Текст книги "Любовь ощущалась именно так (ЛП)"

Автор книги: Джули Оливия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

Глава 42
Какого чёрта

Беверли

Какого.

Чёрта.

Я цокаю по брусчатке подъездной дорожки, мимо топиарной птицы в центре кругового разворота Финча, к тонированной машине, которая теперь въезжает за ворота и паркуется на подъездной дорожке Финча.

Задняя дверь открывается, и из неё выходит Бо.

И, честно? Всё, что на нём надето, кажется неправильным. Вельветовые брюки. Профессорский пиджак. Очки в тонкой оправе, которые, я знаю, ему не нужны по рецепту. Всё это так неправильно.

Бо засовывает руки в карманы и откидывается на каблуки своих брогов.

– Привет, Бев.

Мой мозг не может это обработать. Мои пальцы теребят кружево на рукаве, и это единственное, что кажется реальным сейчас.

– Что ты здесь делаешь? – вырывается из меня, быстро сопровождаемое: – Откуда ты знаешь, где я живу?

– Думаешь, у меня нет связей? – Он усмехается, но это не мило, и не умно, и я не понимаю, что тут смешного.

Мой желудок скручивается, а сердце бьётся в ускоренном темпе. Мне нужно быть где-то ещё. У меня есть очень конкретное место, куда нужно попасть.

Он вздыхает, цокает языком и смотрит в сторону.

– Я хочу поговорить.

– Поговорить, – эхом повторяю я. – Ты хочешь поговорить. – Место проведения. Мне нужно быть на месте проведения. – Бо, у меня нет времени на это. Я уезжаю, чтобы…

– …пойти на концерт Гриффина?

Я замираю, моргая на него.

– Да.

Он склоняет голову набок.

– Догадался. – Его взгляд скользит по моему наряду – от кружевных рукавов до щиколоток. – Мне нравится твоё платье.

– Тебе никогда не нравилось, как я одеваюсь.

– Но это красиво. – Он протягивает руку и проводит одним пальцем по кружеву.

Я отшатываюсь.

– Что ты делаешь? Зачем ты здесь?

– Догадался. Знаешь, я – он пинает случайный камешек – я слушал его альбом сегодня. – Я прищуриваюсь, заставляя его продолжать без ответа. – Много всего про птиц, да?

– Может, он просто любит птиц, – говорю я с каменным лицом.

Он опускает подбородок.

– Или он любит девушку, которая сделала шоу про птиц.

Я не знаю, что сказать. Я стою здесь, солнце садится, отбрасывая длинные жуткие тени на брусчатку подъездной дорожки, и всё моё время тратится на человека напротив.

– Мне пора.

Бо делает быстрый шаг ближе.

– Подожди. – Он тянется к моей руке, и я чувствую себя в каком-то сне – в кошмаре. В ту долю секунды, когда его пальцы касаются моих, я отшатываюсь от шипящей искры. Это тот тип искры, который получаешь от статического электричества на одежде. Раздражающий.

– Я был неправ, – говорит он.

– В чём неправ? – рявкаю я. Я чувствую, как моя грудь вздымается и опускается, пытаясь справиться с нервами, поднимающимися по рукам.

Он вздыхает, позволяя ладоням упасть по бокам. Он дарит мне полуулыбку, жалостливую улыбку, улыбку «ты сейчас наивна». Я не даю ему удовлетворения переспросить.

– Насчёт нашего разрыва, – говорит он. – Насчёт того, что не видел, что имел, когда имел.

Слова бьют меня, как тонна кирпичей. Меня почти сбивает с ног, я ловлю равновесие, пошатываясь назад. И когда они опускаются на мою грудь, чувство пузырится, как лава, вскипая и проникая в грудь и по позвоночнику.

Он выглядит страдающим.

– Я люблю тебя, Бев.

Я закрываю глаза, качая головой и сжимая зубы. Эти три слова ничего не значат. Они не звучат как напевные песни и нежное пианино. Они эгоистичны.

