Текст книги "Любовь ощущалась именно так (ЛП)"

Автор книги: Джули Оливия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

Глава 29
Под любым небом

Гриффин

Сегодня День святого Валентина, и каждый ресторан, мимо которого мы проезжали, был полон людей, одетых с иголочки. Но мы с Беверли в надвинутых бейсболках бродим по магазину для рукоделия. Я бы не хотел, чтобы было иначе.

Я впервые покидаю вершину горы Элк-Гроув, чтобы исследовать другие части Северной Каролины, и, несмотря на риск, мне трудно беспокоиться о возможных папарацци, когда Беверли устраивает мне частную экскурсию по ряду с товарами для рукоделия.

– Ава была бы здесь в восторге, – говорит она. – Я имею в виду, посмотри на это! – Она поднимает крошечную неокрашенную птицу, не похожую на ту, что есть у Авы дома, сделанную Томом: Том-птица, конечно же.

Я провожу ладонью по бороде.

– Она, наверное, уже сейчас в восторге и без всего… этого. – Я показываю на различные оттенки пряжи, акрила и бисера.

Беверли смеётся.

– О, она точно по горло в блинчиках прямо сейчас. – Она переходит в следующий ряд, её хвост подпрыгивает из-под её бейсболки. Я, отчаявшийся мужчина, следую за ней.

Я не любитель Дня святого Валентина, но я любитель Беверли. Мне было всё равно, что мы делаем, пока я был с ней. Но я скучаю по своей другой девочке. Ава осталась у Ларков, наверное, смотрит фильмы с бабулей и ест слишком много конфетных сердечек и шоколадных конфет. Она, вероятно, даже не замечает, что меня нет. Эта мысль причиняет боль в животе, но вздох Беверли возвращает меня.

– Посмотри на всё это! – говорит она в изумлении.

Я сворачиваю в ряд с бесконечными рядами ткани. Её руки в воздухе, когда она драматично говорит:

– Гриффин. Я не думаю, что ты понимаешь: здесь перед нами весь мир.

Мои губы расплываются в улыбке.

– И какую устричную куклу мы будем делать? – спрашиваю я.

Она проводит пальцами по чёрной ткани.

– Я думаю о том, чтобы предложить новую птицу.

– Новую птицу? Но пять основных птиц отлично работают.

– Работают, но у меня есть кое-что другое в голове. Я хочу чего-то свежего.

Её мозг всегда работает. Я люблю видеть это в реальном времени, с её губами, поджатыми в сторону, и руками на бёдрах. Она всегда решительна. Это то, что мне в ней нравится больше всего. Но это также усложняет нашу ситуацию.

Беверли не находит того, что ей нужно, в этом ряду, поэтому она продолжает идти. Прежде чем повернуть за угол, она протягивает руку и сжимает мои пальцы. Нежное прикосновение обжигает мою руку.

Она так тонка в своих прикосновениях, будто каждый раз проверяет воду. Хотел бы я, чтобы у нас было больше времени, чтобы проверить их все.

Мы менее чем за несколько недель до её презентации, и я уеду примерно в то же время. Мне нужно записать альбом. Международный трёхмесячный тур. Но я был бы счастлив провести все три месяца в этом магазине для рукоделия вместо этого.

– Как обычно выглядит твой график? – спрашиваю я.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда ты вернёшься в Лос-Анджелес работать над шоу. – Она так явно носит свои эмоции на лице. Я знаю, что она рассматривает альтернативу – отсутствие шоу, – поэтому я добавляю: – Когда ты получишь шоу.

Она щурится на меня – простой взгляд «я знаю, что ты делаешь», – но продолжает.

– Ну, когда мы снимали… это были довольно долгие дни. И если ты не снимаешь, ты пишешь, а если не пишешь, ищешь подработку… – Её голос затихает, и она отмахивается. – А ты?

– Запись. Гастроли. Интервью. – Ненамного лучше.

– Ого, ты их обожаешь! – дразнит она.

Я фыркаю, но это не рассеивает тот клубок нервов в груди.

Наши жизни слишком сложны.

Мы – невозможность.

Мы входим в ряд с наклейками. Беверли ахает, почти подпрыгивая, чтобы схватить маленький лист с кошками, очень похожими на Стейка.

