Текст книги "Любовь ощущалась именно так (ЛП)"

Автор книги: Джули Оливия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)

– Это моя вина, – признаю я.

Гриффин качает головой, беря меня за подбородок указательным и большим пальцами.

– Не надо.

– Это так, – настаиваю я. – Я знала, что мы на людях. Мне следовало быть осторожнее, говоря об Аве.

– Мы были в обычном магазине за материалами, разговаривали как нормальные люди.

– Но ты не нормальный человек.

Его глаза расширяются. Я быстро качаю головой, будто пытаясь стряхнуть эту фразу, надеясь, что ветер облегчит смущение, нагревающее мои щёки.

– Ты знаешь, что я имела в виду, – говорю я. – Я должна была знать лучше.

– Ты не могла.

Я замолкаю. Моё тело напряжено – так напряжено, что мне больно даже стоять здесь.

– Ты права, – бормочет он. – Я не нормальный. Такова моя жизнь. – Он проводит пальцами вниз по моей челюсти и плечам, посылая дрожь по коже, даже сквозь толстое фиолетовое пальто. – Вещи просто… случаются. Вещи, которые я не хочу выставлять напоказ. Вещи о людях, о которых я забочусь. – Его челюсть дёргается. – Люди, которых я хочу оставить только для себя.

– Это несправедливо.

– Я знаю.

И мысль снова поражает меня: «Чёрт возьми, Бо». Всё отстойно, потому что он отстойный. Роб в отчаянии из-за брата, который у него когда-то был. Жизнь Авы станет достоянием общественности задолго до того, как она будет готова. А Гриффин снова в ловушке своей личной жизни. Без возможности смеяться с дочерью, есть в кафе или сбежать на скамейку у смотровой площадки.

Бьюсь об заклад, Бо где-то ухмыляется, наблюдая, как видео за видео появляются с теориями об Аве, её матери и жизни Гриффина. Я не знаю, как он узнал, но он был достаточно быстр, чтобы сделать заявление. Он сделал какой-то пост, который исчезнет через двадцать четыре часа, только чтобы быть заскриншоченным в бесконечность, что, конечно, произошло.

Но, боже, я не хочу думать о Бо сейчас.

Я устала думать о Бо, Бо, Бо.

Я хочу думать только о Гриффине.

– Я пришлю тебе блинчики по почте, – говорю я.

Он усмехается, но не отвечает на шутку. Может, рядом с самолётом мы уже прошли этап шуток.

– Увидимся через несколько недель, – говорит он. Он наклоняется вперёд, прижимаясь лбом к моему. – Тебе нужно помочь мне украсить дом, помнишь?

– Конечно, – отвечаю я, но это звучит пусто в груди.

Магия нашего времени в Элк-Гроув ускользает.

Гриффин скоро уезжает в тур. Я готовлю презентацию шоу. И, если мне повезёт, я получу финансирование, и тогда моя жизнь будет поглощена работой на каждый час, день, неделю и месяц. Если бы у Гриффина было хоть немного свободного времени, дом был бы уже украшен. У него есть жизнь, карьера, альбом для записи и тур.

Я знаю это, и он тоже.

– Дай мне знать, когда приземлишься, – говорю я.

– Увидимся скоро, – повторяет он. – Хорошо?

Но я ужасная лгунья, поэтому я целую его вместо ответа. Он напрягается, будто застигнутый врасплох; затем Гриффин сжимает мою челюсть, чтобы притянуть ближе, обхватывая затылок и удерживая меня на месте, будто наш поцелуй приземляет его на взлётную полосу. Я знаю, что это так для меня. Наш поцелуй похож на огонь, глубоко в животе, мерцающий и хранящий свет. Когда он отстраняется, он прижимается лбом к моему, и свеча меркнет.

Я выдавливаю улыбку. Он делает то же самое. Он не упрекает меня за то, что я не согласилась.

Я уже была здесь. Я была в аэропорту, целовала кого-то на прощание, когда он возвращался в Калифорнию, обратно в свою занятую жизнь без меня. Он не Бо. Гриффин хороший человек. Я верю ему, когда он говорит, что хочет меня видеть.

