Текст книги "Любовь ощущалась именно так (ЛП)"

Автор книги: Джули Оливия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)

– Правильно. Плюхнуть сразу – ключ к успеху, – говорит Грег с ухмылкой.

Ава визжит со своего стульчика. Я смотрю, как Пудж нюхает её туфли.

– Пудж, давай, – умоляет Роб, похлопывая по колену. Пудж издаёт усталый вздох и уходит.

– Так где ты остановился? – спрашивает папа.

– В каком-то доме в… Бернсвилле? Кажется? – говорит Гриффин.

Папа таращится.

– Бернсвилл?!

– Но это не слишком далеко.

– Бернсвилл…

Мама морщится.

– Это довольно далеко. Ты не в городе?

– Нет, там Джимми – мой менеджер – нашёл ближайшую аренду.

– Наверное, Дейзи уехала из города, да? – задумчиво говорит папа маме.

– Она скоро вернётся, – говорит Грег, затем добавляет Гриффину: – Дейзи управляет нашими коттеджами здесь. Она обычно уезжает в январе.

– Ты хорошо знаешь её график, – бормочет Роб.

Грег косится на него с усмешкой. Он захватывает его голову в захват и ерошит макушку.

– Маленький гад.

– Грег, – говорит мама со вздохом.

Бабуля фыркает.

– Мам, да ладно, он не смешной, – говорит мама.

– Я младшенький, – говорит Грег, накалывая зелёную фасоль на вилку. – Я уморительный.

– Тебе за пятьдесят.

Папа, уходя от обычной братско-сестринской войны, спрашивает:

– Ну и сколько времени у тебя уходит, чтобы добраться сюда?

Гриффин пожимает плечами.

– Всего час.

– Час! – Глаза мамы расширяются, она ставит стакан.

– Да, не так уж плохо.

Мама ахает.

– Не так уж плохо?!

– Подниматься в гору может быть тяжело. Закладывание ушей не весело, но мы справимся.

Бабуля качает головой, разрезая цыплёнка.

– Ну, это не годится.

– Согласна, – говорит мамочка.

Бабуля кивает.

– Это слишком далеко. У нас есть квартира сзади. Вы можете остановиться там.

Тишина окутывает комнату. Мои губы приоткрываются от шока.

Эта квартира – её дом. Дом дедушки. Никто не жил там с тех пор, как она переехала в комнату напротив моей.

И это значит, что Гриффин будет у меня на заднем дворе. Двадцать четыре семь.

Я едва знаю этого парня. Мы едва его знаем.

Я имею в виду, да, я отчасти инициировала всё это, но это не суть.

Бабуля смотрит на меня, затем на остальных за столом.

– Ой, пожалуйста. Как будто так не логичнее. У этой бедной девочки уши закладывает? Я бы тоже постоянно плакала.

Мы все смотрим на Аву. И тут я понимаю, что, возможно, лицо Авы покраснело не от холода. У меня падает сердце.

Гриффин прикусывает щёку языком и качает головой.

– Спасибо, но я не могу просить вас об этом.

– Господи, – воркует бабуля с закатыванием глаз. – Ездить по этим извилистым дорогам в темноте? Нет. Я этого не позволю.

Гриффин переводит взгляд на меня. Обе брови нахмурены. Он обеспокоен? Раздражён? Я пока не могу его полностью прочитать.

Мой папа жестикулирует вилкой и говорит:

– Знаешь что? Отличная идея, бабуля. Гриффин, ты обязательно должен переехать. Мы будем рады вам с сестрой.

– Верно, тебе не придётся заботиться о ней в одиночку, – говорит бабуля.

– А где твоя мама, кстати? – спрашивает Роб Гриффина.

– Роберт, – рявкает мама.

Он морщится.

– Ой, прости, я просто…

– Мама Авы умерла, – говорит Гриффин. – Год назад.

Мама Авы.

За столом снова наступает тишина, но на этот раз она поглощает нас. Мне хочется вылезти из собственной кожи. Мама смотрит. Папа тоже.

