Текст книги "Любовь ощущалась именно так (ЛП)"
Автор книги: Джули Оливия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)
Я скучаю по Робин. Я знал её меньше двух лет, но она всегда смотрела на меня так же, как сейчас смотрит Ава – с узнаванием, будто знала меня вечность. Мы были парой на одну ночь, которая превратилась в дружбу на расстоянии, построенную вокруг нашего драгоценного ребёнка, растущего внутри неё.
Я делал ей предложение в какой-то момент, что сейчас кажется нелепым. Робин не искала, чтобы начать со мной жизнь, и она настаивала, что я тоже не был в неё влюблён. Она была из тех женщин, которым нужны были её сад, её краски и её дочь. Я никогда не был больше, чем тайным сородителем, но я был готов отдать ей всю свою жизнь, если бы она попросила – вплоть до того момента, как она потеряла свою.
Это была несчастная случайность. Обычная велосипедная прогулка, пошедшая не так. Кто-то не смотрел на извилистую дорогу или на велосипедную полосу рядом. Здесь – и в следующий миг её не стало. Я боролся за опеку, но это было слишком легко. К сожалению, мы с Робин были из одного теста. Её родители тоже не хотели участвовать в её жизни – даже ради новорождённой внучки. Я не видел и не слышал о них с последнего судебного заседания.
Первые несколько месяцев полной опеки были тяжёлыми. Парни и Джимми подставили плечо, когда я сам был слишком поглощён горем и растерянностью. У Дома трое дочерей, так что он научил меня заплетать косы. Ройс дал мне старые книжки с картинками своего сына. По, успешный бросивший кулинарный колледж, готовил для нас по большей части вечерами, оставляя остатки, когда не мог. Джимми взял на себя исключительную ответственность за то, чтобы никто не задавал вопросов об Аве. Каждый месяц он нанимает новую няню, расставаясь с ней примерно в тот момент, когда она начинает проявлять интерес к тому, кто может быть знаменитыми родителями.
Говорят, что для воспитания ребёнка нужна целая деревня. Эти ребята были скорее целым городом, и я люблю каждого чёртового из них за это. Но я солгу, если скажу, что не скучаю по Робин. Иногда я клянусь, что слышу её шёпот по ночам. Хотя в основном это что-то вроде: «Вставай и готовь завтрак, ты, грустный бродяга. И кстати, наша дочь хочет Барби. Купи ей одну».
Ава хихикает, возвращая меня в настоящее. В какой-то момент она незаметно подкралась обратно в наш круг беседы. По протягивает ей свой телефон с включенным видео про Берни Бёрда.
– Чувак, – говорит Ройс, шлёпая По по затылку.
По садится на пол, прижимая к себе прильнувшую Аву.
– Но я тоже хочу посмотреть, – возражает он с ухмылкой, подмигивая мне. – Милашка ты мой.
Я закатываю глаза.
– Папа? – спрашивает Ава.
– Да, малышка?
– Ещё?
– Ага, давай.
Мы все смотрим видео в тишине, кроме Авы, которая смеётся по-детски раскатисто – когда один смех ещё не закончился, а следующий уже начинается. Чёрт, признаюсь, момент с дверным трюком Берни действительно смешной. Судя по тому, как я подыгрываю, можно подумать, что я уже имел дело с куклами раньше. К концу этого короткого, беспорядочного скетча игра с ним ощущалась как-то странно естественно – как и то, что песенки про чистку зубов или пенную ванну приходят мне сейчас легче, чем что-либо ещё.
Ава взвизгивает от смеха.
– Папа смешной! – снова говорит Ава.
Папа смешной.
Я был уставшим на том шоу. Ворчливым. Но несмотря на то что выглядел таким же измученным, та женщина, управляющая Берни, была просто счастлива быть там. Возможно, это была мечта, ставшая реальностью. Я знаю, потому что её улыбка была такой же, какую я когда-то видел на себе. До прошлого года. До того, как потерял Робин. До того, как каждая песня стала ощущаться как вырывание души из тела.
Берни смотрит в камеру, и его клюв искажается в преувеличенно нахмуренной гримасе.
– Она хороша, – замечаю я.
– Кто? – спрашивает Джимми.
– Кукловод. Она талантлива.
– А, да, – отвечает он, слишком сосредоточенный на своём телефоне и письмах. – Похоже, она была там, чтобы привлечь внимание к своему возрождению. Я думаю, она пыталась делать предложения, но ничего не вышло.