– Нет, – говорю я. – Не делай этого. Не говори этого.

– Но я серьёзно, – возражает он.

У меня болит грудь. Пространство за глазами жжёт, и грудь вздымается.

– Нет, не серьёзно.

Он фыркает.

– Ты собираешься посмотреть на меня и сказать это?

– Да. Да, скажу, – говорю я, открывая глаза и сверля его взглядом. – Скажу.

Он вздыхает, поворачивая голову на шее.

– Что случилось в Элк-Гроув? А, Бев? Ты много времени проводила с ним? Это «изменило тебя как личность»? – Я не знаю, зачем ему нужны были кавычки вокруг последней фразы, потому что он прав. Это изменило.

Затем он улыбается, и это кажется странно зловещим.

– Или это его дочь тебя зацепила?

Внезапно я понимаю, что гнев, который я чувствовала раньше, ничто по сравнению с огнём, который я чувствую сейчас.

Я тычу в него пальцем.

– Не смей упоминать Аву. Откуда ты вообще о ней знал?

Он шмыгает носом.

– Я случайно услышал его разговор на «Грэмми». Тейлор связалась со мной после.

Я качаю головой.

– Тейлор? И ты просто… позволил этому случиться? Ты мог сказать ей не публиковать их. Ты мог отрицать это.

– Но это было правдой.

– О, пошёл ты, – огрызаюсь я. – Какое тебе дело до правды?

– Я говорю тебе правду сейчас, разве нет?

– Ну, молодец. Так рада, что ты обрёл совесть. – Сарказм сочится из меня, и я не могу остановить его. Я не хочу.

– Беверли…

– Нет. Знаешь что? Пошёл ты. – Моё дыхание учащается, и я сглатываю. – Да. Пошёл ты. За то, что никогда не защищал меня. Пошёл ты за то, что бросил меня, когда все твои фанаты набросились на меня. Пошёл ты за измену. Я имею в виду, как ты смеешь приходить сюда сейчас? Когда знаешь, что кто-то другой испытывает ко мне чувства. Когда кто-то другой, возможно, действительно сделает меня счастливой.

– Мы оба знаем, что я единственная причина, по которой ты вообще встречаешься с Гриффином. Это всё напоказ.

– Может, так и было. Но знаешь что? Спасибо.

– Что?

– Я сказала спасибо. Ты подарил мне Гриффина. Он лучший подарок, который ты мне когда-либо делал.

Он вскидывает руки в воздух со смехом.

– Вау. Я даже не знаю, зачем я вообще сюда приехал. Ты настолько оторвана от реальности, что…

– Твоё эго не может вынести, что кто-то ещё может действительно хотеть меня.

– Да ладно…

– Ты не любишь меня. И я не думаю, что я тебе вообще нравлюсь. Но Гриффин любит меня за меня. Просто за то, что я – это я. Он написал – я смеюсь, и это определённо безумно, но, приятель, я чувствую себя безумной, – он написал музыку для моего шоу. Для моего глупого маленького шоу, которое ты терпеть не мог. Я потратила столько лет – столько времени – на кого-то, кто даже не любит меня.

– Беверли.

– Знаешь что? Я не закончила. Ты изменил мне как раз тогда, когда «Флок Воркшоп» потерял финансирование. Ты знал, что мне было тяжело, и ты всё равно ушёл. – Я начинаю считать каждый пункт на пальцах. – Ты никогда не уважал мою карьеру. Ты никогда не уважал мою семью – даже моего дедушку. Ты даже не разговаривал со мной, когда был в туре. И я каким-то образом считала это нормальным.

– Бев…

– Если бы не Гриффин, «Птиц на районе» сейчас бы не существовало. И я бы не поняла, каково это – быть любимой просто за то, что ты – это ты. Он написал альбом для меня, Бо. А что сделал ты?