Он не Бо.

Но Гриффин всё ещё любит то, что делает, и я тоже.

Глава 35
…Трагически

Гриффин

Я вернулся в Лос-Анджелес пару дней назад, и мой дом уже холоднее, чем я помню. Это не тот холод Элк-Гроув, с нежным снегом и лёгкими ветерками. Мой дом пуст. Ледяной. Вместо деревянных панелей стены серые. Нет фотографий в рамках или школьных наград. Он пахнет Pine-Sol от уборщицы – не свежевыстиранными одеялами или сиропом.

По смотрит в мои панорамные окна, скрестив руки. За воротами стоят машины, фотографы смотрят в объективы камер.

– Только посмотри на них, – цедит он.

– Или, может, не стоит? – спрашивает Ройс с дивана, нажимая кнопку на пульте, которая опускает жалюзи и автоматически включает лампы на журнальном столике.

Я вытягиваю ноги и бурчу:

– Спасибо, – но лампы – это не тёплый, приглушённый свет в гостиной Ларков или в комнате Беверли ночью.

Позади меня Джимми расхаживает по кухне с телефоном у уха. Мы должны были выйти в студию десять минут назад, но он ответил на звонок, который, кажется, более язвительный, чем обычно. Пока что мы слышали: «Ну, мне всё равно, что он думает» и «Домогательства, как же».

По усмехается.

– Скажи им, Джимбо.

Джимми поднимает средний палец.

– Не скучал по всему этому? – спрашивает меня Ройс с ухмылкой.

Дом фыркает. Я тоже.

По шепчет:

– Думаешь, он говорит с менеджером Бо?

– Ты выглядишь слишком воодушевлённым, – бурчит Дом.

По ухмыляется, как чеширский кот.

– Потому что я воодушевлён.

Почти про себя Дом улыбается.

– Я тоже.

После моего возвращения вся группа раздобыла номер Бо, чтобы высказать ему всё, что они думают, и всех их впоследствии заблокировали – хотя только после того, как По сохранил его звонок для трёх часов ночи. Я слышал разговоры и о воздушной сирене, но кто знает? Бо потребовал – самым детским нытьём, между прочим, – чтобы мы перестали его преследовать. Трудно чувствовать сочувствие, когда нам не предоставили этой роскоши.

Бесконечные запросы на интервью со мной и Авой. Бесчисленные модельные агентства для малышей, забивающие почтовый ящик Джимми. Бесконечные папарацци за окном.

В углу Ава играет со своей деревянной птицей, подпрыгивая ею вверх и вниз, так что фетровое крыло хлопает по дереву. Она выглядит счастливее, чем за последние дни. Двухлетние дети не могут осознать, что значит временное прощание, и ей потребовалось меньше двенадцати часов, чтобы понять, что её новая подруга Би не зайдёт.

Первая ночь без сна была кошмаром, и никакое количество игры на гитаре не могло её успокоить. Мы закончили на надёжном диване в гостиной с ночными повторами ситкомов. Наконец прошлой ночью она немного поспала, но кто знает, как долго это продлится?

Ава встаёт и ковыляет ко мне так быстро, что врезается в мою ногу. Она кладёт голову на моё колено. Я провожу ладонью по её чёлке. Сейчас она слишком похожа на меня – уставшая и грустная – и недостаточно на свою маму. Поэтому я щекочу её за ухом пальцем, и она смеётся. Хотя и неохотно.

Мы делим мгновение тишины. Она вздыхает одновременно со мной.

Насколько сильно я всё испортил, Ава?

Хотел бы я спросить её. Хотел бы я, чтобы она понимала.

Я перевёз нас туда, только чтобы разбить нам обоим сердца?

Когда мы приземлились два дня назад, я сразу написал Беверли. Она ответила через несколько часов, сказав, что замоталась с работой. Но я не увидел этого сообщения до нескольких часов спустя, потому что был поглощён разговорами с Джимми.

С нашими совмещёнными графиками мы переписывались, может, шесть раз за два дня.

Я ненавижу это.

