Любовь ощущалась именно так (ЛП)

Текст добавлен: 13 октября 2026, 22:30

Текст книги "Любовь ощущалась именно так (ЛП)"

Автор книги: Джули Оливия

Жанры:

Эротика и секс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 37
Парень с пианино

Гриффин

Я застрял в студии, хотя знаю, что Беверли где-то в Лос-Анджелесе. Это уникальная пытка, потому что даже если бы она была в одном квартале, я не могу сделать ни хрена, чтобы увидеть её.

Сегодня день её презентации. Немногочисленные короткие сообщения говорят о том, чего она не говорит. Я получил размытое фото Берни Бёрда с подписью: «Время действовать».

Она сделала это.

Она закончила все сценарии.

Но нет никакой возможности, чтобы она не паниковала сегодня утром.

– Эй, Грифф? – голос царапает из динамика над нами. Сквозь широкое стекло, разделяющее пульт и студийную кабину, Джимми наклоняется над плечом скучающего звукорежиссёра. – Это немного…

– Напряжённо, – отвечает за него По. – Грифф, тебе нужно расслабиться, чувак.

Я слежу за его взглядом вниз, к своим пальцам.

Господи.

Я сжимаю гриф гитары так, будто это единственное, что удерживает меня на этой земле. Может, так и есть.

– Давай попробуем ещё раз, – говорит Дом из-за барабанной установки позади меня.

Интерком снова оживает. Джимми ворчит:

– Мы пробовали это двадцать шесть раз. Но конечно, почему бы и нет – двадцать семь?

Ройс берёт жёсткий аккорд на басу.

– Ещё один, – добавляет он.

Джимми снова не нажимает кнопку, поэтому мы не слышим его разочарованного стона, но он видимо рвёт на себе волосы.

Вторая неделя записи, и мы работаем над этой песней всё утро. Мой блокнот открыт на полу в беспорядке из закладок, вырванных клочков бумаги и нацарапанных строк. Песня доставляет нам проблемы, потому что композиция полностью неправильная. Записанные мной ноты не предназначены для гитар или барабанов. Они написаны для пианино. И спонтанный перевод оказался агрессивно напряжённым.

Дом встаёт из-за барабанов.

– Знаешь что? Мне не помешал бы перерыв. – Его палочки гремят, когда он кладёт их на малый барабан и направляется к двери кабины без разрешения.

За стеклом Джимми вскидывает руки в воздух с беззвучным криком, который я могу только представить как вой оборотня в полнолуние. Джимми снова вдавливает палец в кнопку интеркома.

– Конечно, ребята, – говорит он с приторной сладостью. – Отдохните пять минут.

Дом открывает дверь и выходит.

Я обмениваюсь взглядами с По и Ройсом.

Ройс откладывает бас с пожиманием плеч.

– Мы сделаем это, приятель, – говорит он.

– Однажды, – говорит По, снимая гитару и кладя её на подставку. Она слегка шатается, и он поправляет её. Один взгляд на моё напряжённое лицо заставляет его рассмеяться. – Шучу! Мы сделаем. Я верю в тебя.

Они верят в меня так же сильно, как в то, что земля плоская – на самом деле, насчёт По у меня есть сомнения, – но они ничего не скажут.

Дверь закрывается за По, и приглушённый белый шум, который остаётся, поглощает меня целиком. Я сижу на стуле с гитарой на колене, глядя в раскрытый блокнот на полу.

Тексты дразнят меня. Слова о тонких волосах и зелёных глазах. Улыбках и нежных смехах. Воспоминания о мягких перьях, развевающихся в моём лице, и блинчиках с сиропом под носом.

Чёрт, это не может меня сдерживать. Джимми и ребята рассчитывают, что я справлюсь. Технически у меня есть песни, они написаны и готовы. Они не такие, как я их представлял, но кому какое дело? Это не важно.

Дверь кабины снова открывается, и Дом заходит с кофе. Он садится на стул рядом со мной и протягивает мне чашку. Я беру её, хотя это уже третья. Привычка Беверли, должно быть, передалась и мне. Это её уникальный способ быть плохим влиянием. Это почти заставляет меня улыбнуться.