– Аве бы это понравилось, – говорит она.

Я улыбаюсь.

Боже, что я буду делать, когда мы не сможем быть вместе? Что будет с Авой? Она уже потеряла Робин. Не будет ли это как потерять кого-то ещё?

– Понравилось бы, – говорю я. – Её любимый цвет – фиолетовый. У них есть другой в фиолетовом?

Беверли подпрыгивает, чтобы взять ещё один, со сверкающими фиолетовыми кошками, и добавляет его к первому листу.

– У неё может быть два.

– Ей понравится, – говорю я.

Беверли склоняет голову набок.

– Ты хороший отец, знаешь.

Я пожимаю плечами.

– Я нормальный.

– Нет, ты замечательный. – Она делает шаг ближе, протягивая руку, чтобы потянуть за кончик моих волос. Я напрягаюсь. Она становится смелее. Я хочу большего. – Действительно замечательный отец, Гриффин. Ты знаешь о ней маленькие вещи, которые некоторые родители упускают. Аве повезло, что у неё есть ты.

Интересно, права ли она. Гордилась бы Робин?

Беверли тянет меня за волосы и кивает, будто может читать мои мысли.

Чёрт, она мне нравится.

Мне нравится её фиолетовое пушистое пальто и её маленькие ботинки, которые подпрыгивают у кассы, когда она наклоняется, чтобы взять наш пластиковый пакет с покупками. Мне нравится её смех, когда она бежит обратно к внедорожнику, чтобы не оставаться на холоде слишком долго. Мне нравится, что она тянется через центральную консоль, чтобы открыть мою дверь, прежде чем я доберусь до неё.

Мы поднимаемся обратно в гору, извиваясь мимо трёх кирпичных зданий, составляющих Элк-Гроув, мимо кафе, полного семей и пар. У окна я готов поклясться, что вижу Грега, сидящего напротив Дейзи. Я смотрю на Беверли. Она обменивается взглядом, который говорит, что она тоже это видела.

Мне нравятся эти маленькие моменты. Эти тайные взгляды, которые значат больше, чем можно выразить словами.

Когда мы возвращаемся в дом, бабуля идёт по двору с Авой на руках.

– С ней всё в порядке? – спрашиваю я.

Бабуля отмахивается от меня.

– Она просто утомилась.

– Слишком много блинчиков, – говорит Беверли. Это не вопрос.

Бабуля усмехается.

– Я отношу её в кровать. – Никакого отрицания блинчиков в пределах видимости.

Я иду к квартире.

– Я пойду с тобой.

Бабуля качает головой.

– Нет-нет-нет. С ней всё будет хорошо. Вы двое наслаждайтесь своим рабочим вечером.

Я смотрю, как моя маленькая девочка дремлет на плече бабули. Я убираю чёлку Авы со лба и провожу большим пальцем по её щекам. Она слегка поворачивается, чтобы оттолкнуть меня, затем снова погружается в сон. Я усмехаюсь. Бабуля права. Она отключилась.

– Я вернусь через час, – говорю я.

– Я буду смотреть телевизор, – говорит бабуля. – Не торопись.

Я смотрю, как она уходит с Авой, пока дверь гаражной квартиры не закрывается за ними.

Рука Беверли скользит в мою ладонь. Я не могу сдержать улыбку при виде её сияющей улыбки.

– Пойдём, – шепчет она, как ещё один невысказанный секрет.

Мы входим в дом, и обогреватель гудит громче обычного.

– Есть кто? – зовёт Беверли, но ответа нет. К тому времени, как мы достигаем верхнего этажа, мы понимаем, что никого нет дома. Единственный признак жизни – маленький мерцающий свет над кухонной раковиной.

Я смотрю сквозь раздвижную стеклянную дверь на крыльцо, мимо скрипучих кресел, в гостевой дом, где через окно пульсирует свет телевизора.

– Хочешь спуститься? – спрашивает Беверли.

– Нет-нет, всё в порядке, – говорю я. – Просто не привык оставлять её.

– Мы всегда можем работать там.

Я люблю её преданность, но качаю головой.

