Текст книги "Любовь ощущалась именно так (ЛП)"

Автор книги: Джули Оливия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

Они исполняют ещё несколько дублей, похожих на то, как снимали наши сцены, и раздаётся ещё один коллективный хлопок, будто они не могут не поздравить всех с хорошо выполненной работой после каждого дубля.

Это так позитивно.

Я хочу впитать это.

И затем я чувствую её, прежде чем вижу.

Беверли стоит рядом с нашим стулом. Её голова наклоняется набок, когда она смотрит на сцену. Её плечо касается моего, и мне ничего не хочется больше, чем наклониться ближе.

– Спасибо, что сделал это, – говорит она. – Это тебе. – Она протягивает маленькую наклейку. Это логотип «Птиц на районе» со всеми пятью лицами главных птиц, улыбающимися в ответ. Я убираю её в задний карман.

Она так близко, тёплая, и всё ещё пахнет грейпфрутом. Это омывает меня сильнее, чем я ожидал. Я не хочу уходить. Я не хочу не видеть её улыбку ещё три месяца или сколько бы это ни было.

Нам стоит притормозить.

Чушь.

Полная чушь.

Хотел бы я никогда этого не говорить. Другая, более рациональная часть меня знает, что это было правильное решение. Мы оба утопали в работе последние три месяца. Она запустила это шоу. Смогла бы она сделать это, если бы также отвлекалась на парня в Европе? Я не знаю.

– Мы просто рады вернуться в город, – говорю я.

Рад тебя видеть.

– Европа не была бесконечной вечеринкой? – дразнит она.

– Конечно, если называть вечеринкой приучение малыша к горшку.

– Не говори так о По.

Я сдерживаю улыбку, глядя, как куклу-страуса уносят со сцены.

– Он новый, да? – спрашиваю я.

– О. – Беверли краснеет. – Ага, это Элтон Эму.

– Идея Финча?

– Нет, моя.

– Думал, ты не любишь музыкантов.

Она смотрит в пол, переплетая руки, отковыривая яркий лак большим пальцем. Затем она выдавливает улыбку и смех.

– Да, ну, те, кто играет на пианино, не так уж плохи.

Каждый мускул во мне напрягается.

Боже, я хочу поцеловать её.

Я хочу перекинуть её через плечо и забрать домой.

Я хочу играть для неё на пианино.

Но я уже играл, не так ли?

Я наклоняюсь, открываю чехол для гитары и достаю CD. Я протягиваю его Беверли.

– Мой новый альбом, – говорю я. – Для тебя.

Её глаза танцуют между моими, действительно рассматривая меня впервые с тех пор, как я приехал.

– Ты выглядишь уставшим, – замечает она.

Я издаю смех, хлопая CD по ладони.

– Этот альбом дался тяжело.

Я снова протягиваю его ей. Она наконец берёт его, проводя большим пальцем по пластиковой коробке.

– И ещё вот это… – Я лезу в задний карман и достаю билеты, которые мои пальцы чесались отдать ей всё утро. Их четыре – один для неё, Финча, Роба и бабули.

– Наш последний концерт тура завтра вечером, – говорю я, передавая их. – Альбом выходит в полночь, так что мы сюрпризом сыграем много песен оттуда. Я бы хотел, чтобы ты пришла.

Я хочу увидеть тебя снова. Я хочу провести с тобой больше времени. Я хочу выступить для тебя.

– Это всё общий вход, – говорю я. – Хотел бы я предложить тебе что-то получше, но это площадка меньше обычной. Маленькое камерное возвращение домой. Всего несколько тысяч.

– Это считается маленьким? – спрашивает она.

– Ну, мы привыкли к двадцати тысячам.

– Не к пятидесяти? – дразнит она. – Хм. Нужно подтянуть игру, Гриффин. – Я усмехаюсь, пока она проводит пальцем по оставшемуся тексту на билете. – VIP-тур за кулисы?

– Да, я включил это на случай, если захочешь прийти пораньше. Подумал, Робу бы это понравилось.

Она смеётся.