Дом вытягивает одну ногу, другую ставит на перекладину. Мы с Домом работаем вместе со времён Нэшвилла, и по тому, как он беспокойно ёрзает на стуле, я знаю, что сейчас он будет со мной серьёзен.

– Я в порядке, – говорю я, перебивая его, прежде чем он успевает спросить.

– Я собирался сказать, что ты выглядишь как дерьмо, на самом деле. – Это хрипло, рокочет в его горле, будто дым от когда-то выкуренных сигарет всё ещё остаётся его частью.

Я провожу ладонью по бороде. Я не подстригал её несколько дней.

– Я просто немного не в себе.

– Мы заметили.

– Отлично. Спасибо.

– Так. Что происходит?

Раздаётся стук в стекло. Я поднимаю глаза и вижу, как По подбрасывает Аву на бедре. Она машет мне. Я машу в ответ, пока она прижимается лицом к стеклу, оставляя полосы слюны. По заливается смехом в тот же момент, когда звукорежиссёр напрягается в кресле.

– Гриффин, – говорит Дом, возвращая меня. – Поговори со мной.

– Чувак, я не могу думать ни о чём, кроме Авы, сейчас.

Мне нужно заботиться об этой девочке. Теперь она на виду у публики. Этот медийный поезд мчится по рельсам без конца. Она должна быть со мной и хорошо проводить время – а не беспокоиться о мире. Это моя ноша. И создание надёжной музыки – это то, что поможет нам пройти через это. Гастроли с ней, попытки каждый день заставлять её смеяться – вот что будет поддерживать нас.

– Я возвращаюсь к чему-то нормальному, – говорю я. – К обычному.

– К обычному, – эхом повторяет Дом.

Я рычу в знак согласия. Но обычное, признаться, теперь кажется чем-то другим. Обычное – это пальто и снег. Одеяла и мультфильмы. Слишком много кофе и бесконечные блинчики. Я пытался приготовить их для нас, но они не такие вкусные, как у Ларков. Даже По не может освоить рецепт. Ава стала разборчивой. Она морщит нос и отодвигает тарелку, будто она какой-то знаток блинчиков.

– Обычное, – повторяю я. – Музыка. Запись. Гастроли. Вот и всё.

Он устраивается в кресле и пожимает плечами.

– Ну, у тебя не получится. Не теперь. Не после того, как люди узнали об Аве.

– Да, – говорю я на выдохе. – Я знаю. – Я откладываю гитару в сторону, встаю и начинаю расхаживать неизвестно куда.

– Она в центре внимания, и теперь всегда будет, – говорю я. – Я возьму её в туры, и, надеюсь, это достаточно нормально. Надеюсь, она вырастет с некоторым подобием того, чего Робин хотела для неё, но… Боже, кто знает?

– Ну, Ава, кажется, со всем справляется, – говорит Дом.

– Робин не хотела, чтобы Ава жила так, – признаюсь я.

– Она живёт так. И так будет теперь.

Робин хотела одного. Одного.

Я проглатываю напряжение в челюсти.

– Иногда я задаюсь вопросом, получится ли у меня когда-нибудь быть хорошим отцом.

– Не получится.

Я резко поворачиваюсь к нему, но Дом улыбается.

– Это нелегко, – говорит он. – Никогда не будет именно так, как ты представляешь. Мы обещали, что не будем спортивной семьёй, но моя дочь захотела софтбол, так что теперь весной наш дом пахнет влажными носками. Она всё ещё учится стирать своё бельё – тоже то, что мы сказали, она будет делать сама, – но мы делаем это за неё, потому что она занята. Моя младшая ложится слишком поздно, хотя мы установили время отхода ко сну, и не дай бог заговорить об этих экранах.

Это, наверное, самый длинный монолог Дома о своей семье, который я когда-либо слышал. Это заставляет уголок моего рта подёргиваться.

– Тебе стоит говорить о них больше, Дом.

– Ты её отец, – продолжает он. – Ты не идеален. Ты никогда не будешь идеальным. Но ты выбираешь, что будет сейчас и как ты реагируешь на дерьмо, которое случится дальше. Ты выбираешь жизнь, которая подходит вам обоим. Мне нравилась Робин. Она была хорошей женщиной и хорошей матерью. Но ты не можешь жить своей жизнью, надеясь воспитать ребёнка так, как она бы хотела, потому что ты не она. Так жизнь не работает. Будь честен с собой: неужели скрывать Аву когда-нибудь сработало бы в долгосрочной перспективе?