Я разворачиваюсь на банкетке пианино, кожа подо мной поскрипывает.
– Что? Где ты это слышал?
Он машет рукой.
– Не знаю, она и Финч говорили об этом за кулисами после.
– Финч?
Джимми указывает телефоном на видео.
– Ну ты знаешь. Он один из тех, кто создал «Птиц на районе». Он легенда. Но шоу пошло ко дну, и теперь похоже, что их мастерская тоже.
– Она теряет работу?
– Думаю, да. На прошлой неделе вышла целая статья об этом.
– Покажи.
Джимми вздыхает, но всё же начинает тыкать в экран. Через тридцать секунд он протягивает мне телефон.
В статье говорится о том, как «Флок Воркшоп», некоммерческая организация, создающая «Птиц на районе», не может удержать компанию на плаву. В статье предполагается, что для возобновления работы компании и производства новых серий шоу им потребуется партнёрство для финансирования персонала, новых материалов, музыкантов…
Господи, я мог бы помочь с музыкой. Сейчас я пишу только детскую музыку. Это единственный способ, которым бесконечное постукивание в моих пальцах находит облегчение.
– Что ж, это сработало? – спрашиваю я, возвращая телефон.
Джимми косится на меня, выдыхая.
– Что сработало?
– Развлекательное шоу. Это видео везде. Помогло ли оно ей получить необходимое финансирование?
Он издаёт смешок.
– Откуда мне знать, Гриффин?
– Я хочу знать.
– Тебе не стоит сосредоточиться на следующем альбоме? – вставляет По. Несмотря на его игривую улыбку, у меня сжимается живот.
Им нужно, чтобы я писал. Без новой музыки мои коллеги остаются без стабильной работы. Конечно, они берут концерты как сессионные музыканты для других артистов, но они вложили много времени в мою карьеру за последние несколько лет. Они на моих альбомах. Они на моих гастролях – в частности, они запланированы на трёхмесячный международный тур в середине марта. Они моя группа, не будучи моей группой.
Они ведут себя как хорошие парни по поводу моего отсутствия мотивации, но я знаю, что они начинают нервничать.
Ава снова хихикает.
– Папа смешной, – шепчет она.
Ага. Смешной папа может разговаривать с куклой, но не может написать ничего, кроме детских песен. Не может помочь друзьям. Не может…
Хм.
Я могу писать детскую музыку.
– Я хочу поговорить с ней, – выпаливаю я.
Джимми застывает.
– Что?
– С кукловодом, которая возрождает шоу, – говорю я, переводя взгляд на него. – Свяжи меня с ней. Я хочу поужинать с ней.
Джимми проводит ладонью по лицу, оттягивая щёки, мешки под глазами и всё, что между ними.
– Зачем? – взмолился Джимми.
– Просто хочу.
– Пожалуйста, – говорит он, отбрасывая телефон в сторону и складывая ладони вместе. – Пожалуйста, Господи Всемогущий, пожалуйста, просто напиши новые песни, Гриффин.
– Именно это я и намерен сделать. Но, возможно, мне нужно сначала выпустить эти песни.
– Какие песни?
– Песни для детского телевидения, наверное. – В моей голове уже роятся идеи. Мне нужно создавать новую музыку, и если это всё, что я могу получить, я возьму это. – Это лучше, чем ничего, правда?
– Гриффин…
– Я хочу поговорить с ней, – повторяю я.
По заливается хохотом. Ройс потягивается, вскинув руки к небу, с улыбкой.
– Ты шутишь, – говорит Джимми.
– Не думаю, что он шутит, – говорит По, ухмыляясь.
Ава всё ещё смеётся над нами с Берни в видео.
Это всё оживит. Мою музыкальную карьеру. Моих коллег, которым нужна работа. Мою дочь, которая не смеялась так много месяцами. Берни Бёрда, которому нужен новый дом. Это решение, я чувствую. Я создам что-то весёлое, что-то, что я уже умею делать хорошо, а затем двинусь дальше. Когда это полностью выйдет из моей системы, у меня не останется ничего, кроме новых аккордов для исследования.
Джимми постукивает пальцем по подлокотнику дивана.
– Ты просрочил дедлайн, который пообещал студии шесть месяцев назад. Ты разрушаешь свою репутацию интервью за интервью. И теперь ты хочешь заняться этим? Встретиться с создателем детского шоу?