– Как насчёт перекуса? – спрашивает Дом, хлопая по коленям и поднимаясь с дивана с кряхтением.

Ава смотрит на меня.

– Идём?

Я улыбаюсь.

– Да, иди. Дядя Дом принесёт тебе что-нибудь.

Ава бежит на кухню так быстро, как позволяют её маленькие ноги, крепко сжимая в кулачке деревянную птицу Тома. Когда Дом проходит мимо меня, он хлопает меня по плечу.

Я снова выдыхаю:

– Спасибо.

Достав телефон из заднего кармана, я снова включаю и выключаю экран блокировки. Не знаю, зачем я это делаю. Моя грудь болит каждый раз.

Нет новых сообщений. Нет новых звонков. Только те же, что и вчера.

Беверли: Берни не замолкает о тебе.

Я слишком много улыбался, когда ответил:

Гриффин: Только хорошее, да?

Часами позже:

Беверли: Он повторяет только то, что слышит.

И часами позже:

Гриффин: Бедняга, у него нет своего ума.

С тех пор ответа не было.

Она занята. Я знаю это. Чёрт, я занят.

Мы начинаем запись сегодня, через месяц уезжаем в тур, и нам также нужно разбираться с медийным хаосом.

И после всех тех раз, когда я её отвлекал, я уверен, что она тонет в голубом свете своего ноутбука.

Беверли просто работает.

Как и я.

Потому что мы оба женаты на своей работе.

По прислоняется к стене, закидывая одну лодыжку на другую.

– Как она? – спрашивает он.

Я вздыхаю, глядя на Аву, которая сейчас тянется к Дому в надежде украсть кусочек сыра.

– Ава выглядит хорошо, – отвечаю я.

– Нет-нет. Девушка с куклой.

Я неловко ёрзаю на диване, сжимая руки на подлокотниках, затем позволяю им упасть. По ухмыляется мне во весь рот.

– Беверли в порядке, – отвечаю я. Я открываю рот, чтобы сказать больше, но меня прерывает Джимми, расхаживающий по коридору с криком: – Ну, можешь сказать ему, что он мешок дерьма?!

На кухне глаза Дома расширяются, он наклоняется, чтобы с опозданием закрыть уши Авы.

По цокает языком.

– Знаешь… – Он садится в кресло рядом со мной. – В последнее время я много читал об истории.

– Я слышал.

– И было много страстных любовных романов, которые преодолели препятствия. Антоний и Клеопатра. Королева Виктория и принц Альберт. Классика.

– Ага, и чем они закончились?

– О. Ну, э-э, в итоге… трагически.

– Отлично.

Джимми снова появляется в гостиной, уже без телефона. Он стучит по паркету в своих ботинках и останавливается перед нами.

– Он мудак, – шипит он сквозь оскал.

– Кто? – спрашиваю я.

– Бо. Его менеджер. – Он машет рукой в сторону закрытых окон и в общем направлении воздуха. – Всё это. Все.

– Я тебе это годами говорю, – добавляет Ройс.

– Это был его менеджер на телефоне? – спрашиваю я Джимми.

– Да.

– Я так и знал, – говорит По.

Джимми продолжает:

– Говорит, мы его преследуем. Я сказал, что хочу публичных извинений за его домогательства.

– Хорошее старомодное унижение, а? – говорит По с ухмылкой.

– И? – спрашивает Ройс.

Джимми вздыхает.

– Шансов нет. Он не извинится перед оленем, даже если специально свернёт с дороги, чтобы сбить его.

По заливается смехом.

– Чёрт, Джимми.

Но я понимаю суть. Бо знал, что делал, когда раскрыл Аву.

Джимми хлопает в ладоши.

– Но мы движемся дальше! Я уже распространил информацию, что ты не будешь давать комментарии об Аве отныне и до скончания времён. И что если кто-то попытается поговорить с Беверли или её семьёй, они никогда больше не получат от нас интервью.

– Отныне и до скончания времён? – спрашивает Ройс.

– Именно.