Эта тревога скручивает моё нутро сильнее, чем когда я смотрю через край смотровой площадки Элк-Гроув.

Он прав.

Я ненавижу, что он прав.

Мы должны были перейти этот мост в какой-то момент, даже если бы Робин была здесь. Мы не могли прятать Аву вечно.

Я поднимаю взгляд к стеклянному окну, глядя, как она хихикает с По, пока он беззвучно напевает ей песню. Ройс отбивает ногой ритм в такт. Хотя я не слышу их с этой стороны стекла, я вижу, как смех взрывается из неё.

Может, это и есть счастье, которое ей нужно.

Открытая жизнь с отцом. Не взаперти в доме. Я не могу вечно прятать её, и даже если бы мог, подумала бы она, что она позорный секрет? Ава – что угодно, только не позор.

Я смотрю на свой блокнот на полу.

Тексты. Ноты, предназначенные для пианино.

Мне не стыдно ни за что.

Я подхожу к пианино, проводя языком по зубам. Я нажимаю клавишу. Она звонкая и чистая, как я представлял, когда писал её. Я снова нажимаю клавишу, затем добавляю другую. Я опускаю обе руки с дёргающимися пальцами, которые находят свои ноты, как мышечная память. Всё течёт легко, как и должно.

Интерком оживает с шумом, и я слышу голос Джимми:

– Что, э-э, ты делаешь, Грифф?

Я бросаю взгляд на окно. Лицо Джимми непроницаемо. Но за ним у По и Ройса любопытные лица. Не разочарованные. Заинтересованные.

Я снова нажимаю клавиши. Следующие ноты звучат правильно. Аккорды отражают магию текстов. Магию Беверли Ларк.

Интерком трещит.

– Мне это нравится, чувак, – говорит По.

– Это хорошо, – говорит Дом позади меня.

Я отдёргиваю руки.

– Это не то, чем я известен, – бормочу я.

Дом фыркает.

– Кому какое дело? Мы просто хотим играть хорошую музыку, разве нет?

– Это не я.

– Это ты. Перестань жить прошлым. Пришло время двигаться дальше.

Раздаётся стук в стекло студийной кабины. Я поворачиваюсь на банкетке пианино и вижу Аву, которая подаётся вперёд в руках По. Я не слышу её, но отчётливо вижу, как её губы произносят слова: «Папа, играй!»

Моя улыбка дёргается в уголке.

Я хочу быть тем мужчиной, в которого она верит. Я хочу играть песни, которые заставят её танцевать, и нажимать клавиши, которые заставят её улыбаться.

Джимми тянется через звукорежиссёра и нажимает большим пальцем кнопку интеркома.

– Парень с гитарой, Гриффин. Давай придерживаться плана.

Но как раз перед тем, как он убирает палец, я слышу хвост Авиного:

– Е!

Песня про Е.

Это не практично.

Как и пианино.

Но Аву, кажется, это никогда не волнует, пока я играю для неё.

– Я тот, кем хочу быть, Джимми, – говорю я, протягивая руку, чтобы снова нажать клавиши. – Тот, кем она хочет, чтобы я был. Может, я парень с гитарой. Может, я парень с пианино. И знаешь что? Если это хорошо, людям понравится, независимо от того, на каком чёртовом инструменте я играю. Джимми, я люблю тебя как брата, но отойди на секунду и дай мне поработать.

И я делаю это. Я нажимаю клавиши, и Дом протягивает мне блокнот, и один за другим мои коллеги возвращаются в студию и находят подходящие ритмы. Песня превращается во что-то другое, но во что-то гораздо лучшее, чем я представлял. Определённо лучшее, чем то, что мы играли до перерыва.

Вот кто я есть.

«Ты не особенный, Харв, – сказала однажды Робин. – Ты просто много работаешь. Но это лучше, я думаю».

Я мужчина, который усердно работает, чтобы создавать ту музыку, которую хочет. Я всегда вкладываю всё, что у меня есть, в свою жизнь. Я хороший пример для своей дочери, даже если это не тихая жизнь. Потому что это не мы. И я не идеален. Я просто тот, кто я есть.