Дом, мой безмолвный барабанщик, наконец прочищает горло. Несмотря на хрипотцу, всё ещё потрескивающую между каждым слогом, он говорит:
– Гриффин действительно выглядел так, будто ему было весело с этой птицей. Может, стоит попробовать.
Джимми закрывает глаза, зажимая переносицу между большим и указательным пальцами.
– Это не…
– Джимми? – прерываю я его срыв.
Он стонет, выглядывая на меня сквозь прищур.
– Да?
– Организуй мне ужин с ней.
Глава 5
Ненастоящий крутой человек
Беверли
Я стою, очень неловко, в вестибюле шикарного ресторана.
Шикарного.
Наверняка есть более подходящее прилагательное. «Шикарный» звучит как слово-дилетант, которым пользуются люди, не ходящие в шикарные рестораны. Вот только я, собственно, в шикарные рестораны не хожу.
Прошлой ночью я сидела в ресторанчике при торговом центре с Финчем, освещённая безжалостным верхним светом люминесцентных ламп, сгорбившись, как гремлин, над пластиковым контейнером с маслянистой лапшой, курицей и кунжутом. Это был совершенно нешикарный вечер – пока мой телефон не завибрировал от сообщения. Я подумала, что это, может, бабуля спрашивает, что я хочу на ужин завтра, когда мой рейс приземлится.
Я ошиблась.
Неизвестный номер: Это Беверли Ларк?
Беверли: Привет! Да. А кто это?
Неизвестный номер: Меня зовут Джимми Версо, я менеджер Гриффина Харви. Он хотел бы организовать с вами ужин.
Мне внезапно стало очень дурно.
Я, должно быть, неправильно прочитала.
Я сунула телефон Финчу, будто из него вылез упырь. Он просто уставился на экран.
– Это очередной развод, – выдохнула я, подтягивая колени к груди. Пластиковый стул скрипнул подо мной. – Да?
Финч прищурился, достал из нагрудного кармана тонкие очки и водрузил их на кончик носа. Он шевелил губами, читая сообщение, и наконец закончил хмыканьем.
– Хм? – эхом отозвалась я.
– Спроси его.
– Спросить странный номер, не развод ли он? Люди признаются в таком?
Финч пожал плечами, задирая очки на лысую макушку.
– Те, кто плохо работает.
Я пододвинула телефон обратно к себе, зависла пальцами над экраном и напечатала: «Вы развод?»
Финч рассмеялся. Я засмеялась вместе с ним.
До чего же забавная ситуация. Просто умора.
Телефон завибрировал, и новый текст гласил: «Хотел бы».
– Хм, – сказал Финч, пока я сползала на стуле.
– Что ты об этом думаешь?
Финч повторил: – Хм.
– Ты просто так говоришь, или твой слуховой аппарат правда отказывает?
Телефон снова завибрировал.
Неизвестный номер: Вы свободны на следующей неделе?
Я уставилась, затем напечатала в ответ: «Нет».
Финч хмыкнул.
– Что? – спросила я. – Я не врунья.
Телефон завибрировал снова, сдвигаясь по столу, как сталкер, делающий шаг ко мне.
Неизвестный номер: А на этой неделе?
Ужин.
С Гриффином Харви.
Я могла бы спросить: «Откуда у вас мой номер?» – но вместо этого напечатала: «Нет».
– Нет? – вытаращился Финч.
– Какой смысл? Я уезжаю домой. – Я накручивала лапшу на палочки, но краем глаза всё ещё видела открытое сообщение и три точки, обозначающие, что собеседник печатает ответ. Я заблокировала телефон, и экран погас.
– Ты слишком часто задаёшь этот вопрос, – сказал Финч.
– Какой вопрос?
Маленькие морщинки над губой Финча собрались.
– «Какой смысл?» Я устал это от тебя слышать. Это позиция неудачника, а ты, дорогая, не неудачница.
– Да ладно, никакого смысла нет, – взмолилась я. – Я могу попытаться сделать предложения «Старлет» и «Коннекшн», но то, что они просят… они не сдвинулись с места по поводу отсрочки или переноса на следующий год…
– И что?
– Слишком мало времени. Я всё. Закончила. Я возвращаюсь домой, чтобы разобраться в своей жизни, и точка. Занавес, детка.
– Если бы занавес упал на сцене, ты бы продолжила выступать.