Джимми падает в кресло-качалку, когда я снова смотрю на телефон. Всё ещё ничего. Это как зуд, который я не могу почесать, постоянно вспыхивающий под поверхностью. Я кладу телефон на журнальный столик и встаю. Если я буду сидеть без дела дольше, я сойду с ума. Чем скорее музыка потечёт из моих пальцев, тем лучше.

– Мы готовы идти? – спрашиваю я.

Джимми откидывает голову назад и стонет:

– Пожалуйста.

Ава бежит ко мне.

– Би?

Одна эта буква заставляет моё сердце упасть.

– Би? – спрашивает Джимми.

– Она имеет в виду Беверли. – Я приседаю, опираясь ладонями на колени. – Би скоро вернётся в город, – говорю я Аве, но её нижняя губа выпячивается, и я никогда не чувствовал себя более настроенным на свою дочь, чем сейчас.

– Би ушла? – спрашивает она.

– Да, но мы скоро снова её увидим.

Надеюсь. Может быть.

Меня пугает, что такие мысли вообще приходят мне в голову.

Ава начинает ныть. Я беру её на руки и прячу её голову под подбородок.

– Пойдём. – Я глажу её по спине. – Поедем в студию с папой.

– Е?

– Верно! Мы можем сыграть и песню про Е.

Джимми проводит ладонью по волосам.

– Мы не… – Но один взгляд на оленьи глаза Авы заставляет его резко выдохнуть через нос. – Ладно. Да. Мы сыграем эту песню про Е. Потом запишем музыку для альбома.

Ава улыбается, но в этой улыбке нет той лихорадочной радости, которая была до Беверли и Элк-Гроув. Часть меня – самая маленькая – задаётся вопросом, не видно ли отсутствия радости и на моём лице.

Я люблю свою карьеру. Я люблю записывать альбомы. Я люблю, как ноты скользят от каждого движения моих пальцев. Но… теперь всё кажется излишним. Какой смысл в успехе, если я не могу быть рядом с дочерью на людях? Если я не могу видеть Беверли, когда хочу?

Последние пару месяцев я наконец-то мог заботиться об Аве без беспокойства – мы могли посетить фермерскую ярмарку, поесть в кафе, поиграть на улице… Я мог быть тем отцом. Отцом, которым Робин хотела меня видеть.

Я мог играть на пианино.

Я мог смеяться с красивой женщиной.

Я мог варить для неё кофе, пока солнце вставало над туманными горами.

Я мог быть кем-то другим, кроме Рок-звезды Гриффина Харви.

Но в конце концов… я Рок-звезда Гриффин Харви.

Я парень с гитарой.

Знаменитый музыкант, у которого есть альбом для записи и тур для выступлений.

Ребята зависят от меня. Джимми зависит от меня. Ава зависит от меня.

Неважно, чего хочу я.

Я снова смотрю на телефон. Ни одного ответа.

Беверли любит свою занятую жизнь, и было бы эгоистично втягивать её в мою.

Глава 36
Никаких знаменитостей

Беверли

– Берни с тобой?

– С ним.

– И запасное бельё?

– Мам.

– Беверли.

Я похлопываю по своему чемодану, стоящему у двери в гостиную.

– Да.

Мама берёт моё лицо в ладони, целует в щёку и притягивает меня в крепкие объятия. Можно подумать, я отправляюсь на битву – а не в Лос-Анджелес, чтобы показать кукольное искусство руководителям «Коннекшн». Но я вымотана, и я могла бы уснуть в маминых объятиях, если бы она обнимала меня ещё немного.

Прошло две недели с тех пор, как я завершала презентацию. Я больше не знаю, где заканчивается сон и начинается работа. Каждая комната, в которую я вхожу, превращается в торнадо из бумаг и устных мозговых штурмов, подстёгнутых моими судорожно печатающими пальцами. Роб говорит, что я выгляжу как играющий на органе Призрак Оперы, с тем как я вдалбливаю по клавиатуре. Может, я и есть призрак, преследующий себя по ночам.

У меня есть все исследования, сценарии и тексты песен. Мы с Гриффином так и не записали песни полностью, но это нормально. Он сделал более чем достаточно, и я не буду просить его о большем.