Я мужчина, на которого Ава может положиться. Отец, который пытается. Который меняет курс, когда становится трудно. Который любит её, пока мы терпим. И когда ноты падают из моих пальцев, когда тексты проникают в мой мозг, я знаю, что в конечном счёте я также мужчина Беверли.

Беверли – самый целеустремлённый человек из всех, кого я знаю. Она из тех женщин, которые создают невозможную презентацию меньше чем за два месяца. Которая терпит, несмотря на тревогу и недосып. У неё есть мечты, которые намного больше нас обоих, и я бы не хотел иначе, потому что именно это делает Беверли не просто хорошей в своём деле, а лучшей.

Рок-звезда Гриффин Харви – парень с пианино. Парень с гитарой. Парень, который пишет детские песни. И кто бы ещё я ни захотел быть. Я из тех мужчин, которые поддерживают мечты своей женщины, даже если это значит, что я не всегда буду рядом.

Я замираю пальцами над клавишами.

– Эй, Джимми? – спрашиваю я.

Мёртвый шум интеркома оживает, и через мгновение Джимми спрашивает:

– Да, Сатана?

– Достань мне номер Финча.

Глава 38
Особая связь

Беверли

Я стою снаружи конференц-зала «Коннекшн» с Берни Бёрдом на руке. Он понятия не имеет, что происходит. Счастливчик. Он совершенно неподвижен и сосредоточен, уставившись в потолок.

«Очередной день на руке у светловолосой девушки! Уи!»

Вот о чём он думает, бьюсь об заклад.

Ставки выше, приятель. Соберись.

Я расхаживаю по холлу. Здесь никого нет, кроме меня и Финча. Даже секретарша Патриция в конференц-зале – наверное, чтобы сбежать от моей нервной болтовни, – поэтому я позволяю себе ходить от одного участка ковра к другому, обязательно переступая через волнистые узоры. Не знаю, может, они приносят неудачу или что-то в этом роде.

– Мы справимся, Бев, – говорит Финч.

– Мм? Ага. Ага.

Финч несёт три папки для трёх руководителей, заполненные тремя идентичными копиями заметок, сценариев и описаний персонажей. Если мы сможем провести эту презентацию, они подпишут с нами контракт как минимум на один сезон на их платформе. А если мы провалимся, они схватят меня за шиворот и вышвырнут. Я даже сделаю это за них.

Да, вы правы, мистер Руководитель. Это были действительно ужасные идеи. Нет, пожалуйста, позвольте мне. Я открою окно и сама выйду, спасибо.

– Эй, – окликает Финч, вырывая меня из спирали. Или хотя бы приостанавливая её. – Они хотят это шоу. Они просили эту презентацию у тебя.

– М-м-м, – только и могу я пискнуть.

Он прав, однако. Это не холодная презентация. Я просто показываю им, что могу создать, и это не сложно, правда? Я занимаюсь этим годами. Кукловождение у меня в крови.

Но я не Альберт Стерлинг. Мы делали презентацию для «Коннекшн» много лет назад, и они отказались от шоу.

– Бьюсь об заклад, дедушка никогда так не нервничал, – бормочу я.

Финч смеётся.

– Он был развалиной всё время.

– Нет, не был.

– Бевви. – Финч ждёт, пока я встречусь с ним взглядом. – Он был. Всегда. Ты больше похожа на него, чем думаешь.

Я сглатываю.

– Не знаю, это меня успокаивает или тревожит.

– Просто старайся не думать о том, чтобы выпасть из окна в этот раз, – говорит он. – Я знаю, что дефенестрация – твой любимый способ, Беверли Элис Ларк.

Я улыбаюсь, но когда Финч поворачивается обратно к конференц-залу, я клянусь, что вижу, как его рука дрожит над папками.

Я отпиваю из чашки с тёплым кофе, прижимая Берни ближе к груди другой рукой.

Я готова, не так ли? Я репетировала, писала, перерепетировала, переписывала и пережила все кошмары о каждом возможном исходе. Я даже поставила телефон на запись прошлой ночью и репетировала перед камерой. Просто чтобы убедиться.