И в этот момент до меня доходит, что не каждый музыкант похож на Бо. Потому что есть музыканты, которые действительно разговаривают с тобой, пока они в туре. Есть музыканты, которые берут тебя на церемонии награждения, потому что гордятся быть рядом с тобой. Есть музыканты, которые посвящают тебе целые альбомы.

Дверь открывается и закрывается позади меня. Кеды Роба ступают по земле длинными шагами, прежде чем он появляется рядом со мной.

– Нам пора.

Бо вздыхает, поднимая пренебрежительную руку.

– Роб, мы ещё говорим. Так что если ты можешь просто…

Роб опускает ладонь.

– Хватит, чувак. Отвали.

Моя голова дёргается назад, и впервые я вижу Роба не как ребёнка, а как взрослого, возвышающегося надо мной и Бо со сжатыми кулаками и напряжённой челюстью.

Бо смотрит на меня. Мои глаза щиплет, но я не позволяю ни одной слезе упасть.

– Я заблокировала тебя не просто так, – говорю я. – Никогда больше не говори со мной.

Мы с Робом разворачиваемся и идём к работающей машине Финча. Водительское окно опускается, и Финч выглядывает.

– Можешь отогнать свою машину, Бо? Мне нужно закрыть ворота, и я не хочу, чтобы ты здесь оставался. Спасибо!

Нахмурившись, Бо разворачивается на каблуках и идёт обратно к своей тонированной машине. Дверь захлопывается с громким стуком, от которого трескается часть стекла. И после того, как водитель Бо выезжает с подъездной дорожки и уезжает, мы наконец отправляемся.

Когда мы вливаемся в бесконечные лос-анджелесские пробки, я сижу и надеюсь, что мы успеем на концерт, чтобы поговорить с Гриффином.

Если мы не успеем, я не знаю, что буду делать.

Глава 43
Здравствуй, Лос-Анджелес

Гриффин

Я за кулисами открытого амфитеатра, и гул пяти тысяч человек доносится до того места, где я сижу. Ассистенты снуют туда-сюда, настраивая инструменты и устанавливая микрофоны. Я наблюдаю сквозь дымку, прислонившись к чёрной кирпичной стене, глядя на пианино в центре сцены.

Джимми подходит с руками в карманах брюк. Он тяжело выдыхает.

– Она не пришла, да?

Я наклоняюсь вперёд, опираясь предплечьями на колени, сцепляя руки и качая головой.

– Нет, – отвечаю я.

Джимми проводит языком по зубам и вздыхает.

– Мне жаль, большой босс.

Это последняя остановка нашего тура, прежде чем мы сделаем перерыв на пару месяцев, дадим несколько интервью, а затем снова отправимся в тур, чтобы продвигать новый альбом. Я не знаю, на что надеялся сегодня вечером. Может, что Беверли отпразднует с нами после. Может, что после трёх месяцев разлуки я смогу увидеть её хотя бы на несколько часов. Может, поговорить с ней. Сказать ей, что всё было ошибкой. Посмотреть, куда нас это приведёт.

Я люблю тебя.

Я понимаю, конечно.

Мы сложны.

Я сложен.

Кто захочет быть с человеком, который постоянно в разъездах?

Дом, По и Ройс проходят через служебный вход. По держит в ладони маленькую корзинку с картошкой фри.

– Последняя картошка фри в туре, и, честно, я немного разочарован, – говорит он, хватая горсть и запихивая в рот, а затем спрашивает с набитыми щеками: – Гриффин? Хочешь?

Я выдаю кривую улыбку – ту же, которую дарил на каждой площадке, потому что это уже традиция, – и качаю головой. Сыр вредит голосовым связкам, поэтому я не ем это перед двухчасовым пением. По, с другой стороны, плевать на свой голос.

– Как хочешь, – говорит По с пожиманием плеч.

Я фыркаю от смеха. Я буду скучать по нашим маленьким дорожным традициям. Уверен, он придумает что-то новое к следующему туру, но думать о том, что будет после сегодняшнего вечера, кажется невозможным.