– Я могу провести пару часов без неё. Я в порядке.

– Если ты так говоришь.

Мы идём по коридору к последней двери справа. Она проводит меня внутрь, и со скрипом, который мог бы разбудить мёртвых, закрывает за нами дверь спальни. Она щёлкает с такой окончательностью, от которой моё сердце начинает колотиться.

Беверли садится на край кровати, скрестив ноги. Она не пытается быть соблазнительной, но, Господи, ей не нужно пытаться.

Я немедленно отвожу взгляд и осматриваю её комнату.

Она улыбается.

– Если ты ищешь что-то интересное, от школы почти ничего не осталось.

Я тянусь к маленькой книжной полке, которая кажется более беспорядочной, чем остальные. Я вынимаю потрёпанный скетчбук и протягиваю его.

– Не это?

– Это более позднее.

– А.

Я сажусь на кровать рядом с ней и отодвигаюсь назад, пока не упираюсь в стену. Мои ноги свисают с края кровати. Я начинаю перелистывать страницы блокнота.

– И что, если это был мой дневник? – спрашивает Беверли.

– Ну, тогда я бы, конечно, не стал его читать, – говорю я, перелистывая каждую страницу, заполненную небрежными рисунками кукол и хаотичными каракулями. Чертежи, идеи, персонажи и даже некоторые мои тексты.

– Ты записываешь мои песни? – спрашиваю я.

– Ага. Чтобы у меня были они для презентации.

– А наши записи сессий?

– Это тоже помогает. Но в записях также есть все наши разговоры. Ты постоянно уходишь в эти милые маленькие музыкальные отступления.

– Я не знал, что тебе нужна записанная песня, – говорю я. – Давай сделаем это завтра.

– Нет, – говорит она. – В последнее время ты работаешь над своим альбомом. Я справлюсь.

– Эй, не делай так. – Я кладу блокнот на её прикроватный столик. – Если запись наших песен поможет, давай сделаем это.

Она медленно моргает на меня.

– Ты такой… услужливый, – замечает она, улыбаясь смехом. – И это даётся тебе так легко. Должно быть, ты делаешь это для всех.

– Нет.

– Да, – возражает она. Она снимает ботинки и поднимает обе ноги в носках на кровать, подтягивая колени к подбородку. Её платье слегка задирается, и я вынужден отвести взгляд. – Я видела, как ты был с ребятами и Джимми. – Я скрещиваю руки на груди, и Беверли передразнивает мою фразу: – Не делай так.

– Что?

– Не пытайся притворяться, что ты большой эгоист.

– Я такой и есть. Что бы я ни решил делать, все остальные должны делать то же самое. Мои коллеги. Джимми. Ава.

– Но ты не хочешь этого.

– Но так устроены вещи. Я зарабатываю на жизнь написанием песен.

Она кивает на блокнот на прикроватном столике, затем на меня.

– Расскажи мне больше об этих песнях. Об этих совершенно бескорыстных песнях, которые ты пишешь на жизнь. – Я фыркаю, и она улыбается. – И они о…?

Я издаю смешок.

– Обо всём.

– Как загадочно. Бьюсь об заклад, в школе ты был таким влюблённым.

Я фыркаю.

– Я не был. Каждая девушка, которая мне нравилась, никогда не отвечала взаимностью.

Она кладёт щёку на колени.

– Мне трудно в это поверить. Ты мог бы писать им стихи. – Она машет рукой к потолку, будто декламируя сонет.

– Я не пишу песни о ком попало.

– Только о нелепых кукловодах?

Это вызывает у меня улыбку.

– Только о нелепых кукловодах.

Она смеётся.

– Смешно.

– Что?

– Ты пишешь песни для меня. Пару месяцев назад ты бы даже не заметил меня в толпе.

– Заметил бы.

Она фыркает и закатывает глаза.

Медленно я протягиваю руку и кладу её на её лодыжку. Я не могу остановиться. Она так близко, и меня зудит снова прикоснуться к ней.

– Знаешь, что бы я сделал, если бы увидел тебя на концерте? – спрашиваю я.

– Расскажи.

– Я бы нашёл тебя.

Она смеётся.

– Нет, не нашёл бы.