Я предполагала, что Гриффин и мама Авы расстались, или её нет в его жизни, или… не то что она умерла. У меня в животе всё скручивается узлами. Как это случилось? Они были вместе долго? Я не помню, чтобы он с кем-то встречался на публике. Может, они были тайными школьными возлюбленными.

Я наконец нарушаю неловкую тишину.

– Я не знала этого, Гриффин. Мне так жаль.

Челюсть Гриффина напрягается.

– Всё в порядке. Правда. – Столовые приборы звенят о тарелки. Играет проигрыватель. Он прочищает горло. – Э-э, так что насчёт домика сзади…?

Не моя тема, но лучше.

– Он совершенно пустой, – быстро говорит мама. – И мы никому не скажем, что ты здесь остановился.

– Да, если Гленн умеет хранить секреты, – бормочет Грег с ухмылкой.

Папа фыркает, но в этом слышится смех.

– Я бы никогда!

– Ты рассказал Эдди о моей козе, – говорит Грег.

– Не о твоей козе – о Дейзи. И эта тварь съела сад Фрэн.

Грег пожимает плечами.

– Он хороший козёл, если подумать.

– С каких пор тебе нравятся те козы? – спрашивает папа.

Внезапно бабуля тяжело вздыхает.

– Но мы никому не скажем о Гриффине, правда? – Бабуля обводит взглядом всех, наклоняясь для убедительности. – Правда?

Из-за стола доносится: «Нет, конечно нет», «Наш секрет», «Он не козёл».

– Хорошо. Итак. – Бабуля выпрямляется. – Ты переезжаешь.

Мама улыбается.

– Мы позаботимся, чтобы к завтрашнему дню всё было готово.

Гриффин прочищает горло.

– Это… вам не обязательно.

– Ты наш гость, – говорит бабуля. – Нет, обязательно.

Глаза Гриффина впиваются в мои, но я пожимаю плечами. Эй, я тоже в ловушке, приятель. Интересно, есть ли здесь родство. Наверное, он мой гость больше, чем чей-либо ещё, но мне кажется, я знаю его почти так же хорошо, как и они, то есть совсем не знаю.

– Я подумаю, – отвечает Гриффин.

Моё сердце колотится в горле.

Конечно.

Легко.

Мы будем жить на одной территории.

Без проблем.

Остальной ужин проходит легко по сравнению с этим, хотя моя нога трясётся под столом. По крайней мере, мы не говорим о рыбе, козах или – о боже – умерших партнёрах.

Бедный Гриффин.

Бедная Ава.

Но та девочка ничего не понимает. Ава не может наесться клубничным тортом Грега, и она визжит: «Кошка!» – когда Стейк даже просто смотрит в её сторону. В конце концов он уходит вниз, чтобы его оставили в покое. Да ладно тебе, чувак.

Я упаковываю остатки, пока бабуля обнимает Гриффина, вручая ему ключ от гаража и сжимая его ладонь вокруг него.

– Увидимся завтра, – говорит она. Он улыбается, но не соглашается, хотя и не спорит. – Беверли, покажешь ему гаражную квартиру, пока он не уехал, хорошо?

Ох, ну и…

– Конечно.

Гриффин наклоняется к Аве.

– Готова ехать, малышка? – Она смотрит, как Роб играет в свою видеоигру на телевизоре над камином. Роб никогда не играет на большом экране, но он постоянно оглядывается на Гриффина, будто хочет, чтобы тот заметил.

Гриффин подхватывает Аву.

– Идём! – говорит она, указывая на лестницу.

– Верно. Мы идём. – Он смотрит на телевизор и кивает. – О, Halo. Классика.

Роб просто сияет.

На прощание дядя Грег смотрит между нами и хлопает Гриффина по спине.

– Будь по-хорошему. Она нам нравится.

Это не угроза, но это определённо угроза.