Ройс отталкивает картошку, когда По предлагает ему следующему.

– Перестань, чувак. Прочитай комнату.

– Что? – По смотрит на меня, затем его лицо вытягивается. – О, чёрт. – Он отставляет картошку и стряхивает хрустящие крошки с пальцев. – Девушка с куклой не пришла.

– Всё в порядке, – лгу я. – Значит, я могу быстрее попасть домой к Аве. Уверен, Нэнси будет рада вернуть себе вечер.

Дом стонет.

– Не пугай меня так.

Я усмехаюсь. Уверен, что его дочь-подросток, разгуливающая по Лос-Анджелесу в пятницу вечером, не была его представлением о спокойном возвращении домой.

Челюсть По отвисает.

– Подожди-подожди-подожди, ты не пойдёшь с нами после? Это конец тура. Мы должны пойти.

Ройс смеётся.

– Хватит с него давления!

– Это традиция! – ноет По.

– Ну, хватит с традиций тогда.

Дом, молча сидящий напротив меня, пока По и Ройс продолжают спорить, наклоняется вперёд на предплечьях, пристально глядя на меня.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Я сажусь, выпрямляя спину и скрещивая руки на груди.

– Я буду в порядке.

Может, если сказать это достаточно раз, это станет правдой.

Снаружи меня ждёт огромная толпа фанатов, иногда скандирующих моё имя, с телефонами наготове и заученными текстами. Это тяжёлый груз славы, который женщина, предпочитающая исчезать среди перьев и фетра, никогда бы не захотела. Я не виню её за то, что она не пришла. Ни капли.

– Тебе пойдёт на пользу отдохнуть, – говорит Джимми, хлопая меня по плечу и тряся. – Накопишь энергию к следующему туру, а?

Я крепче сжимаю скрещенные руки.

– Он не ошибается, – вставляет Ройс. – Может, возьми небольшой отпуск между турами.

По ухмыляется.

– Не волнуйся, я уже составляю список мест, которые мы можем посетить.

– Дай ему отдохнуть одному, – добавляет Ройс, шлёпая По по голове. – Господи, чувак.

Я встаю и иду к углу стола, где стоит открытый чехол для гитары. Внутри – сет-лист и вырванные листы из блокнотов – идеи, тексты и несколько игр в крестики-нолики из тура. В углу – красная машинка Авы и наклейка «Птиц на районе» со съёмок. Я закрываю чехол и защёлкиваю замок.

– Может, ты прав, – говорю я. – Может, отпуск был бы хорош.

Дом косится на чехол, но не комментирует. Я рад, что не комментирует.

Мне нужно будет время, чтобы отдохнуть, пока есть возможность. У меня не будет времени думать, когда я снова вернусь в круговорот интервью.

Сценический свет наконец гаснет. Толпа взрывается криками и воплями, когда нам вручают мониторы. По, Ройс и Дом выходят первыми, чтобы занять места у своих инструментов. Волнение почти оглушительное, но в тот момент, когда я вставляю оба наушника, звук стихает до приглушённого. Я вдыхаю и выдыхаю.

Рука касается моего плеча – ассистент выводит меня на сцену. Медленно я прохожу к пианино. Слышны далёкие крики. Это просто белый шум, но я чувствую предвкушение, пульсирующее в толпе.

Я сажусь на деревянную банкетку и наклоняю пальцы над клавишами. Когда я нажимаю одну клавишу, приглушённые крики раздаются снова. Глухой гул волнения за пределами наушников.

Это ничто по сравнению с тем, чтобы сидеть за пианино в Элк-Гроув. Даже пять тысяч человек не сравнится с ощущением моего бедра, касающегося бедра Беверли. Ничто не сравнится с её сияющей улыбкой. Ничто не звучит лучше, чем фальшивые ноты, которые она пела в нашем ужасном дуэте.