– Нашёл бы, – настаиваю я. – Я бы узнал эти зелёные глаза где угодно.

Она улыбается.

– Будем честны. Меня бы вообще не было на твоих концертах. Так что в этом сценарии есть трещина.

Я настолько болен, что это заставляет меня любить её ещё больше.

– Ты бы сказала, что пришла с другом, – говорю я.

Она прищуривается.

– Может быть.

– Итак, я бы нашёл тебя и показал тебе всё вокруг.

– А что насчёт моего друга?

– Они не могут пойти с нами, – говорю я с каменным лицом.

– Это кажется эгоистичным.

– Я бы хотел быть немного эгоистичным.

Я растопыриваю пальцы, скользя ладонью вверх по её икре, затем обратно к лодыжке, прежде чем обхватить её. Я вижу, как по её бёдрам разбегаются мурашки.

– И что бы… мы делали? – спрашивает она. Её слова прерываются, когда она смотрит вниз на мою руку, обхватывающую её лодыжку.

– Мы бы пошли гулять по городу. По любому городу, в котором мы оказались.

– По любому?

– Если только у тебя нет предпочтений, – говорю я.

– А если бы я хотела быть в другом месте?

– Где?

– Не знаю.

– Ну, теперь ты просто усложняешь, – шучу я.

– Хорошо, Гранд-Каньон.

– Чтобы увидеть звёзды?

Это заставляет её закусить нижнюю губу.

– Конечно.

– Тогда я бы отвёз тебя туда.

– Всё так просто, да?

Я пожимаю плечами.

– Всё так просто.

– То есть мы бы просто разговаривали? Это то, что ты делаешь с фанатками?

– Ты не фанатка, помнишь? – Я сжимаю её лодыжку. – Я бы задавал тебе вопросы о тебе. – Я слегка тяну, заставляя её скользнуть по простыням на дюйм ближе ко мне. – Потому что я бы хотел знать всё о женщине, которая пришла на мой концерт и не любит меня.

Её улыбка расширяется.

– Но я не открываюсь незнакомцам.

Я скольжу рукой вверх по её икре.

– Я терпеливый.

– Я едва открываюсь собственной семье.

Я зацепляю руку под её коленом и снова притягиваю её ближе.

– Я очень терпеливый.

– И я бы сказала, что у тебя не очень хорошая игра, Гриффин Харви.

Я мычу, удерживая изгиб под её коленом. Я глажу большим пальцем верхнюю часть.

– Я бы всё равно попытался.

– Я бы говорила о кукловождении, – парирует она.

– Мне бы это понравилось.

– Я скучная.

– Вовсе нет. Ты бы заставила меня смеяться.

– Ты ненавидишь смеяться.

– Не с тобой, – говорю я. – Не в Гранд-Каньоне под звёздами.

Я медленно скольжу ладонью вверх, чуть выше колена, прямо у прошитого подола её платья. Мурашки бегут по её бёдрам.

– Гриффин… – шепчет она. Внезапно её щёки краснеют. – Это прекрасная фантазия, но да ладно.

– Что?

Она вздыхает, протягивая руку, чтобы провести пальцами по моим.

– Ты бы на самом деле не захотел меня, если бы мы не встретились при странных обстоятельствах. Будь серьёзен.

Я убираю руку с её ноги, протягиваю руку вверх и беру её за подбородок между большим и указательным пальцами. Я поворачиваю её голову, чтобы она посмотрела на меня.

– Я всегда серьёзен, – говорю я. – Ты однажды сказала мне это. – Мои глаза мечутся между её зелёными. – Так почему же ты не веришь, что я серьёзен сейчас?

Но я слышу её мысли через её выражение лица, то, что она не говорит вслух. «Потому что я просто я».

Я качаю головой.

– Поверь мне, – говорю я. – Я бы хотел проговорить с тобой всю ночь.

– Под звёздным небом? – саркастически спрашивает она.

– Под любым небом.

Я снова зацепляю пальцы под её коленом, делая последний рывок, пока её ступни почти полностью не оказываются у меня на коленях. Я провожу ладонью по её руке и вверх к плечу, затем провожу большим пальцем по ложбинке между её ключицами. Её дыхание прерывается.