– Спасибо за это, – бормочу я Грегу, который тоже хлопает меня по спине.

Я спускаюсь по лестнице с Гриффином и Авой позади. Когда мы снова оказываемся в гостиной, я тяжело выдыхаю.

– Ну… хочешь посмотреть квартиру? – спрашиваю я.

– Э-э… да. Конечно.

Я веду нас наружу, где ветер хлещет по нам, пока мы пересекаем двор. Я протягиваю руку за ключом. Гриффин роняет его мне в ладонь, касаясь шершавыми пальцами моих, прежде чем я отпираю дверь старой гаражной квартиры дедушки и бабули.

Я включаю свет. Всё как всегда. На полу – оранжевый пушистый ковёр. Большой антикварный телевизор с деревянным корпусом занимает большую часть одной стены, стоя перед овальным вязаным ковриком. Напротив него – оранжево-мандариновый диван в цветочек с синим бабушкиным квадратным одеялом, перекинутым через спинку – единственное яркое пятно холодных тонов в этой солнечной комнате. В конце – ванная, а сбоку – маленькая спальня. Она, наверное, не больше моей старой комнаты в общежитии, но её всегда хватало, когда я хотела провести время вне дома с бабулей. В этом месте дедушка учил меня кукловождению.

– Тебе правда не обязательно оставаться с нами, – говорю я.

– Ключ говорит об обратном, – парирует Гриффин. Я улыбаюсь, бросая ключ обратно ему в ладонь.

– Они могут быть чересчур.

– Вовсе нет.

– Извини, что сказала, что она твоя сестра.

– Серьёзно, Бев. Всё в порядке.

Ава ёрзает у него на руках, тянется вниз к Паджу, который последовал за нами через подъездную дорожку. Стейк таится в кустах снаружи, глаза светятся.

Гриффин опускает Аву. Пудж вразвалку подходит и облизывает ей лицо, вероятно, пытаясь слизать остатки клубничной глазури. Гриффин морщится.

Я закусываю нижнюю губу.

– Мне даже не пришло в голову спросить: у Авы аллергия на собак?

– Нет. – Он вздыхает. – У её мамы была, но у неё нет.

Её мама.

Мой живот сжимается в кулаке.

– Я не… – Я вздыхаю. – Я не знала, что она умерла. Мне так жаль.

– Я… – Его руки напряжены по бокам. – Да. Она умерла, когда Аве был год. – Он проводит ладонью по бороде. – Ей бы всё это понравилось, – говорит он, обводя рукой квартиру. – Большой семейный ужин. Ей нравилась такая жизнь.

Мне хочется спросить больше, но мы не настолько близки, и я уже переступила границу.

– В общем, – говорит он, выбивая ботинком. – Спасибо ещё раз за ужин.

– Будет ещё, если ты действительно переезжаешь.

– Может быть. Не уверен.

Я замечаю, как Ава ковыляет к окну, чтобы посмотреть на Стейка, улыбаясь так, как я ещё не видела у неё. Никаких слёз от извилистых дорог и заложенных ушей.

Чем дольше мы стоим, тем больше я начинаю думать. Может, это будет хорошо для Авы. И если Гриффин будет ближе, мы сможем больше работать над шоу. Мы сможем подготовиться к презентации. Я смогу вернуться в Лос-Анджелес раньше.

– Может, это и хорошо, – выпаливаю я.

– Что?

– Переезд. И я не против, если ты тоже.

Он прищуривается.

– Правда?

– М-м-м.

– О. Ну. Хорошо. – Но он неловок. Интересно, хочет ли он вообще переезжать, а я тут давлю на него. Молодец, Беверли.

Я улыбаюсь, но это натянуто. Тихо. Затем я наконец говорю:

– Мы ведь не очень хорошо знаем друг друга, да?

– Нет, – соглашается он. Он прочищает горло. – Это моя вина, наверное.

– С чего бы?

– Я последовал за незнакомкой в её родной город только для того, чтобы писать музыку.