Надеть Берни Бёрда – всё равно что надеть вторую кожу. Я справлюсь. Я делала это годами.

Двери конференц-зала приоткрываются, и секретарша выходит.

– Мы готовы принять вас.

Я делаю глубокий вдох, затем выдыхаю с нервным «Спасибо, Патриция», проходя мимо неё и под высокий двойной дверной проём. Финч похлопывает меня по плечу и следует за мной внутрь. Он не убирает руку, будто убеждается, что я не сбегу. Я бы не смогла, даже если бы захотела.

Комната больше, чем я помню по нашей последней презентации. Я не припоминаю, чтобы у нас было так много пространства вокруг длинного стола заседаний. Зачем вообще нужен стол такого размера? Тем более что, после того как Патриция закрывает за собой дверь, нас здесь только пятеро: я, Финч и трое руководителей на противоположном конце стола.

Я ставлю кофе и прохожу через комнату с Финчем. Логотип «Коннекшн» над головами руководителей – гладкий и идеальный, с яркими основными цветами – дразнит меня, но я игнорирую его тактику запугивания. Не в этот раз.

Пройдя, словно полумарафон, по залу заседаний, я наконец добираюсь до их стороны стола. Я надеваю Берни на одну руку и засовываю руку в его клюв. Затем я засовываю и противоположную руку в него и плотно вставляю пальцы в его лапу. Я дрожу, но мягкие перья, щекочущие подбородок, напоминают мне, кто я. Я не Беверли Ларк. Я Берни Бёрд.

Я выпрямляю спину и протягиваю пернатую лапу Берни одной из женщин в хорошо сидящем костюме. Брови руководительницы взлетают к макушке, и она сдавленно смеётся.

– Как приятно вас видеть, – скрипит Берни. Все трое в костюмах смеются в унисон, пожимая руку Берни одного за другим. Я продолжаю светскую беседу от лица Берни, комментируя их наряды и то, как «мои перья тоже сшиты на заказ, знаете ли!» Особенно громкий смех я вызываю, когда Берни говорит: – Движение было ужасным. Даже не начинайте.

– Как обстоят дела с движением у птиц? – спросила женщина с ухмылкой.

– Птицы отказываются пользоваться полосой для совместных поездок. Вы даже не представляете! Фраза «одним выстрелом убить двух зайцев» разрушила наше общество. Мы живём в постоянном страхе. Это нелепо.

К тому времени, как мы с Финчем садимся на свои места в конце стола, все трое руководителей сияют и уже листают портфолио с предложениями. Мы с Финчем обмениваемся обнадёживающими улыбками.

Я отстёгиваю правую руку Берни от его живота, чтобы Финч мог просунуть свою руку в мешковатую правую лапу Берни. Сегодня Финч – мой ассистент-кукловод. Забавно – когда Финч сидит так близко, это похоже на старые времена. Наши выступления всегда были такими лёгкими до закрытия мастерской. Лучшие времена. Радостные времена.

Финч – профессионал, идеальная правая рука.

Но если я честна с собой, я скучаю по тому хаотичному способу, которым Гриффин управлял Берни.

Он был ужасен.

Но он был милым.

Гриффин никогда не смог бы профессионально управлять куклой. Конечно, нет. Но вся эта неуклюжесть, то, что синхронизация движений была для него чуждым понятием, заставляли меня смеяться так, как я не смеялась годами. Мне нравилась радость на его лице. Гриффину всегда было весело играть со мной в притворство. Готов поспорить, ему было бы весело, если бы он был здесь.

Дверь внезапно распахивается.

Все три пары глаз за столом устремляются к двери позади меня.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, и у меня перехватывает дыхание.

В открытых двойных дверях, с гитарой за спиной и тяжело дышащей грудью, стоит Гриффин Харви.

– Простите, что опоздал, – выдавливает он.

Один из мужчин за столом моргает.

– Гриффин Харви?

– Да. Привет. Извините. Я перепутал адреса.

– Мы не знали, что вы тоже участвуете в презентации, – говорит один из других руководителей, но слова звучат приглушённо и далёко. Мой рот открыт. Мой разум плывёт. Я погружаюсь глубже в кресло, и мир, кажется, булькает под водой.