Я наклоняюсь к микрофону, установленному на пианино.

«Здравствуй, Лос-Анджелес».

Но слова теряются на моих губах.

«Hola, Мадрид.

Ciao, Mилан.

Bonjour, Париж».

Снова и снова. Это одно и то же приветствие каждый раз.

«Здравствуй, город».

На этот раз я не в этом. Моя душа всё ещё с ней, там, на съёмках вчера. Может, она всегда будет там. Поэтому я бормочу в микрофон голосом, который даже мне кажется далёким.

– Эта – для неё, – объявляю я.

Я смотрю за пределы софитов, перефокусируясь на размытой массе тел и крошечных огоньках от камер или фонариков, сияющих в ответ. Но внезапно они все начинают расступаться, будто кто-то прокладывает неровную линию через толпу. Каждая сторона расходится, как косяки рыб, расступаясь, как Красное море, перед одним человеком. Этот человек направляется к сцене.

Моё сердце бьётся у самого горла. Мои пальцы теперь не могут лечь на клавиши.

Среди пяти тысяч человек я вижу её.

Я узнал бы эту зеленоглазую женщину где угодно.

Глава 44
Сердце Гриффина Харви

Беверли

– VIP-сессия закончилась два часа назад.

– Вы шутите.

Мужчина, одетый во всё чёрное, с бейджем, означающим что-то вроде «официальное лицо, которому не всё равно», бросает взгляд на сцену, где помощники суетятся, устанавливая инструменты.

– Похоже, я шучу? – говорит он. – Приходите после.

– Мне нужно попасть туда, – настаиваю я. – Я с группой.

Его рот вытягивается в прямую линию.

– Уморительно. – Он отмахивается от меня ладонями в воздухе. – Проходите. Идите дальше.

Я сжимаю зубы и направляюсь к островной будке с навесом, где Роб стоит со скрещёнными руками.

– Мистер Серьёзность решил сегодня поработать, – говорю я.

Роб закатывает голову по шее.

– Ладно. Может, мы сможем подобраться поближе к сцене.

Я смеюсь.

– В этом месте? Сомневаюсь. – Но в тот момент, когда я говорю это, это чувствуется как провал. Я смотрю на сцену, мои руки дёргаются по бокам. Я зажимаю свободные рукава между большими и указательными пальцами. Гриффин появится там в любую секунду. Я так близко, но так далеко.

Не в этот раз.

– Неважно, – говорю я. – Пошли посмотрим, что можно сделать.

– Чёрт, да. Чувак, Финч и бабуля просто сойдут с ума.

– Мы, наверное, последние люди, о которых они думают, когда они одни в машине.

Срывающийся голос Роба спрашивает:

– Подожди, что? – но я продолжаю идти.

Мы пересекаем бетонную площадку, показываем билеты и выходим на ровный травяной газон. Толпа сбита в кучу. Большинство фанатов, наверное, уже заняли свои места с разогревающей группы. Руки сжимают стаканы с пивом, на спинах футболки с логотипом Гриффина Харви. Даты мирового тура перечислены внизу. У некоторых на футболках нашиты блёстками его фотографии в диско-позе в бледно-голубом костюме с «Грэмми». Один человек носит точную копию того бледно-голубого костюма.

Я делаю глубокий вдох и выдыхаю.

– Ладно. Держись рядом, Роб.

– Есть. Но ты правда думаешь, что Финч и бабуля…

– Держись рядом.

Он кладёт руку мне на плечо, когда мы приближаемся к толпе. У меня мурашки по коже, когда я бормочу:

– Простите, – первому человеку в толпе общего входа. Единственный ответ, который я получаю, – насмешливый взгляд краем глаза, прежде чем парень возвращается к разговору с другом. Но сейчас не время для вежливости.

Я выпрямляюсь, готовлю локти и толкаю.

– Позвольте! – кричу я громче.