– А теперь ты переезжаешь в её гостевой домик.

– Возможно, переезжаю.

Я откидываюсь на стену, царапая большим пальцем лак на ногтях.

– Тогда давай больше не будем незнакомцами, – говорю я. – Я не могу иметь незнакомца на заднем дворе.

– Ладно, значит, не незнакомцы.

– Видишь? Легко.

– А кто мы тогда?

– Друзья.

– И я твой парень?

Моё сердце колотится так быстро, что почти душит меня.

– Ч-что?

– Город. То, что ты сказала раньше.

Я морщусь.

– О боже. – Я смотрю на стену – куда угодно, только не на него. – Да. Наверное. Мне так жаль.

– Нет, это я начал в Лос-Анджелесе.

– Но я продолжила.

Он пожимает плечами.

– Это всего на пару месяцев. А потом мы… разберёмся. Ты так и не получила извинений от Бо.

Моё лицо заливается жаром.

– Я… это неважно.

– Для меня важно.

Я сглатываю. Между его бровей очень интенсивная складка. Он абсолютно серьёзен насчёт этих извинений.

Нервная энергия вырывается смехом.

– Так, странный вопрос…

– Давай.

– Гриффин – твоё настоящее имя?

– Да.

– Гриффин Харви?

– Да.

Я притворно морщусь и издаю преувеличенный вдох между зубами.

– Ну, я не могу доверять человеку с двумя именами.

Он думает секунду, затем добавляет:

– Моё второе имя – Патрик.

– Три имени? – дразню я. – О, совершенно ненадёжно. Или, может, два из них нейтрализуют друг друга, так что остаётся одно. – Я прищуриваюсь. – Я ещё не поняла, какой вариант.

Крошечная улыбка цепляется за уголок его рта. Та же застенчивая, что и раньше, которой он поделился с бабулей.

– Можно было и остаться незнакомцами, – говорит он.

– Абсолютно. Я бы доверяла тебе больше, не зная.

– А как твоё полное имя? – спрашивает он.

– Беверли Элис Ларк.

– Красивое, – говорит он. Комплимент слетает с его языка так легко. Я чувствую, как щёки заливаются румянцем, и благодарна за тусклый свет.

– Элис – это имя моей бабули, – говорю я.

– Я помню. Да, оно подходит.

– Подходит? Ты меня не знаешь, мистер Три Имени.

– Вы с ней похожи. Я могу сказать.

Я улыбаюсь. Мне приятно это слышать. Я бы хотела быть похожей на бабулю.

Позади него Ава разражается смехом. Стейк подошёл к окну, прижимаясь носом к стеклу и выгибая спину.

– Она его очаровала, – говорю я. – Он никого не любит, кроме моей мамы.

– У Авы просто такой дар. – Он подхватывает дочь, хотя та извивается. – С кошкой поиграем позже, малышка. Нас ждёт дорога.

Один час.

– Гриффин, это правда долго… тебе стоит подумать о том, чтобы остаться.

Он смотрит, затем пожимает плечами.

– Да. Может быть. Спасибо за предложение.

Я краснею.

– Эй, мы, Ларки, стараемся.

Я выхожу на ветер. Он хлещет по моим щекам, пока мы возвращаемся к главному дому. Холодно, но это хорошо; мне сейчас слишком жарко.

Они останавливаются у его внедорожника.

– Попрощайся с мисс Беверли, Ава.

Её крошечная рука поднимается, и она очень тихо бормочет:

– Пока, Би.

– Пока, Эй. Пока, Джи.

– Я предпочитаю просто Гриффин.

– Гриффин Патрик?

Он фыркает.

– Конечно.

Я улыбаюсь. Это не совсем смех, но я всё равно его принимаю.

Глава 10
Очень осознанный

Гриффин

Я просыпаюсь от того, что Ава плачет у меня на груди. Открыть глаза – всё равно что пробиться сквозь засохший бетон. Моя ладонь лежит в её волосах, застыв на середине поглаживания, будто я уснул, расчёсывая их.

