была иллюзия. Это было реально.

Мы друзья.

Гриффин Патрик и Би.

Он усмехается, слабо и болезненно.

– Давай, я вижу, как шестерёнки крутятся.

Я смеюсь.

– Да, ну…

– Ну? – подбадривает он.

Я издаю неровный выдох.

– Ну… – Слово затихает на моём языке.

Наши глаза скользят друг по другу. Я внезапно осознаю, как близко мы стояли, скучившись вокруг телефона, как у костра. Я качаюсь назад, неустойчиво на ногах, колени дрожат от того, как он нависает надо мной. Мои плечи касаются стены.

Он смотрит на меня сквозь полуопущенные веки, скользя по моим щекам, губам, вниз по шее. Я вижу, как его кадык дёргается.

Он нервничает?

В последние несколько лет с Бо он никогда не казался нервным рядом со мной. У него была та уверенная небрежность, та манера человека, который знает, что не потеряет тебя. Будто неважно, что он говорит.

Гриффин не Бо.

Я открываю рот, чтобы сказать это. Я не знаю, что это будет означать, но Гриффин должен знать, что он уникален. Он ничем не похож на Бо.

То, что срывается с моих губ, совершенно другое.

– После церемонии… ты сказал, что знаешь, что тебе нравится. – Я шепчу это, как секрет, который хранила в себе всё это время.

Гриффин наклоняется ближе. Пряди его густых волос падают из-за уха, окутывая нас его растрёпанной каштановой гривой, скрывая от остального кафе.

– Да, сказал, – бормочет он. Это низко, насколько возможно шёпотом, но с жёстким оттенком, как палец, скользящий по острому лезвию. Нежно, но намеренно. Осторожно.

– Что ты имел в виду? – спрашиваю я.

Он издаёт тоскливый вздох. Он стекает на меня, покрывая плечи и придавливая их вниз. Мой живот сжимается, когда его взгляд останавливается на моих губах.

– Ты знаешь, что я имел в виду, Би.

Мои губы приоткрываются в неверии от всей этой честности. Но Гриффин всегда был честен со мной, до грубости. Это просто он.

Моя спина выгибается, когда сердце колотится в груди, будто тянется к нему. Он издаёт низкий гул, глубоко в горле.

Я знаю, что мне нравится.

И Гриффин, возможно, я нравлюсь.

– Гриффин?

Шум кафе снова врывается. На мгновение казалось, что мы с Гриффином были в своём мире, но теперь музыкальный автомат гремит в ушах. Громкий смех нарушает тишину. Звон вилок о тарелки. Стук кофейных кружек о столы.

Гриффин отстраняется, откидывая волосы ладонью. Она дрожит?

Позади него стоит дядя Грег.

Я вытираю влажные ладони о юбку.

– Привет.

– Извини, – Грег выдыхает смех. – Ава… – Он бросает взгляд через плечо.

Ава забирается на стол.

Гриффин опускает подбородок с низким рычанием и мчится туда без лишних слов. Всё, что остаётся, – это его жар. И любопытная усмешка Грега. Он соединяет указательный и большой пальцы и проводит по губам, будто застёгивая молнию.

– О, иди покорми кур Дейзи или что-то в этом роде, – говорю я, проходя мимо него с горящими щеками и лихорадочными мыслями.