Наши сообщения проходят мимо друг друга, как корабли в ночи. Он сейчас записывает свой альбом, и студийные дни такие же долгие, как мои дни подготовки. Честно, мысль о нашей сложной ситуации слишком легко сводит мне живот, и иногда мне кажется, что меня вырвет или я упаду в обморок. Может, и то, и другое.

– Ты позвонишь? – спрашивает мама, удерживая меня за плечи.

– Я не уезжаю навсегда, – говорю я. – Я вернусь.

– Не если ты получишь шоу.

Я смеюсь.

– Я всё равно вернусь. Мне нужно забрать остальные вещи.

– Будь осторожна.

– Я скажу пилоту, что мама так сказала.

Бабуля стоит в углу гостиной в своём толстом вязаном свитере, рядом с дядей Грегом, который роется в карманах своих карго в поисках ключей.

– Насколько там тепло в Калифорнии? – спрашивает бабуля, поправляя свитер.

– Теплее, чем здесь.

– Тогда упакуй и меня заодно.

– Ты поместишься, только если снимешь свитер, – говорю я.

– Я оставлю его. Может, в следующий раз.

Я представляю бабулю, свернувшуюся в моём чемодане, ухмыляющуюся мне, когда я расстегну его в Лос-Анджелесе. Часть меня желает, чтобы это было возможно.

Дело не в том, что я боюсь Калифорнии, но в этот раз поездка чувствовалась иначе. Я хочу свою семью. Я хочу, чтобы на фоне играли видеоигры моего брата, и чтобы я ела клубничные торты Грега. Я буду скучать по скрипу паркета и утреннему холоду. Раньше я ненавидела зиму. Но с Гриффином и Авой… было не так уж плохо. Были блинчики и кофе, и разговоры у камина под одеялами. Был запах снега в бороде Гриффина и звук пузырящегося смеха Авы.

Но эти месяцы были аномалией, и мне нужно это помнить. Даже если бы я осталась, это не чувствовалось бы тем же без Гриффина и Авы. Это не будет даже похоже, когда мы втроём вернёмся в Лос-Анджелес. Если наши задержавшиеся сообщения о чём-то говорят, у него работа, с которой нельзя договориться, и у меня тоже.

Вопрос, который слишком часто застревает в моём мозгу в последнее время, снова поднимает свою уродливую голову: «Как мы вообще могли бы заставить это работать?»

Грег хватает толстовку с дивана и просовывает голову через верх. Он появляется с растрёпанными волосами, которые он немедленно прячет под шапкой.

– Ладно, – говорит он, – если мы не уедем сейчас, попадём в пробку у аэропорта.

Мама и папа стоят в стороне с натянутыми улыбками. Обычно они везут меня, но им нужно работать. Почему это чувствуется как очередное поспешное прощание? Даже когда я обнимала Роба перед тем, как он сел в школьный автобус сегодня утром (и держала его, пока он не начал вырываться со смехом), времени казалось слишком мало.

– Передай Гриффину привет, – говорит мама.

Одно это имя посылает стрелу в мою грудь.

– Я скажу ему, что ты послала блинчики в духе, – говорю я.

– И отдай это Аве, хорошо?

Мама протягивает маленькую игрушечную машинку – ту самую красную с откидным верхом, с которой Ава играла каждый день. Я улыбаюсь про себя. Гриффин всегда говорил, что у его дочери дорогой вкус. Я катаю её по ладони, сдерживая сдавленный вздох.

Ава всё ещё чувствуется здесь и в то же время так далеко. Она в игрушках, спрятанных в щелях кухни, или в детском стульчике, который мама ещё не убрала обратно на чердак. Мы всё ещё часто видим её лицо – но не так, как нам хотелось бы. Ава есть на каждом размытом любительском фото на каждом сайте соцсетей, выглядящая скорее как неуловимый снежный человек, чем ребёнок. Мы просматриваем их за ужином всей семьёй, с разной степенью отвращения.

Ава заслуживает лучшего, чем это.