– Тш-ш, тш-ш, – воркую я, притягивая её ближе. Её всхлипы прорезают мои руки, как ножи.

Я пересаживаю нас на диване, но пластиковое игрушечное яблоко врезается мне в бедро. Моя ягодица вдавливается в фальшивый банан. Я перекладываю Аву из руки в руку и швыряю оба фрукта в чехол от гитары через комнату, к остальному пластиковому саду.

Плоский телевизор на стене транслирует старый ситком. Та же серия, под которую я уснул. Мы проспали, наверное, не больше десяти минут.

Я укачиваю Аву на руках, поддерживая голову ладонью и продолжая гладить, шикая. Это успокаивает её, но лишь настолько, чтобы остались лишь грустные всхлипы и шмыганья. Понятия не имею, который час, и часть меня не хочет этого знать. Но солнце начинает вставать, а это значит, что мы пробыли без сна почти всю ночь. Опять.

Я вздыхаю и целую её в лоб.

Мой телефон вибрирует на журнальном столике. Групповой чат высвечивает имена моих коллег. Я разблокирую телефон и вижу кучу пьяных сообщений прошлой ночи. Я фыркаю смехом через нос, но затем моё лицо вытягивается.

По: ставки, сколько ещё книг я прочитаю к концу недели?

Ройс: Ты умеешь читать?

Я откладываю телефон. Мои руки напряжены. Челюсть сжата. Ребята шутят о своём возросшем свободном времени, но я вижу, как это давит на них. Они могут подрабатывать у других артистов, но ничего долгосрочного, потому что ждут наш тур в марте. Я поставил их графики на паузу, как и их доходы, и я даже не могу гарантировать новый альбом.

Я перевожу взгляд на гитару в углу, чей чехол сейчас забит пластиковыми фруктами и потрёпанными блокнотами с заброшенными текстами. Гитара неподвижна. Безмолвна. Ждёт.

Мой палец дёргается. Он хочет играть. Творить.

Внезапно я встаю. Я кладу Аву на диван, пока она засыпает. Я беру гитару. Она тяжёлая, но ощущается правильной, лежа на колене, когда я сажусь на стул. Я бренчу, и ноты рождаются, текут, легко… На диване Робин прижимает Аву к груди. Она бросает на меня тот выразительный взгляд – тот самый, каким всегда смотрела во время видеозвонков с Авой. Похоже, звучит неплохо, но не зазнавайся. Я улыбаюсь. Мне нужно написать ребятам. Мне нужно дать им знать, что…

Моё тело дёргается. Глаза распахиваются. Ава снова всхлипывает.

Я уснул. Гитара всё ещё в углу. Робин всё ещё нет.

Я пытаюсь вспомнить те же ноты, но они уплывают так же легко, как пришли. Далёкий сон. Воспоминание.

Я напеваю Аве мелодию – песню, которую мы придумали о мытье рук. Она воркует. Её плач утихает, но я знаю, что это её не усыпит.

Мой телефон вибрирует, и появляется новое сообщение.

Ройс: Кажется, я наконец освоил судоку на экспертном уровне.

По: сколько тебе лет?

По: это для малышей.

Ройс: Что-то подсказывает мне, что ты не знаешь, что такое судоку.

По: крестики-нолики, но с крутым названием.

Ройс: Неправильно.

По: ну, теперь у меня есть время, чтобы наконец научиться.

Я блокирую телефон.

Если часы над телевизором верны, мне скоро сн ова ехать в гору. Мне нужно писать детские песни для Беверли. Но мои веки не поднимаются до конца, и мысль об извилистых дорогах вызывает тошноту.

Я смотрю на свою бездействующую гитару. На днях, в один миг, я задумался – может, я просто выдохся. Может, мой музыкальный талант иссяк. Но от этой мысли у меня заболел живот, поэтому я написал ещё одну песню о цветах.

По крайней мере, этот навык у меня остался.