Гриффин перекидывает гитару на грудь. Он садится на место рядом со мной и перебирает несколько знакомых нот.

Трое руководителей пристально смотрят на него, и контраст между Гриффином Харви и руководителями почти заставляет меня смеяться. Они такие аккуратные, а Гриффин – сплошной беспорядок. Дикие волосы, незавязанные ботинки и мятую чёрную рубашку с двумя массивными татуированными руками, торчащими из плотных рукавов, облегающих бицепсы. У него фиолетовые круги под глазами, будто он не спал несколько дней. Он пахнет своей обычной идеальной кожей, но с примесью пота.

Он бежал сюда?

Гриффин прочищает горло.

– Я здесь только для того, чтобы помочь, если понадобится.

Женщина постукивает по портфолио.

– И вы понадобитесь, потому что…?

– Он написал музыку, – выпаливаю я.

– И я готов исполнить наши песни, – говорит Гриффин.

Наши.

Я смотрю на него в тот же момент, когда его глаза поворачиваются ко мне, и о, его улыбка. Та неуловимая улыбка. Нервы пронзают позвоночник до ступней и пальцев ног. Его улыбка слишком сильна. Её недостаточно. Я хочу больше его.

Руководители перешёптываются, листая буклеты, будто ища это новое дополнение в повестке.

Я наклоняюсь ближе к Гриффину.

– Как ты…

– Я не знал, что это так рано, – бормочет он. – Мне пришлось спешить. Мне так жаль.

– Но зачем…? Тебе не нужно было.

– Да, нужно. Мы никогда не записали твою музыку.

Уголки его губ приподнимаются выше, образуя маленькие морщинки у карих глаз, и через секунду я снова тону в них. Идеальный лесной цвет, который пленил меня, когда он смеялся за ужином. Когда он сажал Аву на бедро. Те же карие глаза, которые смотрели на меня снизу вверх, когда мы были в постели. Когда он сказал, что он мой, на выдохе.

С другой стороны Финч бормочет: – Рад видеть тебя, Гриффин.

– Рад быть здесь, – говорит он. – Готов, когда вы двое готовы. – Затем он наклоняется ближе и шепчет: – Ты справишься, хорошо?

– Хорошо, – выдыхаю я.

Я тебе верю.

Внезапно все нервы, дрожавшие внутри Берни Бёрда, оседают в моей груди, испаряясь, тая под взглядом Гриффина.

Кто-то прочищает горло на противоположной стороне стола.

– Ну что ж. Может, расскажете нам немного о «Птицах на районе», мисс Ларк?

Я моргаю, возвращаясь в реальность, проглатываю нервы и улыбаюсь.

Затем я говорю. И в течение следующего часа я представляю каждую идею, которую записала за последние два месяца. Я погружаюсь в исследования в области образования, этапы развития детей и всех персонажей – возвращающихся и новых, – которые будут представлять потребности каждого ребёнка. Я позволяю Берни представить часть презентации, что мгновенно вызывает у них улыбки. Финч – идеальная правая рука, жестикулируя в такт моим интонациям. Он будто читает мои мысли, прежде чем я закончу планировать движение.

И затем есть Гриффин.

Он играет нашу песню про Е, и она смешнее, чем когда-либо. Берни Бёрд вступает со словами, которые абсолютно не начинаются на Е, но звучат достаточно близко, и это абсолютно, восхитительно, идеально бесшовно. Гриффин драматически перестаёт играть, когда Берни становится настойчивым, и начинает снова, когда тот становится добрее. Это то, что мы написали раньше, но также и импровизация, которая даётся Гриффину так легко. Берни и Гриффин – дуэт, который кажется созданным друг для друга.

И внезапно это чувствуется уже не как Берни и Гриффин, а как мы.

Мы разговариваем.

Мы играем.

Мы смеёмся.

И комната путешествует в наше воображение вместе с нами.

Комната снова чувствуется как зима и одеяла. Как семейные ужины, клубничные торты Грега, смех Авы и облачка холодного воздуха. Это чувствуется как я в слишком шикарном платье и он в бледно-голубом костюме. Это смех и подколы, и его напевный голос, поющий красивые ноты, слишком профессиональные для нашего дурацкого шоу. Но это идеально. Всё это идеально.