– Да, потому что это уморительно, когда кукла боится темноты.
– Я серьёзно, Бев. Хотя бы выслушай его. Ты справишься. Мы сделаем так, чтобы это сработало.
Я выдохнула, откладывая палочки.
– Ладно… если это по-настоящему, то какого чёрта Гриффин Харви вообще задумал? Что, если это какая-то странная… штука? – спросила я. – Какой-то пиар-трюк?
Он склонил голову набок с сочувствием.
– Ох, Бев…
– Я просто говорю… – Но слова затихли. Я не хочу снова оказываться на виду у публики. Мой разрыв с Бо был достаточно ужасен. Я наконец затерялась в толпе – неважная и забытая, поглощённая интернетом и поп-культурой.
Слава богу.
Финч выпрямил свою сгорбленную спину и вздёрнул подбородок с ямочкой в воздух.
– Если это по-настоящему, – сказал он, – то ты идёшь на ужин с Гриффином Харви.
– Мой рейс завтра.
– Я забронирую тебе новый.
– Я уже всё упаковала.
– Какая разница?
– Финч…
Я оперлась локтями о стол, и мои палочки скатились с поверхности, звякнув об пол. Я нагнулась их поднять, но Финч резко выбросил свою дрожащую руку, чтобы остановить меня. Это самое быстрое движение, которое этот человек совершал за последние десять лет.
– Ты идёшь на тот ужин с Гриффином Харви.
Мой телефон снова завибрировал, но на этот раз не переставал. Это был не текст, а звонок. Мы сидели в тишине, пока он продолжал вибрировать на липком столике рядом с пустыми пакетиками соевого соуса. Прежде чем я успела отправить звонок на голосовую почту, Финч выхватил телефон, ответил, а затем сунул его обратно мне в ладонь. Это был звонок с того же номера, и тот разговор с Джимми Версо привёл меня сюда.
Теперь, двадцать четыре часа спустя, я щурюсь в тускло освещённом вестибюле – далёком от яркого света вчерашнего ресторана. Настенные бра освещают чёрную плитку пола, бархатные кресла и стены глубокого бордового цвета. Портьера скрывает короткий коридор от основной зоны, будто даже проход за входные двери не гарантирует, что ты увидишь товар.
К счастью, у меня бронь на имя «Джимми», так что официантка проводит меня мимо стойки хостес, не слишком меня разглядывая, а может, здесь просто слишком темно. Честно говоря, как она вообще ориентируется без фонарика?
Я не из таких мест. На мне лучшее платье, которое у меня есть: жёлтое льняное до колен, купленное в секонд-хенде и держащееся на многочисленных лоскутных перешивках. Оно красивое – чуть слишком открытое для меня в районе груди – но не шикарное, и я всё ещё на девяносто процентов состою из конечностей и бледной кожи.
Мне следовало улететь домой. Я была бы сейчас в Элк-Гроув, смотрела бы какое-нибудь реалити-шоу с мамочкой, слушала бы, как дядя Грег ругается на бродячих коз у Дейзи, и пряталась бы под одеялом перед трещащим камином.
Мои руки сжимают ремешок сумочки, пока я огибаю угол вглубь ресторана. Моя семья не поверит, что я здесь. У Роба случился бы сердечный приступ, если бы он знал, что я встречаюсь с Гриффином Харви. Мой брат боготворит его, но я едва знаю, кто этот парень и что ему от меня нужно.
– Просто будь собой, – сказал Финч.
– Я буду говорить голосом Берни, – ответила я. – Может, это немного разрядит обстановку.
– Пожалуйста, не надо.
– Ты меня не остановишь.
Круглые ниши вмещают бархатные кабинки. Плетёные кисточки свисают с раздвинутых портьер, открывая полированные столы из красного дерева. Где-то между попытками идти на каблуках, различить приглушённый шёпот за портьерами и мысленными угрозами собственной груди оставаться внутри платья мы останавливаемся перед столиком.
В кабинке, вертя в пальцах маленький стакан бурбона, сидит Гриффин Харви.
Моё сердце улетает в горло, и о нет, о нет, о нет, я совершила огромную ошибку.