Мой телефон снова загорается.

Дом: Гриффин, ты же знаешь, мы просто шутим

Я вдыхаю и выдыхаю. Я играю с Домом годами. У него семья. Я в ответе за своих коллег, и я уже достаточно водил их за нос. Теперь я в ответе и за Беверли.

Ава ворочается у меня на руках. Господи, одна мысль о том, чтобы везти Аву по этим извилистым дорогам снова… она ненавидит этот путь. Это вряд ли поможет и с её проблемами со сном.

Что бы сделала Робин?

На журнальном столике рядом со мной лежат мой кожаный бумажник и ключи от арендованной машины. Рядом с ними поблёскивает ключ от гостевого дома Ларков.

Я закрываю глаза и пытаюсь вздремнуть ещё, а когда просыпаюсь через час с хоть немного большей энергией, я собираю наши чемоданы.

Когда я закатываю чемоданы в квартиру Беверли, утренние лучи пробиваются сквозь не совсем белые шторы. Оранжевый солнечный свет заливает комнату, уже наполненную теплом.

Это напоминает мне дом моей бабушки, где я проводил ночи, пока родители были заняты тем, что делало их счастливыми и не включало меня. Она тоже не очень хотела меня видеть в доме, выталкивая меня за хлопающую экранную дверь с утра пораньше, чтобы я шёл играть, и не впуская обратно, пока солнце не садилось. В этом месте, кажется, воспоминания добрее.

Ава направляется прямиком к куче игрушек в углу – кубики, машинки, пластиковые лошадки, Барби… они собраны рядом с детской кроваткой-палеткой, застеленной розовыми простынями с принцессами. Уголок моего рта изгибается в улыбке, и весь холод, который я чувствовал снаружи, смывается теплом в груди. Ничего из этого не было здесь прошлой ночью. Я уверен, что этот угол был создан специально для Авы. Она без колебаний хватает маленькую красную машинку и гоняет её по ковру-городу.

На диване лежит пара коробок с подгузниками. Рядом – маленький столик с лампой и подарочным пакетом. И наконец, за дверью – ореховое вертикальное пианино.

Забавно, как быстро я подхожу ближе, будто инструмент зовёт меня по имени. Я прислоняю гитару, висящую за спиной, к дивану и сажусь на банкетку. Я нажимаю одну клавишу. Она звучит, разносясь по комнате и проникая глубоко в грудь. Похоже на дом.

– Папа! – зовёт меня Ава. Я подн имаю глаза. Её крошечная рука машет. Я отвечаю жестом, и она снова поворачивается к своей машинке. Всё, что ей было нужно, – поздороваться. Я улыбаюсь, глядя ещё несколько мгновений на то, как она сосредоточена, как та маленькая точка в уголке её рта так похожа на Робин.

Что ж ты не пишешь, Харви?

Робин всегда была такой настойчивой. Если хочешь что-то сделать – просто сделай. Она обычно говорила это перед тем, как сесть на мотоцикл, или прокатиться на американских горках, или прыгнуть с парашютом. Она просто делала.

Что ж ты не пишешь?

Звук захлопнувшейся вдалеке двери возвращает моё внимание. Я отодвигаю выцветшие шторы и выглядываю в окно. По гравийной дорожке от главного дома идёт Беверли с кружкой в одной руке, ноутбуком и блокнотами в другой и маленькой тарелкой, накрытой фольгой, наверху.

Я оглядываю её наряд: оранжевые вельветовые брюки. Выцветшая футболка с изображением куклы-носка с надписью Puppet Jam 2018. И огромное фиолетовое пальто из искусственного меха, от которого Беверли сама похожа на куклу.

Я сдерживаю усталую улыбку.

Она хрустит гравием у нашей двери и стучит, прежде чем приоткрыть её. Беверли сияет.

– Доброе утро, Харви! – Только ей под силу быть такой бодрой рано утром. Но когда я присматриваюсь, я вижу тёмные круги и под её глазами.