К тому времени, как мы заканчиваем, все на противоположной стороне стола смеются так сильно, что вытирают слёзы с глаз. Ладонь Гриффина ложится на корпус гитары с той ноткой удовлетворения на лице. Тип, где белые зубы видны на половину рта, и радость человека, который тайно это любит.

Я люблю, что он это любит.

Я люблю каждую частицу Гриффина, которую он не показывает другим – Гриффина за закрытыми дверями, который теперь гладит внешнюю сторону левой руки Берни – моей левой руки – своим мизинцем. У меня нет ловкости, чтобы погладить в ответ. У Берни всего три пальца, в конце концов. Но я смотрю на Гриффина, и его глаза впиваются в мои, и комната кажется такой тихой, будто здесь только мы. Только мы в квартире снова. Только мы, обнимающиеся на раскладном диване в гостиной.

Я вздрагиваю, когда все трое руководителей встают в унисон, как три головы Цербера. Финч убирает руку из Берни, и мы трое – Финч, Гриффин и я – тоже встаём.

Пожимаются руки, обмениваются любезностями о дне, погоде или текущих программах «Коннекшн». Это светская беседа, которая кажется такой далёкой, потому что я слишком занята тем, что парю в облаках, купаясь в солнечном свете.

Мы сделали это.

И это было идеально.

Руководительница пожимает руку Финча.

– Рада снова вас видеть.

– Взаимно.

Я аккуратно кладу Берни на сгиб руки. Я смотрю на Гриффина. Он уже смотрит на меня в ответ.

Мы сделали это.

Мы.

– О, как там пенсия? – спрашивает кто-то.

– Очевидно, не очень хорошо, – шутит Финч, указывая на меня. – Рад вернуться к работе. Надеюсь. – Я улыбаюсь, но затем они шутят о том, не пытался ли он наслаждаться вечером бинго, и, может, он просто неправильно уходит на пенсию.

Я смеюсь, но Гриффин выглядит беспокойно рядом со мной. Он бросает взгляд через плечо, беззвучно говоря: «Мне пора».

Все идеально пушистые облака исчезают.

Он уходит.

– О, – только и выдыхаю я.

Когда я увижу его снова?

Финч толкает меня локтем.

– Ты не говорила, что хочешь проводить Гриффина?

Я моргаю.

– Да. Э-э…

Он записывается каждый день.

Он скоро уезжает в тур.

Он покидает страну.

Я в оцепенении киваю, благодарю руководителей – «Гриффин уходит; Гриффин уходит» – и говорю, что вернусь через минуту.

Их последующий разговор влетает в одно ухо и вылетает из другого, пока я собираю бумаги и зажимаю их под мышкой. Гриффин перекидывает гитару на спину. Когда мы переступаем порог, кондиционированный холод бьёт нас, посылая мурашки по шее. Патриция машет из-за стойки секретаря, и я пытаюсь помахать в ответ, но едва могу поднять руку.

Мы с Гриффином идём по короткому коридору, пока не добираемся до лифтов. Он так близко, но всё ещё слишком далеко. Моя рука тянется, но я останавливаюсь, не коснувшись его.

– Спасибо, – шепчу я, глядя на Патрицию. Она, кажется, не подслушивает, но кто знает? – Почему ты не сказал мне, что придёшь?

– Я не хотел тебя напрягать.

– Откуда ты узнал, когда встреча?

– Джимми позвонил Финчу.

– Он не сказал мне.

– Наверное, не хотел тебя напрягать, – повторяет он с улыбкой. – К тому же, я не должен приписывать себе слишком много альтруизма. Это было немного эгоистично с моей стороны.

Он нажимает кнопку вызова лифта.

Он уходит. Он уходит.

– Почему? – спрашиваю я.

Он дарит мне красивую кривую улыбку.

– Я не хотел пропустить момент, когда ты поразишь всех.

Моё лицо заливается румянцем. Смех вырывается из меня.

– Ой, да ладно…

– Ты была идеальна. – Он наклоняется, касаясь губами моего уха, и шепчет: – Ты была права. Ты создана для этого. Это твоё предназначение.

Моё сердце колотится, но улыбка исчезает, когда панель над дверями лифта показывает, что кабина медленно приближается к нашему этажу.