На Гриффине чёрная фланелевая рубашка с закатанными манжетами, открывающими рукава с татуировками в виде листьев и птиц. Циферблат его наручных часов чёрный, а ремешок из толстой кожи, который, наверное, пахнет так же хорошо, как его ботинки той ночью. Его дикие каштановые волосы тяжело спадают на плечи, частично собранные сзади. Он одет как настоящий крутой человек, чувствующий себя в своей тарелке, а я здесь стою как ненастоящий крутой человек на шатких каблуках.
– Беверли, верно? – спрашивает он. Звук моего имени на его губах кажется слишком хриплым.
– Да, привет. Верно. Я Беверли. Ты Гриффин, – выпаливаю я, но это случайно звучит так, будто я его передразниваю. Если он замечает, то ничего не говорит.
Гриффин встаёт, возвышаясь надо мной с широкими плечами и мощными руками, которые могли бы раздавить меня в объятиях. Не то чтобы мы когда-нибудь обнимались. Между его бровей появляется тонкая складка, будто он читает мои мысли и они его смущают.
Он протягивает ладонь, и я вкладываю свою для быстрого рукопожатия. Его рука большая и тёплая. Слегка влажная, но о, подожди, нет, это моя. Мы задерживаемся на полсекунды – достаточно, чтобы я успела спросить себя, почему мы всё ещё держимся, – прежде чем я вынимаю руку из его и опускаю обратно.
Официант уходит. Мне почти хочется позвать её обратно, чтобы она стала третьим лишним в этой псевдовстрече. Какой-то мужчина в кабинке напротив ужинает в одиночестве. Может, я лучше приглашу его.
– Присаживайся, – указывает Гриффин. – Пожалуйста.
– Конечно, – отвечаю я, потому что это же неформально, да?
– Как дела?
– Хорошо, хорошо. – Я улыбаюсь, пока он садится. Он не улыбается в ответ, а подносит свой напиток к губам.
Неловко. Ужасающе неловко.
Будь собой.
Я прочищаю горло.
– Приятно на этот раз быть подальше от твоей промежности.
Гриффин поперхнулся на середине глотка. Я улыбаюсь. Он выдаёт что-то дёрганое в ответ. Может, улыбка под той густой бородой. Может, раздражение.
Он ставит бокал на салфетку и разглаживает её большим пальцем.
– Итак, ты возрождаешь «Птиц на районе», – говорит он. Отлично, по всей видимости, мистер Харви предпочитает пропускать всю словесную прелюдию.
– Так и есть.
– И как идут дела?
У меня падает сердце. Я поправляю осанку.
– Хорошо. Вроде того. По большей части.
– Ты всегда хотела делать детское телевидение?
– Да. Ну, это у меня в крови, наверное?
Он поднимает бровь. Безмолвное «Продолжай». Но по моей спине стекает волна смущения, так что вместо этого я делаю единственное, что умею, – не говорю о себе.
– А ты? – парирую я.
– Что я?
– Музыка. У тебя… хорошо идёт? – О господи. Надо было сказать «хорошо ли», а не «хорошо», ты невоспитанная скотина. – Ты всегда хотел заниматься… музыкой?
– Э-э, да, – говорит он, откидываясь назад, будто мой вопрос поразил его. Будто он не ожидал, что я спрошу. – Хотя это, уверен, не так интересно, как куклы.
– По-моему, это здорово.
– Да?
– Ну, я не то чтобы слушала твою музыку много, – вообще ни разу, – но я всегда считаю, что здорово, когда люди просто идут к цели, знаешь? – Я добавляю небольшой жест кулаком, будто подчёркивая мысль.
Он моргает на меня. Боже, он такой серьёзный, и я никогда не знаю, что делать на серьёзных деловых встречах без творческих идей и смеха. Я создаю дурацкие голоса для дурацких персонажей и пишу дурацкие сценарии, которые, надеюсь, работают.
Будь собой.
– Зачем ты хотел встретиться со мной? – спрашиваю я. – Честно, это не похоже на то, что ты любишь делать.
Он прикусывает щёку языком, молчит мгновение, затем отвечает:
– Ты видела мои интервью, да?
– Ну нет, но я разговаривала с тобой сорок восемь часов назад. Вроде того. Я и Берни.
– И какое у тебя сложилось обо мне впечатление?
Я наклоняю голову из стороны в сторону.
– Что ты не хотел там быть.
Он выдыхает воздух через нос.
– Я и не хотел.
Мне становится неловко от того, что я сказала грубую очевидность, поэтому я выпаливаю:
– Но сейчас ты вроде нормальный. Ну, достаточно нормальный. – Я смеюсь. – Хотя ты и пришёл в повседневной одежде в шикарный ресторан. Прямо рок-звездное поведение.