Хм.

Беверли переступает порог, и Ава мгновенно перестаёт толкать машинку, вместо этого глядя на нашу новую гостью.

Беверли машет.

– Привет ещё раз, мисс Ава.

Ава моргает, затем говорит:

– Привет, Би.

– Привет, Эй, – повторяет Беверли.

Улыбка Авы дёргается.

– Привет, Би.

– Привет, Эй.

– Привет, Би.

– Она будет делать это вечно, если позволить, – вставляю я.

Беверли ухмыляется.

– Я тоже. – Она показывает на моё место у пианино. – Я забыла, что ты сказал, что играешь.

– О, – говорю я, отворачиваясь. Я отвлёкся на Беверли и их перепалку. Это кажется более пугающим. – Да, играю.

Я встаю, но она качает головой.

– Не останавливайся из-за меня.

– Нет, я закончил пока. Я играю больше, чем должен.

– Почему ты не должен играть на пианино? – спрашивает она, поднося кофе к губам.

– Пианино не приносит наград.

– Я могу назвать десять человек с ходу, которые получили награды благодаря игре на пианино.

– Да, но я парень с гитарой.

Она щурится.

– Кто сказал?

– Это просто известный факт.

Она хмыкает.

– Ты мог бы получать награды и на пианино. Ты получаешь награды всё время.

Я выдыхаю воздух через нос.

– Ты говоришь так, будто это легко.

– Разве ты не номинирован на награды в этом году?

– Ну да, но это всего лишь какой-то сингл для какого-то фильма.

– Для какого фильма?

Я пожимаю плечами.

– Какой-то триллер или драма. Не уверен.

– Видишь? Ты выигрываешь так много, что даже не знаешь, за что.

Она дразнится. Даже со следами бессонной ночи она всё равно остра. Хотел бы я быть таким же собранным, как она.

– Наверное, – соглашаюсь я.

– И это не связано с пианино?

– Ты вообще слушала мою музыку? – Как только я это говорю, слова звучат так высокомерно, что я разрываю зрительный контакт. Я вымотан, что делает меня ещё более резким, чем обычно. Я пытаюсь исправиться: – Хотя бы немного?

Я не знал, что может быть ещё хуже.

– Немного, – говорит она. – Это… певец-автор… гитара… так? – гадает Беверли.

Джимми был бы в ужасе от этого разговора. Он считает, что всегда нужно продавать свою музыку. Называйте меня мазохистом, но мне почти нравится, что она ничего не знает обо всём этом.

Она скрещивает руки.

– Я так понимаю, твоя музыка – обычно не детские песни?

– Ты всегда задаёшь так много вопросов?

Она смеётся, затем её выражение меняется, когда она щёлкает пальцами.

– О! У меня кое-что для тебя. – Беверли тянется к своей небрежной стопке и протягивает мне тарелку, накрытую фольгой. – Утренние блинчики, любезно предоставленные моей мамой. Они сейчас в кафе, но она испекла их до их ухода.

Я беру их, поднимая фольгу. Теплоизоляция сохранила блинчики тёплыми, пахнущими свежим сиропом. Как ищейка, Ава вдыхает аромат.

– Хочешь блинчиков, малышка? – зову я.

– Блинчики! – говорит она, поднимаясь на ноги. Ава ковыляет ко мне, её руки дико размахивают в волнении. Она ведёт себя так, будто спала не больше часа. Я ставлю тарелку на пол и рву блинчики на кусочки поменьше. Она плюхается и начинает есть сразу.

– Передай спасибо родителям.

– Конечно. – Беверли затем облизывает губы, прежде чем сказать: – Так… я, собственно, пришла поговорить о делах, если не возражаешь?

– Вовсе нет.

Она падает на диван, хватает ноутбук и открывает его. Её пальцы с облезшим лаком – теперь зелёным – стучат по клавишам, почти будто она была в середине мысли в документе до того, как пришла. Её колени подпрыгивают. Она отпивает из дымящейся кружки и ставит её.