Мама поклялась найти виновного и запретить ему вход в кафе. Бабуля знает достаточно сплетен, чтобы быть смертоносной, и она грозится распространить их личные тайны, как лесной пожар. Затем Грег сказал что-то о специальных навыках, и мы все засмеялись, но часть меня думает, что он не шутит.

Любопытные машины за нашей подъездной дорожкой уехали неделю назад, когда поняли, что Гриффин вернулся в Лос-Анджелес, и мы не можем дать им новой информации или фотографий. С тех пор слишком тихо, тишина настолько громкая, что я клянусь, слышу в своих снах задерживающийся детский смех.

– Финч встретит тебя в аэропорту? – спрашивает бабуля.

– Если он успеет, – шучу я. – Он ездит медленно. Но я думаю, он выехал вчера утром, так что должен как раз успеть.

Бабуля улыбается.

– Хороший человек. Будь с ним добра.

– Я? Это о нём тебе стоит беспокоиться.

– Ой, пожалуйста. – Она отмахивается.

Если «Птицы» получат зелёный свет, я перееду к Финчу на несколько месяцев, пока снова не накоплю сбережения. Финч сказал мне, что освоил «Jeopardy!» («Я не знал, что это награда, которую они дают, Финч»), и мне нужно будет готовиться смотреть это каждый вечер.

Я скучала по нему, и нам будет весело как соседям. Мы будем как ситком, где пара стоит спиной к спине со скрещёнными руками, озорно улыбаясь в камеру, как бы говоря: «Как мы в это вляпались?» Семидесятилетний старик и его тридцатидвухлетняя протеже.

Но затем мои мысли блуждают в этом нечестивом направлении, когда я вспоминаю, что Гриффин, вероятно, будет поблизости. Этот город не такой уж большой. Будем ли мы часто видеться? Будет ли у нас время?

Не будет.

Я знаю, что не будет.

Нет. Запираю эту мысль в сейф и проглатываю ключ.

Я выкатываю чемодан за дверь, проигрывая в голове музыку из лифта.

Лёгкие, спокойные мысли.

Холодно. Солнце всё ещё поднимается над горизонтом, вырисовывая линию деревьев сквозь утренний туман. Пятна тающего снега усеивают мёртвые листья во дворе. Снаружи всё кажется неподвижным.

Я иду к машине и открываю багажник. Грег следует за мной, хрустя гравием в своих кроксах, выдувая прохладные облачка воздуха с каждым выдохом. Он забирает у меня чемодан и бросает его внутрь.

Бабуля выходит на крыльцо с мамой и папой. Мама потирает внешнюю сторону рук.

– Мне нужно пальто, – говорит бабуля. – Гленн, помоги мне подняться по лестнице, пожалуйста.

Мамочка цокает языком.

– С каких пор ты не можешь подняться по лестнице сама?

– Шерил, ты тоже. Возьми пальто. Замёрзнешь.

– Мам…?

Со вздохом мама машет мне и Грегу.

– Мы вернёмся! Не уезжайте без нас.

– Мам! – последнее, что я слышу, прежде чем бабуля и мои родители исчезают в доме.

Сквозь безмолвный гул зимы Грег прочищает горло.

– Итак… эй, малышка. Как ты себя чувствуешь?

– Я в порядке. – Плохо. Больна.

Грег опускает крышку багажника и оставляет руку на стекле, когда она закрывается.

– Ты, э-э, много общалась с большим парнем?

У меня падает живот.

Почему, почему, почему?

Я хочу убежать от этого разговора. Я хочу вырвать. Ванная в гаражной квартире открыта?

– Мы переписываемся, – отвечаю я вместо этого, потому что это приятнее, чем блевать.

Мы действительно переписываемся, но это всегда игра в догонялки. Иногда я отправляла длинный ответ, только чтобы проснуться и понять, что мне это приснилось. Затем я видела, что, по сути, последний раз я отправляла сообщение несколько часов назад, а сейчас в Лос-Анджелесе четыре утра, поэтому я не могу отправить ещё одно, потому что уверена, что разбужу Аву.