– Я говорила тебе, что если когда-нибудь приду на твой концерт, то пойду с кем-то другим.

Я почти давлюсь смехом. Она тоже, но её лицо полностью вытянулось.

– Можешь подумать, – быстро добавляю я.

Она дарит улыбку, но она не доходит до глаз.

– Ага, я посмотрю на свой график.

«Нам стоит притормозить» – отдаётся так громко, что мне больно. Но слова, которые действительно имеют значение, разрывают мою грудь ещё сильнее.

Я люблю тебя.

Я не могу перестать думать о тебе.

Я придумаю, как заставить это работать.

Мне всё равно, если мы видимся только раз в году.

Я просто хочу убедиться, что вижу тебя.

Но я тот, кто сказал, что нам нужно замедлиться. Может, она уже пережила меня. Может, я просто очередной музыкант, разбивший ей сердце.

Кто-то зовёт её через студию, и она подпрыгивает.

– Беверли, есть минутка?

– Да, – кричит она в ответ, затем поворачивается ко мне. Её выдох дрожит. – Наверное, мне пора. – Она дарит слабую улыбку, затем игриво касается плечом моего плеча. – Увидимся позже.

Я люблю тебя, Беверли Ларк.

Я киваю на CD в её руке.

– Послушай его. Приди на концерт. Пожалуйста.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но очередное «Беверли!» дарит мне только улыбку, прежде чем она уходит. Чувствуется, будто всё тепло во мне уходит вместе с ней.

Я не могу заставить её делать то, чего она не хочет. И я бы не хотел. Если это последний раз, когда я вижу её надолго, пусть так. Немного Беверли Ларк лучше, чем ничего.

Ава тянет меня за штанину.

– Домой, папа?

Я вздыхаю.

– Да. Поехали домой.

Только вот я думаю, что наш дом только что ушёл.

Глава 41
Любовь ощущалась именно так

Беверли

Я сижу на полу гостевой комнаты, прислонившись головой к матрасу, и смотрю на CD на полу.

Я уже двадцать четыре часа колеблюсь, стоит ли его слушать.

Концерт сегодня вечером.

Мне не стоит идти.

Потому что если я пойду, я боюсь, что скажу ему всё, что занимало мой мозг месяцами. Я скажу ему, что скучаю по нему, что… что?

Наша ситуация была неизбежна. У меня сейчас едва есть время на сон, не говоря уже о том, чтобы быть девушкой. Он был за границей в других часовых поясах. Что мы должны были делать? Если бы я сказала что-то кроме «Это было правильное решение», я бы открыла ящик Пандоры, который только сделал бы нам обоим больнее. И он хотел притормозить. Он этого хотел. Несправедливо с моей стороны просить большего.

Но лицо Гриффина – как постоянный мираж на фоне всех моих мыслей. Его улыбка под софитами «Птиц». Его искренний смех, разносящийся по кирпичным зданиям и фальшивым бетонным тротуарам Квартала. Я так давно не слышала этого смеха. Ни одно интервью не может передать того Гриффина, которого знаю я – только Берни может.

Если я послушаю этот альбом, и он заставит меня скучать по нему ещё больше, что тогда? Я уже сделала из-за него, чёрт возьми, куклу, потому что так сильно по нему скучала. Я понятия не имею, как примут Элтона Эму, когда выйдет новый сезон, и, честно говоря, мне всё равно. Это был мой способ справиться.

Что, если у него всё хорошо? Что, если он счастлив как слон без меня? Что, если он просто вежлив – просто друг, – приглашая меня за кулисы? Чёрт, это, наверное, больше для Роба. Я просто прилагаюсь, как мы и говорили месяцами ранее. На моём матрасе. С его ладонями, скользящими по моей лодыжке.

Я твой.

Слова отдаются в моей душе, поднимаясь к горлу, чтобы задушить меня.

Твой.

За моей дверью слышны шаги, а затем внезапный стук. Дверь приоткрывается, и бабуля просовывает голову с облаком свежевыкрашенных рыжих волос. Она смотрит на альбом на полу, затем снова на меня.

– Ты слушала его? – спрашивает она.

– Нет.