– У меня есть готовый сценарий, – объявляет она.

– Отлично. – Это звучит не воодушевлённо. Я ужасно справляюсь.

– Он немного сыроват, но я думаю, он готов для музыки, если ты готов.

– Давай! – зовёт Ава.

Беверли улыбается.

– Верно, Эй. Давай.

Но внезапно я отвлекаюсь на то, как изящно выглядит запястье Беверли, держащее ручку кружки, когда она снова поднимает её. Маленькая выступающая косточка, ведущая к нежным сухожилиям на тыльной стороне ладони. Простое кольцо на среднем пальце. Россыпь едва заметных веснушек.

На журнальном столике лежит блокнот в спирали, уже развёрнутый на заполненной странице. Бумага – мешанина заметок разных цветов, набросанных цветными карандашами и маркерами. В одной секции – небольшой набор абзацев. Обрывки однострочных шуток. А на полях – маленькие наброски птиц-кукол. Это похоже на взгляд в другой, более красочный мир. Совсем не похожий на мой.

– Что это всё? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами, но это похоже на притворную небрежность. Её быстрый ответ говорит, что она очень осознанна.

– Просто наброски для второй серии. – Беверли снова отпивает из кружки. – Честно, я ещё не уверена, что думаю об этом. Нужно ещё поработать.

На экране её ноутбука – отформатированный сценарий. В браузере открыто, кажется, миллион вкладок. Мне бы хотелось покопаться у неё в голове.

– Хочешь, я почитаю? – предлагаю я.

Её пальцы замирают над клавиатурой.

– О нет… оно… ну, оно ещё не готово для чужих глаз. Ещё нужно поработать.

– Может, второй взгляд помог бы?

– Нет, это глупо.

– Наверное, – говорю я с усталым смехом. Её лицо вытягивается.

Мой чёртов рот.

– Я имел в виду… оно таким и должно быть, разве нет? – уточняю я.

– Да. Должно. – Но её улыбка натянута.

Чёрт, чёрт, чёрт.

– Я не то имел в виду.

Она смеётся.

– Нет, я поняла. Правда.

– Дай мне почитать.

– Нет. – Мы оба останавливаемся на этом резком слове.

Теперь повисло напряжение. Я устал. Она тоже устала. Но в то время как Беверли пытается это преодолеть, я терплю сокрушительное фиаско.

– Извини, – говорю я, надеясь восстановить хоть какое-то расположение. – Всё… сегодня утром как-то не так выходит.

– Тебе не за что извиняться. И знаешь что? Ты только что переехал. Не стоило мне врываться и просить о музыке так скоро. Мне, наверное, пора.

Мои плечи напрягаются.

– Пора?

Она бросает взгляд через плечо.

– Мне нужно отвезти Роба на репетицию группы.

– Тогда я пойду с тобой.

Она склоняет голову набок.

– Зачем?

– Потому что… – Но у меня не находится слова, и мой мозг, кажется, зависает.

Это вызывает у неё слабый смех.

– Тебе не обязательно всегда следовать за мной, – говорит она.

Я отказываюсь заканчивать разговор на такой ноте.

– Я обещал помочь, – говорю я в качестве оправдания. – И я помогу.

– Приехав со мной и моим братом в старшую школу?

– Я не могу писать, даже если хочу, прямо сейчас, – признаюсь я. – Пошли, Ава. – Голова Авы поднимается, щёки набиты блинчиками. – Мы едем с Би.

С набитым блинчиками ртом Ава издаёт приглушённое:

– Би! Поехали!

Хотя руки Беверли скрещены, я вижу проблеск улыбки. Красивые розовые губы. Маленькая линия в уголке. Глаза, которые мерцают. Напряжение в моих руках тает, стекая к кончикам пальцев, отчего они покалывают. Я разминаю их и сжимаю в кулаки.

Я буду усердно работать, чтобы выманить как можно больше таких улыбок.