– Боже, ты… чистое волшебство, Беверли, – бормочу я. Я даже не знаю, хотел ли я, чтобы она это услышала, но слова отозвались во мне.

Она склоняет голову набок.

– Ты мне тоже нравишься.

– Хорошо, потому что… – Я издаю самоуничижительный смех. – Я постоянно представляю, как целую тебя снова.

– И что ты воображал?

Мои глаза впиваются в её. Она пристально смотрит на меня.

Я наклоняюсь вперёд, обхватывая её плечо раскрытой ладонью, задерживая дыхание и касаясь губами её ключицы.

Я отстраняюсь. Может, это слишком.

Но её пальцы распространяются по моему предплечью, удерживая меня близко.

Я прижимаюсь губами к её коже снова. Она издаёт дрожащий выдох. Её тело такое тёплое. Такое мягкое.

– Я представлял, что поцелую тебя здесь, – шепчу я, перемещаясь к её плечу и целуя его верхнюю часть. – И здесь. – Мой рот движется к её шее, чтобы поцеловать и там. Она откидывается назад, как будто давая мне больше пространства вдоль колонны её горла. Я целую её под подбородком. – И здесь.

Я провожу губами по её челюсти и к уху, где не могу удержаться, чтобы не прикусить мочку и не уткнуться в её волосы, вдыхая грейпфрут и блеск пота, такой, такой сладкий.

– И здесь, – бормочу я, и слова срываются, когда я наконец касаюсь губами её губ.

Я отстраняюсь, заглядывая в её глаза. Впервые я вижу каждое зелёное кольцо. Светлое. Тёмное. Вкрапления чего-то совсем другого. Даже не цвета, а пульсирующего желания.

Она протягивает руку и гладит ладонью мою челюсть и шею, скользя вниз, пока не кладёт руку прямо над моим сердцем. Она должна чувствовать, как сильно оно бьётся под её прикосновением.

Я кладу руку на простыню, прямо рядом с её, переплетая наши большие пальцы. Это похоже на наш маленький секрет. Но опять же, я всегда чувствую, что что-то скрываю, когда я с Беверли.

Глава 30
Я твой

Беверли

Сердце Гриффина бешено бьётся под моей ладонью. Я наклоняюсь ближе, касаясь губами его губ, вдыхая его выдохи. Он пахнет колючим холодом и немного сиропом. Он сильно пахнет домом.

– Я люблю твою улыбку, – бормочет он.

– Я улыбаюсь? – спрашиваю я, но уже чувствую, как она становится шире, такой большой, что почти болят щёки.

Гриффин усмехается, закручивая руку у меня за головой, как раз когда я запутываю пальцы в его рубашке. Я притягиваю его ближе, и наши губы встречаются.

Поцелуй нежный. В нём нет ничего эгоистичного, жадного или требовательного. Я провожу большим пальцем по пуговицам его рубашки, пока его пальцы скользят вниз по моей шее. Осторожная ласка. Я притягиваю его ближе. Его низкий стон следует за этим.

Я сажусь выше, вставая на колени перед ним, запутывая ноги в его коленях. Его рука прижимается к моей талии, а большой палец проводит линию вверх к рёбрам и обратно вниз. Нижний край моего платья задирается, когда он хватается за ткань. Всё ближе к моей голой коже.

С Бо это всегда было «вперёд, вперёд, вперёд». С Гриффином… это предвкушение.

Он похлопывает меня по внешней стороне бедра и мычит.

– Подожди. – Затем он сдвигает меня в сторону и встаёт с кровати.

– О, а ну вернись, Гриффин Патрик Харви.

Он усмехается, хватая задник одного из своих ботинок и срывая его, затем делая то же самое с другим, прежде чем аккуратно поставить их рядом. Они такой контраст с моими небрежно брошенными ботинками, которые я скинула ранее.

Я смотрю, как он снимает куртку и вешает её на спинку маминого рукодельного стула. Затем он тянется к углу своей чёрной рубашки и стягивает её через голову.