Презентация прошла блестяще, но почему это не чувствуется так хорошо, как должно?

Мои ноги чешутся подойти к нему ближе. Я хочу обхватить руками его шею, чтобы его ладони обвили мою талию. Я хочу его тепла. Я хочу его. Он в Лос-Анджелесе уже больше двух недель. Я хочу знать, чем он занимался. Я хочу услышать каждую деталь. Как Ава? Как ребята? Джимми уже убил их в студии?

Лифт издаёт звуковой сигнал, и двери открываются.

Нет. Слишком рано.

Моё сердце колотится из груди.

Но что мне сказать? Я возвращаюсь в Элк-Гроув. Он теперь в Лос-Анджелесе. Он уезжает в тур. Куда мы идём дальше?

Моё тело чувствует себя разорванным по швам, когда он заходит в лифт.

Нет.

Не уходи.

Но эгоистично просить его остаться.

У него есть его жизнь, и у меня есть моя. Он достигает своих мечт, а я надеюсь на свои. У него есть Ава. Группа. Карьера.

Давай сбежим вместе, Гриффин.

Он сжимает ремень гитары, перекинутой через широкую грудь. Его костяшки белеют.

– У тебя всё получится, – говорит он с улыбкой. – Удачи.

Дверь начинает закрываться, но моё сердце спиралью улетает в горло. Я резко выставляю руку, чтобы остановить дверь лифта. Датчики регистрируют мою ладонь и раздвигают двери обратно.

– Не поздновато ли для «удачи»? – дразню я.

– Я не имел в виду презентацию, – говорит он. – Я имел в виду шоу.

– Я даже не знаю, получила ли я его.

– Они были бы никудышными специалистами, если бы ты не получила.

Мы обмениваемся почти незаметной улыбкой. Она длится вечность и в то же время недостаточно долго.

Дверь снова начинает закрываться, но я снова останавливаю её рукой. Он приподнимает одну дразнящую бровь.

– Прости, это странная привычка, – говорю я.

– Что?

– Моя рука. Она постоянно открывает дверь. Глупая штука, – шучу я.

Он усмехается. И это красиво, и чудесно, и глубоко в груди. Это всё для меня. Он всё для меня.

Я люблю тебя.

Слова падают.

Свистят по небу моей души.

Взрываются.

Разбивают моё сердце вдребезги.

Мой рот открывается.

– Я…

Я люблю тебя.

Дверь снова пытается закрыться. Паника охватывает меня. Я выставляю руку, и двери снова раздвигаются.

– Видишь? Плохая привычка, – шучу я, но я задыхаюсь.

Я люблю тебя.

Может, мы могли бы сделать это. Может, Европа не так далеко от Калифорнии или Элк-Гроув. Может, наши карьеры не имеют значения.

Он усмехается, и я знаю, что ошибаюсь.

Наши карьеры слишком важны.

– Я… – Я облизываю сухие губы. Я люблю тебя. – Надеюсь, тебе будет весело в туре.

– И тебе весело с твоим шоу.

Я люблю тебя.

– Я буду скучать по тебе, – выпаливаю я.

И внезапно… я не знаю, чего ожидаю. Может, улыбки. Смеха. Этих морщинок у глаз. Вместо этого его лицо вытягивается.

– Я тоже буду скучать по тебе, Би, – тихо говорит он.

И, боже, может, я испортила этот момент. Мы смеялись, а я стала слишком серьёзной. Я чувствовала слишком много. Может, он мог понять, что я хотела сказать. Может, это было написано на моём лице всё это время.

Двери снова начинают закрываться, но затем его рука вылетает раньше моей.

Его слабая улыбка выглядывает из-под бороды.

– Похоже, у моей руки та же проблема, – говорит он.

Крылья в моём сердце бьются так бешено, что кажется, я могу летать.

– Это заразно.

И маленькая часть меня шепчет: «Может, ничего, кроме нас, не имеет значения».

Он смеётся так тихо, что это выходит как выдох.

– Беверли… мы… – Его улыбка исчезает. Морщины между бровями углубляются. – Нам стоит немного притормозить.

– Притормозить…

Но слова теряются. Мне кажется, моё периферическое зрение сужается.

Крах.

Бум.