– Рок-звезда, – задумчиво повторяет он. – Не знаю, сказал бы я так.
– Как бы ты себя назвал?
Его взгляд уплывает к стене, будто у неё есть ответы, затем возвращается ко мне.
– Музыкант.
– Музыкант? Правда?
Тогда он почти улыбается – может быть, лёгкое движение, – будто борется с этим. Моя улыбка растёт. Превращать неохотные улыбки в смех – это то, в чём я мастер.
– Не могу решить, это более высокомерно или нет, – говорю я.
Он прикусывает нижнюю губу – так близко.
– Нет? Говорит женщина, которая пришла в такое место в этом. – Он кивает на меня.
– Эй, моё платье красивое.
– Оно и есть, – соглашается он.
Моя голова дёргается назад.
Боже, он даже не моргнул, да?
Он щурится, и уголки его губ наконец приподнимаются. Полноценная улыбка.
– Но ты выглядишь как воспитательница в детском саду.
Он шутит со мной.
Я поджимаю губы, поправляю салфетку, затем распускаю их в улыбку.
– Ого. Даже мои свидания вслепую так меня не оскорбляют.
– Ты часто ходишь на свидания вслепую? – спрашивает он.
– Стараюсь не ходить с музыкантами.
– И что не так с музыкантами?
– А что с ними не так?
Наконец я вырываю у него смешок. Он хриплый и низкий.
– Туше.
– Так что с интервью? – спрашиваю я, опираясь предплечьями на стол. – Только о них и говорят.
– Наверное, я не очень люблю людей в последнее время, – говорит он. – Я предпочитаю свой дом.
– Я тоже домосед. Ну, дом или мастерская, – уточняю я. – Это место, где я работаю. Точнее, работала? – Я склоняю голову набок и прищуриваюсь, будто сама обдумываю свои слова. Они такие чужие на моём языке. – Финч уходит на пенсию.
– Он же знаменитость, да?
– Господи, нет, он просто… какой-то старик, – поддразниваю я, отмахиваясь. – Нет, он мой начальник и своего рода наставник, – уточняю я. – Он вроде как дедушка кукольного искусства. Я переехала сюда пять лет назад, чтобы работать с ним, и с тех пор этим и занимаюсь.
– Почему?
– Мой дедушка много лет был его партнёром по бизнесу, и когда он умер, я захотела продолжить его наследие. Ну, знаешь, если уж говорить о высоких материях, смысле жизни и всё такое. – Он фыркает. – Но я также занимаюсь куклами очень давно, так что это было естественно. Кроме шоу в субботу, мы с Финчем выступали вместе все последние пять лет.
– Похоже, он тебя очень уважает.
Я смеюсь.
– Не знаю. Я просто думаю, он видит во мне потерянного ребёнка с мечтой.
– Мечты – это то, ради чего мы встаём по утрам.
Теперь моя очередь фыркать. Он обаятельно остроумный, когда не является огромной кучей ворчуна. Странная вещь в Гриффине Харви – он говорит так искренне, но при этом так резко, что это обезоруживает. Моё нутро подсказывает, что это игра. Но то, как его взгляд мечется между моими глазами, говорит об обратном.
– Ну, я уверена, ты чувствуешь то же самое насчёт создания музыки, – замечаю я.
– Ага… – слово затихает, и он прочищает горло.
Я ухмыляюсь.
– Ну, это убедительно.
– Я пытаюсь снова это почувствовать.
– Ты не чувствуешь сейчас?
Гриффин сглатывает.
– Это сложно. – Он смотрит на тёмно-синие обои, которые, если присмотреться, имеют выпуклые детали в виде роз с золотыми вкраплениями. Он молчит мгновение, затем поворачивается обратно ко мне, вглядываясь в мои глаза, будто я какое-то животное в зоопарке или урод природы. – Скажи, почему ты возрождаешь шоу, – говорит он, добавляя: – Честно.
Я выпрямляю спину и пожимаю плечами.
– Ну… наверное… это много для меня значит, – отвечаю я. – «Птицы» много значат для многих людей. Мир – странное место, и это шоу заставляло всё чувствовать себя хорошо, когда я была ребёнком. Я хочу этого для всех остальных.
Он смотрит, и я продолжаю в тишину.