– Почему?

– Боюсь, он кусается, – шучу я, хотя это совсем не шутка.

– Бевви.

Вчерашняя встреча с ним ощущалась как часть моей души, которую я потеряла, вернулась ко мне. Как будто я пыталась собрать пазл, и последний кусочек появился спустя месяцы. Готовый завершить. Обрамить. Любоваться.

– Я не могу, – шепчу я.

Бабуля заходит и закрывает за собой дверь.

– Концерт сегодня вечером, – говорит она. – Ты не идёшь?

Я кривлю губы в сторону и перекатываю голову по углу матраса.

– Не знаю.

– Роб расстроится, если ты не пойдёшь, – говорит она.

– Он может пойти без меня.

– Но он не пойдёт.

Я смеюсь.

– Ты сказала ему это?

– Я не позволю ему. Мы все держимся вместе.

– Тогда, наверное, мы не идём.

Бабуля издаёт раздражённый вздох и пересекает комнату. Она наклоняется, чтобы взять CD, но останавливается в дюйме над ним.

– Я не могу так низко наклониться. Помоги мне, Бевви.

– Бабуля…

– Ты правда позволишь своей бабушке сломать спину?

– Нет, но я просто… я не знаю, смогу ли слушать.

– Я достану эту штуку с тобой или без тебя.

Я стону, подползаю к CD и протягиваю его ей.

– Спасибо, – говорит она. – Ноутбук?

Я сверлю её взглядом.

– Ты просто наказание.

Я возюсь с одеялом, чтобы добраться до сложенного ноутбука на кровати, затем тащу компьютер к краю, и, как будто она движется в замедленной съёмке, бабуля вставляет диск.

Мы обе ждём загрузки. Я задерживаю дыхание. Я боюсь, что если выдохну, это будет жалкий всхлип, а бабуле не нужно знать, что мысленно я предпочла бы смотреть «Jeopardy!» с Финчем, чем терпеть эту пытку. Но когда первая нота пианино разносится по комнате, я опускаюсь на пол. Голос Гриффина следует за ней, и каждое волокно моего существа, каждый нерв в моей душе вспыхивает на месте.

Я беру свои слова обратно. «Jeopardy!» ничто по сравнению с этим.

В течение следующих десяти минут мы с бабулей впитываем первые две песни с последнего альбома Гриффина Харви. Первая песня, «Твоя правая рука», – это радиосингл, который меня преследовал, и теперь, когда я слушаю его, я жалею, что не сделала этого раньше. Там есть изящные смены тональности и напевные гармонии, которые завораживают меня настолько, что мне приходится закрыть глаза, чтобы испытать их полностью. Я представляю его у того деревянного пианино в старой квартире бабули. Скрип банкетки из кожзама. То, как его бедро касалось моего.

Вторая песня, «Райская птица», – на гитаре. Она похожа на то, что я слышала в его записях: классическое звучание, за которое его знают, с дополнениями от других участников группы. Гармонии По. Шипящий хай-хэт Дома. Бас Ройса.

– Мне понравилась эта, – говорит бабуля, когда она затихает.

Я не отвечаю, потому что не могу выбрать, какая мне понравилась больше. Мне следовало слушать музыку Гриффина раньше этого года. Роб был прав: его стиль – прямо по мне. Может, если бы я была фанаткой, мы бы не оказались в том хаосе, в котором оказались. Он точно не последовал бы за мной в мой родной город. Но, возможно… ну, возможно, всё закончилось бы точно так же.

Я всё ещё на полу своей спальни, слушаю альбом, как и любой другой фанат.

Я всё ещё думаю о человеке по ту сторону музыки, как и любой другой фанат.

Я всё ещё безнадёжно влюблена в Гриффина Харви, как и любой другой фанат.

Мы с бабулей сидим в тишине, ожидая следующей песни. Наступает пауза, и на секунду я задаюсь вопросом, не нужно ли мне увеличить громкость. Я слышу неясный звук царапанья. А затем смех. Хихиканье. Это Ава.

Я улыбаюсь про себя, но следующее, что я слышу, заставляет меня замереть. Я ахаю, чуть не задыхаясь.