Я обхожу тела и использую локти, чтобы отодвигать людей с пути. Я слышу бормотание «Какого чёрта?» и «Кто она такая?», но я продолжаю. Я грубо нарушаю концертный этикет, и я почти уверена, что меня будут преследовать призраки прошлых концертов. Я мысленно отмечаю, что всегда буду позволять кому-то протискиваться мимо на каждом будущем концерте. Я всегда буду платить за пиво человеку позади меня. Я всегда буду приносить обезболивающее и воду для людей в мошпите. Но сейчас я пробиваюсь через эту толпу любыми средствами.

– Сука, – говорит кто-то. Я слышала эти проклятия раньше, после моего вирусного видео из клуба с Бо. Вся та онлайн-злоба доносится до моих ушей в реальном времени. Повторяющиеся мантры, которые преследовали меня годами. Но я здесь только ради Гриффина. Мне всё равно, что произойдёт, пока это приближает меня к нему.

Свет на сцене гаснет. Толпа взрывается криками вокруг меня. Люди коллективно закрывают любые промежутки, сжимаясь, как сардины, чтобы лучше видеть сцену. Когда солнце опускается за горизонт, мы оказываемся в почти полной темноте, если не считать софитов, освещающих инструменты. Я останавливаюсь. Роб врезается мне в спину, сжимая руку на моём плече.

Группа выходит. По, Ройс и Дом машут толпе. Я чувствую, как моё сердце бьётся огнём в груди. Моя тяжёлая душа зовёт свою пару. Моё дыхание застревает в горле в предвкушении выхода Гриффина. И когда он выходит, у меня кружится голова.

Гриффин появляется из-за кулис, и все вокруг меня кричат. У меня звенит в ушах. Когда я видела выступление Гриффина на «Грэмми», всё было не так. Он выступал перед коллегами. Но здесь… здесь он бог. Он идёт целеустремлённо, привлекая внимание каждым шагом своих длинных ног и каждым ударом тяжёлых ботинок по сцене.

Я дрожу, глядя, как он садится на банкетку пианино. Появляются телефоны, отбрасывая маленькие прямоугольники света вокруг меня.

Гриффин сидит за пианино мгновение. Он колеблется. Он будто создаёт напряжение, но нет… я знаю Гриффина. Это не намеренно. Его поза сгорблена. Его грудь расширяется, когда он делает дрожащий вдох. Его руки тянутся над клавишами, и раздаётся одна нота. Тела толкаются вокруг меня. Экраны телефонов слепят глаза.

Он наклоняется ближе к микрофону. Я слышу, как его грубые выдохи царапают динамики и моё сердце. Ему плохо. Я просто знаю это. Я понимаю Гриффина, и он устал.

– Эта – для неё, – говорит он. Срываясь. Грубо.

Это для меня.

Моё сердце пробивается к горлу, и прежде чем я успеваю подумать, я кричу:

– Гриффин!

И затем я пробиваюсь вперёд, толкая руками.

– Гриффин!

Я толкаюсь, проскальзывая мимо людей намного выше меня и намного крупнее, проскальзывая мимо раздражённо обнимающихся пар и пригибаясь под руками, держащими телефоны. В какой-то момент ладонь Роба покидает моё плечо. Я оборачиваюсь, и когда наконец замечаю его макушку, он слишком далеко. Он показывает мне большой палец вверх. Я продолжаю идти.

Гриффин пишет песни для меня. Он посвящает их мне перед огромными площадками. Он всё ещё любит меня. Не может быть, чтобы не любил. И ничего больше не существует. Ни люди вокруг меня, ни бесчисленные кроссовки, цепляющиеся за подол моего винтажного платья. Ни то, как моё сердце пульсирует в груди, а дыхание вырывается неровными выдохами. Есть только Гриффин, сцена и способ добраться до него.

Мир – это размытое пятно белого шума и туннельного зрения, когда я бросаюсь вперёд. Чувствуется, будто вселенная подталкивает меня туда бьющимися ногами, пока мои руки немеют от нервов. Будто я лечу, парю на ветру, меня подхватывают и поднимают призрачные руки к нему, к нему, к нему.