Передо мной – холст голой кожи и татуировок. Я редко вижу его в чём-то кроме рубашек с длинным рукавом, но теперь я вижу каждую линию без фильтра на оливковой коже. Это его собственное созвездие чёрно-белых чернил, покрывающих обе руки оттенками серого. Монохромные цветы, виноградные лозы и птицы, каждая из которых тянется через плечи и вниз по предплечьям. И как раз там, где заканчивался бы манжет рубашки, сидит та маленькая птица на изогнутой ветке.

Я провожу руками по рисункам, прослеживая кончиками пальцев цветы и голову птицы. Глажу его запястье и предплечье. Его мышца дёргается от прикосновения.

Я моргаю, глядя на него, и он стоит неподвижно, челюсть напряжена, будто оценивает мою реакцию. Я протягиваю руку, обхватываю его подбородок и притягиваю обратно к себе. Он забирается на кровать, проводя ладонью по моей талии и вверх к рёбрам.

Его массивное тело нависает надо мной, пока он целует раз за разом мою грудь, покусывая ткань и впиваясь в подол платья. Он проводит своей грубой бородой вниз по моему животу и к тазу, затем медленно опускается на колени рядом с кроватью.

Я сажусь на локти.

– Что ты делаешь?

Он поднимает глаза. Его длинные волосы в беспорядке, торчат в разные стороны от того, как мои руки пробирались сквозь них.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает он.

Он целует меня прямо в колено.

Я издаю тихий смех.

– Это. Вот это прямо здесь.

– Это? – спрашивает он с хитрой улыбкой, беря ткань зубами и отодвигая её, чтобы подол платья задрался выше на мои бёдра.

Я сглатываю.

– Тебе не обязательно… ну, делать это. Просто… я бы поняла, если бы ты не захотел.

Он прищуривается, будто ищет во мне ответы. Мне приходит в голову, вероятно, в тот же момент, когда и ему.

– Я не… привыкла к этому, – говорю я. – Так что не обязательно.

Гриффин издаёт смешок. – Думаю, я должен, на самом деле.

Он смотрит на меня мгновение, достаточно долгое, чтобы я наконец выдохнула:

– Ладно.

Я тебе доверяю.

Гриффин ухмыляется самой коварной улыбкой и снова целует моё колено. Я ожидаю, что он исчезнет под моей юбкой, но с каждым последующим прикосновением губ к моему бедру он поднимает платье вместе с собой. Я вижу каждый чувственный поцелуй.

Моё сердце бьётся сильнее, чем ближе он подбирается к центру моих ног. Нервы искрят под кожей, мечась, как птица в клетке, ждущая освобождения.

Наконец тёплое дыхание Гриффина нагревает меня, он отодвигает моё бельё в сторону, и его язык касается между моих ног. И я вижу всё – как его глаза закрываются в блаженстве, как он вдыхает пьянящий воздух, и момент, когда его глаза открываются и встречаются с моими.

Моя голова падает на матрас. Я сжимаю простыни рядом с собой, удерживая равновесие, пока он целует снова и снова, так же, как целовал мои губы несколько минут назад.

Медленно и целенаправленно.

Его предплечья – с вьющимися лозами и цветами – обвиваются вокруг моих бёдер, удерживая меня на месте. Каждое движение языка – ещё один штрих удовольствия. Каждое прикосновение заставляет мои бёдра приподниматься, прежде чем он прижимает их обратно.

Длинные, нежные движения становятся быстрее.

Удовольствие становится приливом, поднимающимся, поднимающимся, поднимающимся.

Жар захватывает грудь.

Дыхание застревает в горле.

Пока пик не достигает моего живота, и я не разбиваюсь о другую сторону.

Разбиваюсь. Сгораю. Умираю и возрождаюсь.

Кто знает?

Кому, чёрт возьми, есть дело?

У меня были оргазмы раньше, не поймите меня неправильно, но то – то самое…

Гриффин целует мои внутренние бёдра, откидываясь назад, но я уже тянусь к его плечам, притягивая его к себе. Он заползает на моё тело своими массивными руками по обе стороны от моей талии. Я возюсь с его ремнём, просовывая большой палец в петли и затем расстёгивая его со звоном и грохотом.