Застенчивый, едва слышный голос – мой голос – бормочет: «Ты ведёшь себя нелепо», – сопровождаемый смехом.

Мой смех.

Гитара берёт один аккорд, а затем низкий голос Гриффина отвечает: «Если это заставляет тебя улыбаться, я сделаю это снова».

Я помню этот день. Я помню эту сессию. Я помню, как погружалась глубже в подушку дивана. Моё тело горело, и я не могла перестать улыбаться.

Когда я смотрю на бабулю, она смотрит на меня.

Он включил наши записанные сессии.

Фрагменты продолжаются на протяжении всего альбома. После каждых нескольких песен есть десяти– или двадцатисекундный перерыв, высвечивающий нашу маленькую жизнь в Элк-Гроув. Наши мозговые штурмы для «Птиц на районе». Мой смех. Его усмешки. Хихиканье Авы.

– Что думаешь, Би? – спрашивает Гриффин. Его голос хриплый в той уставшей манере, которая была у него всегда после долгого дня записи.

Я слышу, как я издаю мягкий вздох, сопровождаемый дразнящим: «Думаю, там нужно больше пианино, ДжиПи».

Следующее – последняя песня на альбоме – финал, который, согласно задней обложке CD, называется «Любовь ощущалась именно так». Это просто Гриффин и пианино. Нежный. Деликатный. Низкий, напряжённый, воркующий певческий голос, почти шёпот.

 
«Были перья в её ладонях и в её волосах,
как мягчайшее прикосновение к моей коже.
Легчайшее прикосновение к моему сердцу.
Любовь ощущалась невесомой.
Любовь ощущалась пушистой.
Пришитой к моей душе её иглой и ниткой.
Глубоко. Отчаянно. Безнадёжно.
Любовь ощущалась именно так».
 

Это любовное письмо. Это любовное письмо мне.

Песня затихает, и мы с бабулей сидим в резонирующей тишине.

Я не могу придумать, что сказать. У него всегда были слова, не так ли? И теперь он украл их у меня. Я делаю дрожащий вдох. Мои глаза щиплет, но я проглатываю эмоции.

Гриффин любит меня.

– Беверли? – спрашивает бабуля.

– Что?

– Ну, скажи что-нибудь, дорогая.

Гриффин любит меня.

Гриффину тоже было плохо.

Я закрываю глаза и качаю головой.

– Я имею в виду… что на это сказать? Я… – Я прочищаю горло, и затем моё тело становится таким, таким горячим. Я не могу понять, нервы это или жжение за глазами, но я ловлю себя на том, что выдавливаю: – О чём он думал? Он… он не может просто… написать песню для меня.

– Не может?

– Нет! Это несправедливо! – Я встаю, скрещивая руки на груди. – Он написал мне чёртову любовную балладу! Что мне делать?

Я не могу разобраться в чувствах, которые сейчас нахлынули на меня волнами обожания, гнева, растерянности, радости и любви, любви, любви.

Я чувствую себя безумной.

Я чувствую себя счастливой.

Я чувствую, что мне нужно высказать Гриффину Харви всё, что я думаю.

Раздаётся стук в дверь. Роб заглядывает внутрь, видя меня с руками, крепко скрещёнными на груди, и ногой, отбивающей ритм по полу. Мои глаза щиплет от слёз. Бабуля развалилась в кресле в углу. Мы выглядим как сеанс терапии в процессе – пошедший не так или ужасно правильно.

– Э-э, чем вы занимаетесь? Мы… – Он смотрит на свой телефон. – Идём на концерт или… – Он ахает, замечая открытую пластиковую коробку на полу. – Ого, это новый альбом?

Бабуля ухмыляется.

– Он весь о Беверли.

Нос Роба морщится.

– Что? Ты шутишь?

– Нет, – рявкаю я. Потому что «Как он посмел написать мне любовную балладу?» Я тут конструирую Элтона Эму, а он поэтизирует о моих волосах и глазах и…

Боже, я люблю Гриффина Харви.

Роб стонет.