Гриффин внезапно встаёт из-за пианино. Его рот открывается. И я знаю – я знаю, – что он видит меня. Он замечает меня среди тысяч, и я отчаянно кричу:

– Гриффин!

Вокруг меня начинает образовываться просвет, люди расступаются, а Гриффин отходит на несколько шагов от банкетки. Я не слышу его голоса, но вижу, как его губы произносят моё имя: «Беверли».

Я бегу и бегу, пока внезапно мой живот не врезается в металлическое ограждение, преграждающее путь к сцене. Ветер выбивает из меня дыхание. Охранник с другой стороны бросается вперёд.

– Мэм, вы не можете…

– Гриффин! – пытаюсь я крикнуть, но слова едва выходят.

Гриффин вынимает один наушник, позволяя ему упасть на плечо, где провод цепляется за рубашку.

Он идёт, бежит, затем мчится. Наушник бьётся о его грудь. Его волосы развеваются за плечами, пряди цепляются за рубашку и путаются в проводе наушника.

Охранник останавливает меня.

– Мне придётся вывести вас.

– Не трогайте её! – Голос Гриффина гремит. Даже без микрофона он вибрирует за сценой, как приказ самого Аида. – Пропустите её!

Я перелезаю через ограждение, едва перебираясь через верх, балансируя, как ящерица, карабкающаяся по ветке дерева. Я падаю на другую сторону, но не раньше, чем один из широких рукавов моего платья цепляется за трещину в сварке. Со вздохом охранник шагает вперёд и освобождает его.

Я выдыхаю: «Спасибо», – и к тому времени, как я добираюсь до края сцены, Гриффин уже в нескольких футах от края. Его челюсть напряжена, когда он смотрит вниз. Его руки сжимаются в кулаки. Медленно, шаг за шагом, он приближается, пододвигая один ботинок к крутому обрыву сцены. Он сглатывает, и я не могу сдержать улыбку. Забавно, как такой большой мужчина может бояться такой простой вещи, как высота.

Люди не знают сердца Гриффина Харви.

Но я знаю.

Я кладу пальцы на край сцены.

– Я не дам тебе упасть, – кричу я.

Он сдавленно смеётся, хотя его рука дрожит рядом с бедром.

Гриффин приседает, опуская одно колено на сцену. Он протягивает руку, и я вкладываю свою в его. Она дрожит и большая, поглощая меня целиком в своей хватке. Его мозолистые от гитары пальцы царапают мои, исколотые швейными иглами, когда он тянет, и меня поднимают с земли. Когда мои колени касаются сцены, он встаёт и поднимает меня снова. Мои ноги путаются в подоле платья, но он удерживает меня на месте. Капелька пота стекает по его шее. Мы на краю сцены, на краю всего вместе. Нос к носу, с его массивными плечами, сгорбленными, длинными волосами, ниспадающими вокруг нас, и сведёнными к переносице бровями.

Моё тело дрожит в его руках. Я так устала за последние месяцы, но с ним это как будто каждая капля кофеина пронзает меня. Я протягиваю руку и глажу его бородатые щёки. Грудь Гриффина вздымается. Его подбородок дрожит. Он проводит пальцем по моей челюсти.

– Ты здесь, – бормочет он, заправляя прядь волос за моё ухо. – Ты пришла.

– Ты моя правая рука, помнишь?

Его челюсть сжимается, и он немедленно опускает голову. Его плечи трясутся.

Я закладываю руки за его шею и поднимаю его голову, чтобы он снова посмотрел на меня. Его красивые карие глаза мерцают в свете софитов. Края покраснели.

– Прости, – хрипит он. Он шмыгает носом и наклоняет голову набок. – Мне так жаль, Би.

Моё сердце трескается, рассыпается по груди, обрушивается в живот.