– Не знаю, смогу ли я это сделать, – признаюсь я. – Я не уверена, что смогу передать те же чувства, что были тогда, но… это была гордость и радость моего дедушки. «Флок Воркшоп» в своё время был инновационным. Он и сейчас такой. Компания делала добро, знаешь? Ну, когда такое случается в наши дни? Кстати, знаешь ли ты, что дети, которые смотрят «Птиц» до подготовительной группы, лучше готовы к школе? Фактически. Проверь.
Гриффин открывает рот, закрывает его, затем кивает, будто подтверждая мысль.
– Так почему бы просто не оставить старые серии? – спрашивает он.
Я качаю головой.
– Ребёнок сейчас – не то же самое, что ребёнок в семидесятых. Культура меняется. Детям нужно понимать телефоны. Интернет. Социальные сети. Важно идти в ногу с этими новшествами, иначе дети просто будут смотреть старые эпизоды про изобретение, не знаю, самолётов или чего-то такого, и… это им ничего не говорит.
Он снова смеётся. Нежно. Мягко. Глубоко.
– Пять лет назад, – продолжаю я, – я скорбела вместе с семьёй, Финчем и остальным миром кукольного искусства об одной из великих фигур индустрии. Мой дедушка воплощал лучшие стороны этого мира. Он причина, по которой я делаю кукол. Он научил меня быть кем угодно и что ни одна мечта не запретна. Что иногда самые трудные вещи могут казаться лёгкими, если ты достаточно их любишь. Ну, моя мечта – делать добро, как он. Альберт Стерлинг верил в то, что нужно отдавать. Он верил, что это легко. Так что ты спросил, почему я хочу возродить это шоу. – Я поднимаю плечи и позволяю им опуститься. – Я верю, что это моё предназначение.
Моя фраза звенит в нашей тихой кабинке одну секунду, две, три…
Затем за столом внезапно становится неловко.
Я ёрзаю в кабинке, пока Гриффин Харви смотрит на меня, пригвождая к месту зрачками, направленными как лазеры.
А затем он гремит льдом в бокале с бурбоном и говорит:
– Я хочу написать музыку для твоего шоу.
Он ставит бокал с глухим стуком.
Мир останавливается. Гул звенит в ушах, как маленькие шмели, кружащие у меня в голове.
– Ты что? – спрашиваю я.
– Я хочу написать музыку для тебя.
Он говорит это снова, и маленькие шмели врезаются в стену, падая на мягкий пол моего сознания. Мой желудок исчез куда-то подо мной – вместе с сердцем.
Что это?
Что происходит?
Меня разыгрывают. Ха-ха, очень смешно, Финч. Классика.
Или, что хуже, это по-настоящему, и это какая-то чепуха вроде «ты – мне, я – тебе». Это… ну, это что-то нехорошее. Я знаю.
– Нет, – выпаливаю я. Я лихорадочно качаю головой. – Нет, мне не нужна твоя помощь. Извини.
Гриффин приоткрывает губы, глядя на меня.
– Ты извиняешься, – эхом повторяет он.
Я выпрямляюсь и киваю.
– Извини.
– Не будь смешной.
Я сдавленно смеюсь недоверчиво, отпуская всё напряжение.
– Я не смешная; это ты смешной.
Что бы он ни предлагал, это со скрытыми условиями – я знаю, – и я никогда не любила условия. Особенно когда они привязаны к гитаре музыканта, которого я едва знаю.
Он откидывается назад.
– Какой смысл во всём этом, если я не могу кому-то помочь?
– В этом? В чём «этом»?
– Славе. Таланте. Деньгах.
Я пожимаю плечами, поднимая руки.
– Тогда жертвуй на благотворительность или что-то такое.
– Я уже это делаю.
Конечно, делает.
Я моргаю на стол и облизываю губы.
– Зачем? Зачем помогать моему шоу?
– Потому что мне тоже нужна эта работа.
Я щурюсь.
– Что ты имеешь в виду?
Он открывает рот и закрывает. Склоняет голову набок.
В классической манере делиться секретами я подаюсь вперёд, чтобы слушать, сложив руки на коленях под столом. Гриффин моргает на моё движение; затем, к моему удивлению, он зеркалит меня, тоже наклоняясь ближе. Его массивные плечи выглядят ещё больше, когда он прижимает руки к бокам. Интересно, держит ли он руки вместе под столом тоже. Мы как два ребёнка, шепчущихся под горкой на детской площадке.