– Мне слушать песни о моей сестре?

Смех вырывается из меня кашлем.

Внезапно всё это кажется таким нелепым.

Он любит меня.

Гриффин любит меня.

Или, по крайней мере, он любил меня когда-то.

Гриффин Харви написал альбом, в котором есть песни обо мне.

Обо мне и его дочери.

О его девочках.

Может, он больше не любит меня. Может, этот альбом был написан в прошедшем времени. Может, это был лихорадочный сон в Элк-Гроув. Но мне всё равно. Я знаю, что люблю его. Я любила Гриффина слишком долго, и ни капли этого не изменилось с марта. Так что если мне повезёт, может, его чувства тоже не изменились.

– Мы идём на концерт, – выпаливаю я. – Мне нужно увидеть его. – Я роюсь в ящике прикроватного столика и достаю билеты.

Лицо Роба загорается.

– Боже мой, мы идём?

– Мы идём, – повторяю я, захлопывая ящик и суя билеты Робу.

Финч появляется в коридоре, останавливаясь перед открытым дверным проёмом, где моё лицо, наверное, распухшее и красное от слёз. Роб ухмыляется от уха до уха, а бабуля шаркает к порогу.

– Что за клубная вечеринка? – спрашивает Финч, опираясь ладонью на дверной косяк. – И где моё приглашение?

– Мы идём на концерт, – объявляет бабуля. – Обувайся.

Финч смотрит на часы.

– Семь часов. «Jeopardy!» скоро начнётся.

– О, живи немного, Финч.

На её резкий тон он ухмыляется, и его щёки краснеют.

– Какой концерт?

– Гриффина, – говорит она.

Его глаза расширяются, и улыбка достигает глаз, углубляя морщины.

– Мы идём?

– Давайте не будем об этом говорить, – отвечаю я. – Просто поедем.

О боже, я на самом деле собираюсь увидеть Гриффина, да?

Да, собираюсь.

Но что, если он больше не любит меня и никогда не сможет?

Я делаю глубокий вдох, затем медленно выдыхаю.

Ну, мне всё равно, любит ли он меня. Потому что я люблю его, и именно так поступают люди, которые любят. Они принимают очень иррациональные решения.

Роб издаёт победный крик, обращаясь к никому:

– Чёрт, да! Я иду на концерт Гриффина Харви!

Финч выхватывает билет из руки Роба и анализирует его.

– Не думаешь, что мы опоздаем на VIP-штуку?

– Мы разберёмся, – говорит бабуля. – Все в машину. Беверли, тебе стоит переодеться.

– Что? – Я смотрю на свой наряд. Я всё ещё в рабочей одежде. Мои штаны испачканы кофейным кольцом от чашки, которую я поставила на бедро в середине дня, а на пояснице – тёмная полоса, скорее всего, от того, что я поскользнулась и упала на колёсные стулья.

Переодеться.

Точно.

После того как все покидают мою комнату, я закрываю дверь и иду к открытому шкафу, перебираю ужасно сложенную стопку футболок, отбрасываю юбку в сторону и поднимаю туфли, только чтобы снова бросить их.

Я не могу выглядеть так, будто слишком стараюсь, верно? Но я также не хочу, чтобы он – я не знаю – пожалел о своём альбоме. Я горная девушка из маленького городка. Он знает это. Но… я не знаю.

Я не знаю, что говорю, ладно?!

Я цокаю по вешалкам с юбками и платьями, и затем… я останавливаюсь перед кружевным платьем, которое было зарыто в глубине шкафа с тех пор, как я приехала. Я смотрю на него. Это то самое винтажное шифоновое платье с рукавами-крыльями, всё ещё в безупречном состоянии, с тех пор как Гриффин купил его мне месяцы назад.

Оно.

Я снимаю его с вешалки и немедленно стаскиваю с себя рубашку и штаны.

После того как я надеваю его и туфли-лодочки телесного цвета, я смотрю на себя в зеркало. Это может быть не изумрудное платье, в котором я была на «Грэмми», но… это я. Оно прекрасно. И боже мой, я действительно это делаю. Я наряжаюсь, чтобы идти на концерт Гриффина Харви, потому что он сказал, что любил меня.