– За что?

– Я люблю тебя. – Его хватка на моей талии крепнет, когда он сгибается в коленях, чтобы встретиться со мной на уровне глаз. Он повторяет с мольбой: – Я люблю тебя, и я сказал, что нам не стоит этого делать, но я так ошибался. Я люблю тебя. – И с дрожащим вздохом он повторяет снова: – Я люблю тебя.

Одно дело – предполагать, но слышать, как Гриффин произносит эти слова… я снова парю, уплывая в другой мир. Сцена, свет, зрители… они перестают существовать.

Есть только он. Его карие глаза, как леса вокруг Элк-Гроув. Его длинные волосы, колышущиеся, как занавес между нами и миром. Его слёзы, стекающие по носу и вниз к губам. Я провожу большими пальцами по его щекам, стирая их.

– Всё в порядке, – шепчу я. – Всё хорошо.

Он тяжело вдыхает.

– Всё хорошо, – повторяю я.

– Я не могу это остановить, – бормочет он. – Неважно, как далеко я путешествую или насколько мы заняты, моя душа не выносит, когда не рядом с твоей. Она тоскует по тебе по ночам и ищет тебя днём. Она глубоко, отчаянно, безнадёжно влюблена в тебя, и я не могу – я не могу – это остановить. И, боже, я не хочу, Би. Мне нужно видеть, как ты творишь. Мне нужно пить с тобой кофе каждое утро, в середине дня, днём и вечером. Мне нужны бессонные ночи с тобой рядом и моей девочкой. Мне нужно слышать твой смех, твой голос и все остальные, которых ты придумываешь по пути. Ты мне нужна, Беверли. Ты мне нужна.

Я поднимаюсь на цыпочки, позволяя своей душе встретиться с его, и натянутая струна последних трёх месяцев наконец ослабевает, будто довольная тем, что нашла свою потерянную половину. Я сжимаю его лицо и прижимаюсь лбом к его лбу.

– Я твоя, Гриффин, – говорю я. – Я люблю тебя.

Он притягивает меня ближе, пока мы не оказываемся грудью к груди, пока наши губы не касаются друг друга, а затем встречаются. Мы целуемся, и вздохи проходят сквозь меня, проникая в грудь, когда руки хватают волосы, щёки, челюсти. Я знаю Гриффина Патрика Харви. Я знаю, как бьётся его сердце, и я знаю, что оно бьётся для меня, как и моё для него.

Он отстраняется, и тихий всхлип вырывается из него.

– Беверли…

– Гриффин, – дразню я в ответ.

Он издаёт низкий, пузырящийся смех. Он погружает ладонь в мои волосы, обхватывая затылок.

Толпа за пределами сцены снова становится реальной. Белый шум взрывается криками. Его рука скользит по моему позвоночнику, а другая опускается на поясницу. Мне кажется, что я сплю, но я знаю, что даже сны не бывают такими хорошими. Гриффин притягивает меня в объятия.

Нет, я не сплю. Я здесь. Я абсолютно жива с Гриффином.

Он переводит взгляд на толпу, затем обратно на меня.

– Би… я втягиваю тебя в этот мир, из которого мы не можем сбежать. За нами всегда будут следить. Нас всегда будут критиковать. Мы всегда будем проводить слишком много дней врозь. И я всегда буду хотеть большего. Но, чёрт возьми, пока я возвращаюсь к тебе…

Я улыбаюсь.

– Гриффин, ты всегда возвращаешься ко мне. – Его дрожащие губы подрагивают по краям. Он притягивает меня в поцелуй, и мы стоим на сцене вместе, под софитами, слёзы стекают с его щёк на мои. Дыхание переходит от меня к нему.

Мне всё равно, что будет завтра, кто меня узнает или куда это нас приведёт. Мне всё равно, как будут выглядеть наши графики или как часто мы будем врозь. Мне всё равно, потому что сейчас я здесь. Там, где мне и место.