Он смотрит, как я расстёгиваю пуговицу его штанов и стягиваю их вниз. И он сглатывает с низким стоном, когда я следующей стягиваю его тесные боксеры. Я не вижу, что под ними, но мне и не нужно. Я знаю, что он чувствовал на церемонии.

И вдруг эта ночь кажется такой реальной. Напряжённой.

Слишком знакомой.

Бо всегда был сверху, нависая надо мной, глядя на стену за моей головой или двигаясь с закрытыми глазами. Даже если я находила своё удовольствие, я ненавидела чувство заточения – быть придавленной весом другого человека.

– Просто чтобы ты знал, – говорю я. – У меня был только один партнёр. Так что… я не знаю, насколько хорошо у меня получится.

Гриффин проводит тыльной стороной костяшек по моей щеке.

– Мне всё равно, с кем ты была, а с кем нет. У меня никого не было с… Робин. – Его слова затихают, почти как будто этот факт тоже поражает его.

– Ладно, – говорю я.

– Ладно?

Я киваю.

– Я на противозачаточных.

Мне никогда не приходилось делиться этим с кем-то раньше. Всё кажется новым с Гриффином. Новые приключения. Новые возможности.

И я не хочу снова лежать на спине. Не в этот раз.

Я толкаю Гриффина в грудь. Ему не нужно прилагать усилий, чтобы сдвинуться. Я вылезаю из-под него, поднимаясь на колени.

– Сядь, – приказываю я.

Уголок его рта приподнимается, когда он садится, отодвигаясь, пока его спина не упирается в стену. Я перекидываю ногу через него, садясь к нему на колени, пока он смотрит на меня снизу вверх с приподнятыми бровями.

– Ладно, – единственное, что он говорит в ответ.

Я улыбаюсь, и он отвечает.

Он устраивается подо мной, и я кладу ладони ему на плечи. Через мгновение он кладёт руку мне на талию и направляет меня. Медленно мы погружаемся вместе. Я опускаюсь, дюйм за дюймом, мгновение за мгновением. Его пальцы отодвигают моё платье, прежде чем удержать мои бёдра, помогая опуститься ниже, наблюдая, как я падаю и поднимаюсь снова и снова.

В какой-то момент наше дыхание учащается, наши тела движутся быстрее, стоны моего старого матраса начинают скрипеть под нашим весом. Кажется, я слышу, как мой блокнот падает с прикроватного столика и шлёпается на пол. Гриффин сжимает мою талию крепче, поддерживая меня, пока я скачу. В конце концов его голова откидывается на стену.

– Чёрт, Би, – стонет он, выдыхая, прежде чем наклониться вперёд и уткнуться ртом в мою шею, целуя ложбинку ключицы. – Я твой. – Это низкое бормотание, но этого достаточно, чтобы заставить меня двигаться быстрее, только чтобы услышать, как этот большой мужчина – со всеми татуировками – повторяет у моей ключицы: – Твой.

Я толкаюсь вверх и вниз на икрах, позволяя движению унести нас дальше, позволить ему проникнуть в наши кости и собраться в наших руках, где мы хватаем друг друга за волосы и целуем в виски.

Гриффин погружается в меня. Каждое движение целенаправленно. Каждый стон, каждый вздох в такт. Он отодвигает мою юбку к внешней стороне бедра и проводит большим пальцем над тем местом, где его пульсирующий член скользит внутрь и наружу. Знакомое чувство снова пронзает мой живот.

Я падаю за край, спиралью улетая на другую сторону.

Гриффин обхватывает одной рукой, как лозой, мою талию, кладя предплечье вдоль позвоночника, распластывая ладонь на моих плечах, сжимая и двигаясь. Он выдыхает с хрипом в мою грудь, кончая с тихим стоном.

У меня кружится голова, такое облачное парение, будто я лежу на спине в бассейне, глядя в солнце.

Гриффин гладит мою щёку, опуская мою голову вниз, чтобы я посмотрела на него.

Он целует меня, держа моё лицо в дрожащих пальцах.

И в его губы я бормочу:

– Как смешно было бы, если бы я сейчас заговорила голосом Берни?

– Не пугай меня хорошим временем.

Я разражаюсь смехом, и он тоже. А затем мы снова погружаемся в поцелуи.

Мягкие.

Нежные.

Идеальные.