Так что да, мы переписываемся, но также… я бы хотела, чтобы было больше.

Это эгоистично?

Аве нужна нормальность. Они уже борются с этим медийным кошмаром. И мы с Гриффином едва успеваем переписываться. Полезно ли для неё, чтобы женщина входила в её жизнь, только чтобы быть вырванной, когда наши карьеры возьмут верх? Это ответственно?

Я пожимаю плечами.

– Мы заняты.

– Хм, – задумчиво говорит Грег.

– Ты мне не веришь?

– Хм, – повторяет он.

– Посмотри на меня, Грег. – Я тыкаю пальцем в свои глаза и мешки под ними. – Я сейчас ходячая смерть.

Он щурится. За глупой одеждой и странными интересами Грег умеет видеть то, что ты не хочешь, чтобы кто-то видел.

– И что? – говорит он.

– И что… – говорю я с небрежным взмахом руки. Это не значит, что я думаю об этом каждый день. – Мы с Гриффином будем поддерживать связь. Мы будем видеться. Я имею в виду, ему нужно будет появиться в шоу в конце концов.

Грег фыркает.

– Гостем? Вот и всё? Отнесись к этому серьёзнее.

– Отнесись к чему серьёзнее? – спрашиваю я со смехом, таким натянутым, что я почти давлюсь им.

– Почему ты отмахиваешься? – спрашивает он. – Ты не счастлива без него здесь.

– Я счастлива, – возражаю я сквозь сдавленные слова. – Я просто много работала, так что трудно понять.

– Это отговорка. Ты исчезаешь в работе. Ты отвлекаешься. Вы двое явно были чем-то большим, чем просто гостем в шоу.

– Мы были просто друзьями.

– Роб сказал мне, что вы с Гриффином целовались.

Мои щёки заливаются жаром.

– Боже, он хуже в сплетнях, чем папа.

– Кстати, он не был расстроен из-за этого. Ему нравится Гриффин.

Мне от этого не легче. Мне нужно беспокоиться не только о том, что Ава чувствует себя брошенной, но и о моём брате? Я ненавижу это для него.

– И мы все видим, как он на тебя смотрит, – говорит Грег.

– Мы с Гриффином, мы… – Я снова улыбаюсь, но на этот раз мне трудно приподнять даже уголок рта.

Мы что, собственно?

Всё, что мы делали, – целовались. И спали вместе. И, конечно, я могла смотреть на него после, проводя пальцами по его волосам и татуировкам. Но это не суть.

– Я не знаю, кто мы, – запинаюсь я. – И даже если бы я знала… – Но меня прерывает шум позади меня. Мама и папа снова на крыльце, теперь почти споря с бабулей о деталях рейса. Судя по тому, как её взгляд снова обращается к нам, что-то подсказывает мне, что этот разговор был спланирован заранее.

Я тяжело выдыхаю и скрещиваю руки.

– Грег, бабуля тебя подослала? Я в порядке.

– Если бы ты и знала…? – говорит он.

– Что?

– Ты сказала: «Даже если бы я знала…»

– Это неважно! – Я вскидываю руки в воздух. – Мы заняты. Он уезжает в тур. Он покидает страну. – Боже, он будет так далеко. – Это было бы слишком сложно. Слишком рискованно. Я уже достаточно рисковала с известными музыкантами раньше.

Грег замолкает и моргает.

– Но Гриффин не Бо. Ты знаешь это.

Я знаю, но наши сложные отношения гораздо легче переживать, когда я могу вписать их в эту безопасную коробку.

Никаких музыкантов.

Никаких знаменитостей.

Легко.

Я очень хорошо умею притворяться. Я могу оставаться под объективом камеры с Берни Бёрдом и не думать ни о чём, кроме выступления.

Грег закусывает внутреннюю щёку, затем выдыхает. В этот момент он выглядит на свой возраст. У дяди Грега всегда есть седые пряди на висках и в бороде, но сейчас углубляются морщины у его глаз. Это напряжённые складки, которые я видела только ближе к его разводу. Этот взгляд изнеможения похож на далёкое воспоминание. Это период времени, о котором мы не говорим.