Голос Гриффина низкий, будто он хранит этот секрет даже от стен.
– Я больше не могу писать. По крайней мере, ничего такого, что должно быть на студийном альбоме. Но я думаю, что смогу писать для твоего шоу. Это то, что я… мне нужно что-то – что угодно – как выход. Может, если я вытрясу все эти другие песни из головы, это освободит место для чего-то лучшего. Так что ты тоже поможешь мне. Моей музыке. Моему написанию. Всему этому.
Признание парит между нами, как частицы в воздухе, танцующие и недосягаемые, но реальные. Это как надеть наушники с шумоподавлением, где слышен только глухой тон. Как будто в этом ресторане только мы.
– Если бы ты мог описать это место одним словом, что бы это было?
Гриффин ёрзает, смотрит на обои, на стол, затем на пол.
– Не знаю. Позолоченный, наверное?
Я издаю сдавленный смех. Это идеальное слово, чтобы описать это место. Красивое, но под поверхностью простое. Определённо слишком красивое для двух людей, не знающих, что надеть или как сидеть.
– Видишь? Ты всё ещё можешь писать, – говорю я. – Я знала, что есть слово лучше, чем «шикарный». Я тебе не нужна.
Он медленно качает головой в знак несогласия.
– Позволь мне помочь твоему шоу, – говорит он. Он интенсивный. Решительный. – Слушай, я… – Он прочищает горло. – Как и ты, у меня была мечта. Музыка.
Я издаю сдавленный смех.
– Вроде успешная мечта, да? У тебя есть награды.
– Это просто мишура. Я хочу писать до тех пор, пока эти пальцы позволят мне играть на гитаре или пианино.
– Ты играешь на пианино?
Он колеблется.
– Я… да. Но в последнее время у меня с этим – и с этой мечтой – проблемы. Я не хочу смотреть, как другой человек проходит через это. Ты заслуживаешь этого. Мир заслуживает «Птиц на районе». И если я могу помочь, я бы очень хотел. Ты тоже поможешь мне.
Я прищуриваюсь. Он серьёзен. Он абсолютно, совершенно серьёзен.
Значит, я не совсем наивна, ладно? Давайте посмотрим на очевидное: если бы у меня была его помощь, это облегчило бы презентацию. Просто и понятно. Если бы он мог писать музыку, у меня было бы время на всё остальное. Было бы тяжело, но тяжёлая работа и недосып для меня никогда не были проблемой.
Если бы он мог писать музыку… я бы, наверное, смогла сделать презентацию в марте.
– Знаешь, мне нравятся «Птицы на районе», – говорит Гриффин.
– Погоди, ты смотрел их?
– Берни Бёрд был обязательной программой после обеда в детстве, да. Сейчас он вроде как тоже. Пока его не убрали со стриминга.
– Почему ты смотришь его взрослым? – Я улыбаюсь. – Гриффин, ты всё ещё учишь алфавит?
– Каждую букву. До сих пор мучаюсь с «Е», правда.
Гриффин шутит, когда хочет. Я ценю это.
– Ах, эта коварная «Е», – подшучиваю я.
Он улыбается. Я улыбаюсь в ответ.
И, как ни странно, я ему верю. Возможно, «Птицы» действительно важны для него. Кто я такая, чтобы говорить обратное?
Он искренне хочет помочь, и его помощь может всё изменить.
– Я не знаю, что делаю, – признаюсь я.
– Ничего страшного.
– И я не могу гарантировать, что из этого вообще что-то выйдет.
– Я знаю.
– И если я провалюсь, твоя музыка будет ни к чему.
– Всегда рискованно гнаться за мечтами.
Я прищуриваюсь. Он приподнимает бровь в ответ.
Я уже слышу свою семью, которая говорит мне, что я нелепа, если даже рассматриваю вариант не работать с Гриффином Харви. Роб может запереться от меня в своей комнате навечно. Моя мама сказала бы, что это безответственно. Она у меня такая реалистичная. Бабуля просто сказала бы, что я сама себе мешаю.
Мешаю ли?
Если бы я отказалась от возможности продолжить наследие её покойного мужа только потому, что не хочу иметь дело с очередным музыкантом, она была бы убита горем. Неужели я позволю своим собственным неуверенностям разрушить мечту? Неужели я позволю Бо разрушить это для меня?