В какой-то момент.

Это слишком реально.

Что мне вообще сказать?

Я знаю, что мы заняты и у нас безумная жизнь, но давай попробуем сделать это, несмотря на то что мы, возможно, никогда не сможем видеться?

Что, если я ошибаюсь во всём? Что, если мне снова сделают больно?

Бабуля стучит в мою дверь, спрашивая: «Оделась?» – только после того, как дверь уже открыта.

– Ну? – Я развожу руки, позволяя рукавам-крыльям упасть по бокам.

– Да, – говорит она. – Это красиво.

Я закусываю нижнюю губу. – Что, если мне не стоит идти?

– Почему нет?

– Просто… ну… мы оба живём такой разной жизнью. О чём я вообще прошу? «Эй, давай будем вместе, а потом… я не знаю… существовать порознь?» Что, если мы не видимся большую часть месяцев в году, потому что он в туре или я на съёмках?

Она отмахивается.

– О, а что если?

Я делаю шаг ближе.

– Нет, я серьёзно.

Может, из-за того, как мои брови сходятся вместе, или из-за того, что в этот раз я не могу придумать ни одной колкой фразы, но она берёт меня за плечи и кивает.

– Ладно, – говорит она. – Скажи мне, что у тебя на уме.

– Я видела, как часто дедушка был вдали от тебя.

– Ладно.

– Ты сказала, что не жалеешь об этом, но… как ты… как вы заставили это работать?

Она выдыхает.

– Это было… тяжело. Это было тяжело, я не буду врать. Но, Беверли… мы прожили абсолютно прекрасную жизнь. Я путешествовала с ним, видела мир… и да, иногда его не было. Но мы посылали письма. Мы говорили по телефону каждый вечер. И хотя было больно быть вдали от него, я не хотела бы заканчивать свой день разговором ни с кем другим. – Её глаза мечутся между моими. – Альберт умер слишком молодым. Он слишком много работал. Мы оба знали это. Я бы отдала всё за ещё одно мгновение с ним. Я знаю, он бы тоже. Но любое время, которое у нас было, стоило каждой секунды. Ты не чувствуешь того же к Гриффину?

И без колебаний, потому что моё сердце знает меня лучше, чем я сама, я говорю:

– Конечно.

Гриффин стоит каждого пропущенного звонка, каждого мгновения долгой рабочей ночи, каждого смеха, услышанного через видеосообщения вместо того, чтобы быть рядом со мной в постели, и он стоит каждого личного момента, который мы можем получить.

Немного Гриффина Харви лучше, чем ничего.

– Тогда иди к нему, – говорит бабуля. – С остальным справишься.

Голова Финча появляется из-за угла.

– Я завожу машину. Бевви, ты в порядке?

– Заводи машину, – говорю я.

Бабуля сжимает мои плечи, похлопывает их, затем опускает руки.

– Поехали. Финч?

Финч, сияя, протягивает локоть, чтобы проводить бабулю за дверь, оставляя меня в комнате одну. Моя улыбка дёргается в уголке рта. Я переминаюсь с ноги на ногу, цокая каблуками и переплетая руки перед платьем.

В своей жизни я пошла ровно на четыре риска.

Первый – переезд в Лос-Анджелес ради кукловождения.

Второй – истощение сберегательного счёта ради возрождения «Птиц на районе».

Третий – появление на живом телевизионном шоу в одиночку.

И четвёртый – влюбиться в Гриффина Патрика Харви.

Хотя теперь это кажется почти не риском.

Входная дверь отдалённо открывается.

– Беверли, давай! – кричит Роб.

Я бегу по коридору и вылетаю в открытую входную дверь, затем цокаю вниз по бетонным ступеням к круговой подъездной дорожке, где ждёт машина Финча.

Но я замираю.

По другую сторону открывающихся ворот стоит ещё одна машина. Тонированное стекло заднего сиденья медленно опускается, и из него выглядывает голова с крашеными каштановыми волосами.

Мне улыбается Бо.