Я вздыхаю.

– Это сложно. Как когда хочешь съесть последний банан, но он перезрелый, и ты думаешь: «Сделать банановый хлеб?» Но ты не знаешь как, так что потом: «Ну, я трачу хороший банан?» – говорю я, отчаянно желая вернуть его улыбку. – Зачем идти на ненужный риск ради того, что, как я знаю, не сработает?

Его глаза поворачиваются ко мне.

– Серьёзно?

– Я имею в виду, скажи, что ты никогда не думал так.

Грег качает головой, катает камешек под ботинком.

– Знаешь что? Я бы рискнул всем снова. Чтобы снова потенциально попробовать банановый хлеб, я бы рискнул. – Он смотрит на меня. – Мой брак с твоей тётей Энди был тяжёлым. Взять её обратно после того, как она всё испортила, было риском. И ничего не вышло. Банановый хлеб, честно, был отвратительным. – Я смеюсь, и он пожимает плечами. – Но то, что ничего не вышло, не значит, что я жалею, что сделал это. Я бы рискнул снова и снова, потому что если бы это сработало, я бы любил её каждую секунду, пока она позволяла. Иногда риск не окупается, но не будь тем, кто сам себя списывает со счетов. – Затем он снова вздыхает и говорит: – Я собираюсь пригласить Дейзи на свидание, знаешь.

Я моргаю на него.

– Это здорово.

– Может, она откажет. Но кто знает? И это риск. И я буду продолжать рисковать, потому что жизнь ничего не стоит без риска. Я хочу продолжать печь банановый хлеб. А ты?

– Я иду на риск, – говорю я. – Я делаю это шоу.

– Это только половина риска. А любовь?

– Грег, ты сентиментальный.

– Я серьёзно, Бев.

Я качаю головой.

– Я не… тьфу. Вот. Лучший ответ, который у меня есть. Тьфу.

Потому что «тьфу» – единственное слово, которым можно описать, как сильно я скучаю по Гриффину. Я скучаю по этому мужчине с его грубой бородой и дикими волосами. Я скучаю по его смеху. Я скучаю по тому, как он держит свою дочь, будто без неё мир рухнет. Я люблю тот драгоценный поцелуй, который он дарит ей на лоб, прямо под чёлкой. Я люблю, как он может посмотреть на меня тем взглядом – с одной приподнятой бровью, будто знает, о чём я думаю, ещё до меня.

Мы с Гриффином Харви…

Мы…

Тьфу.

Стук ботинок по гравию заставляет меня поднять голову к дорожке.

Бабуля смотрит между нами.

– Ну, как у вас дела?

Грег смотрит на неё. Губы бабули опускаются.

– О, – говорит она.

– Вы двое, – я указываю пальцем между ними, – займитесь своими делами. Я собираюсь осуществить свою мечту, хорошо? Это план. А теперь обнимите меня, пока я вас не задушила.

Я раскрываю объятия, но бабуля склоняет голову набок.

– Тебе позволено иметь больше одной мечты, – говорит она. – Позволь себе больше одного счастливого конца, Бевви.

Мои руки падают по бокам.

– У меня может быть шоу. Чёрт, он уезжает в тур. Я имею в виду, ты проходила через это. Вы с дедушкой проводили так много времени врозь, пока он работал. Ты не жалеешь об этом?

– Нет, – говорит бабуля. Она не пропускает ни секунды. – Ни капли. Твоего дедушку стоило любить каждый день, даже в те дни, которые мы пропускали.

Это больно.

Каждый слог.

Я не знаю, что сказать.

Я снова выдавливаю слабую улыбку, потому что не уверена, что сейчас способна на более яркую. И без ответа я притягиваю бабулю в объятия.

Мамочка и папа подходят, и мы все прощаемся без единого слова о Гриффине, Аве или его туре. И в конце концов я обхожу машину, открываю пассажирскую дверь и закрываю её за собой. В тишине пустой машины я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

Чёрт.

Я отвезла Гриффина в аэропорт две недели назад, а машина всё ещё пахнет им.

Я ненавижу это.