Текст книги "Любовь ощущалась именно так (ЛП)"

Автор книги: Джули Оливия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

Глава 27
Только скажи слово

Гриффин

Работать вместе профессионально становится невыносимо. Я слишком много смотрю на Беверли. Ноты слетают с моих пальцев, но каждый аккорд – это B. Си минор. Си-диез.

B, B, B.

Раздаётся стук в дверь гаражной квартиры.

Я опускаю гитару на колено.

– Серьёзно? Ещё один?

Беверли смеётся, откладывая ноутбук. Она встаёт с дивана, прежде чем я успеваю открыть дверь.

Она машет рукой.

– Сиди. Ты открывал последние четыре раза.

Я медленно подчиняюсь, глядя, как она идёт к двери. Моя рука напрягается на грифе гитары. На ней сегодня те вельветовые брюки. Жёлтые с высокой талией, которые облегают её бёдра.

Но дело не только в брюках; дело в том, как Беверли сияет, распахивая дверь. В том, как она смеётся, когда её встречает порыв ледяного ветра, будто она не может поверить, что снег всё ещё идёт. В том, как она радостно говорит: «Привет!» Дейзи, укутанной в куртку Carhartt, которая протягивает оранжевую форму для запекания в заснеженных перчатках.

– Привет, Гриффин, – говорит она, глядя на меня через плечо Беверли. – Это для Авы. Клубничный крамбл. Грег сказал, что она любит клубнику.

– Любит, – говорю я, отрывая взгляд от Беверли на одну единственную грёбаную секунду в моей жалкой жизни. – Спасибо.

Дейзи утвердительно кивает, ничего не говорит, затем разворачивается и идёт обратно к своему пыхтящему, выцветшему пикапу на подъездной дорожке.

Она странная птица.

Беверли закрывает дверь и ставит крамбл на раскладной карточный столик, прямо рядом с четырьмя другими сегодняшними подношениями: домашний яблочный пирог, жестяная банка с печеньем, большой термос с супом из тыквы и лазанья. На алюминиевой фольге, покрывающей блюдо Дейзи, приклеен стикер с запиской. Её красивый витиеватый почерк похож на все остальные: «Рады, что тебе лучше».

– Пять, – объявляет Беверли. – Пять человек принесли еду для Авы.

У жителей Элк-Гроув есть это в них. Я стараюсь не думать о той огромной доброте. Если я задумаюсь о том, как сильно мне нравится этот город… ну…

– Я их не просил, – говорю я, и это звучит слишком ворчливо даже для меня.

– Ты и не должен был, – говорит она с улыбкой, откидываясь назад, чтобы выглянуть в окно. – Должно быть, это последнее. Уже поздно, и снова надвигается сильный снегопад.

На улице темно. Я ходил в кафе за ужином, и когда я вернулся с яйцами и беконом от родителей Беверли, которые настояли, чтобы я взял больше, чем нужно, на мой внедорожник уже падали снежинки. Теперь, выглядывая сквозь шторы, я вижу, как густой пушистый снег падает перед нашим пожелтевшим светом на крыльце. Подъездная дорожка покрыта им, только следы шин грузовика Дейзи вдавливаются в идеальный белый слой.

Ава сидит на диване со своей деревянной птицей Томом, моргая одним глазом за раз, как уставшая кукла. Беверли падает на сиденье рядом с ней, и Ава немедленно плюхается к ней на колени.

Я перебираю последний аккорд, пока Беверли проводит ладонью по лёгкой чёлке Авы. Я смотрю на часы. Почти восемь. Неудивительно, что Ава сонная.

Я встаю, откладываю гитару и хлопаю по коленям.

– Готова ко сну? – спрашиваю я её.

Ава качает головой – нет. Я улыбаюсь, наклоняясь и подхватывая её с дивана. Она хихикает, но смех почти не слышен сквозь усталость. Она прячет голову в изгибе моей шеи. Я целую её в лоб.

– Я вернусь, Би.

– Я съем весь крамбл.

Я усмехаюсь.

– Оставишь мне немного?

– Посмотрим.

Я несу Аву в спальню и медленно опускаю её в кровать. Её глаза борются, чтобы остаться открытыми.

– Папа?

– Мм?

– Би останется?

Моё сердце застревает в горле. Я напряжённо киваю.

– Она вернётся утром.

– Би останется, – повторяет она.

– Ей нужно спать в своей кровати.

Беверли спит в моей кровати?

Я даже не знаю, с чего начать.

Ава прижимается ближе к Тому – я не могу представить, что деревянная птица удобна, но я не спорю – и я начинаю петь. Это тихое пение, пока я убираю чёлку с её лица. К тому времени, как я перехожу на гудение, она уже тихо похрапывает с открытым ртом. Мне почти хочется продолжать петь, чтобы остаться в этой комнате. Покинуть её – значит вернуться туда, к Беверли.

Наедине.

Наедине с нашими задерживающимися взглядами.

К женщине, которая, как я знаю, влечется ко мне, но не говорит об этом. К которой я в свою очередь безумно влекусь.

Я узнаю эту тоску в глубоких вдохах Беверли и в том, как её губы приоткрываются при виде меня. Она всегда громко демонстрировала свои эмоции. Но то, что она лишается дара речи, не означает, что я ей нравлюсь. Она может испытывать ко мне влечение, но не хотеть меня. Не так, как я хочу её. Она шьёт кукол, а я посвящаю ей песни. Она смеётся, а я ищу предлоги, чтобы держать её за руку. Она смотрит; я тоскую.

Я наконец встаю и иду обратно в главную комнату. Я нахожу Беверли сидящей на банкетке пианино. Мои тесные блокноты почти падают с нотного пюпитра. Клочки бумаги и стикеры торчат из их боков. Мой почерк едва разборчив. Но Беверли напевает, читая открытый блокнот.

Она милая, когда одна. Она бормочет мысли вслух, иногда голосами, очень похожими на голос Берни или какого-то другого знакомого персонажа, которого я не могу определить. Она будто живёт в своём воображении. Хотел бы я забраться туда вместе с ней.

Я прислоняюсь к стене, скрестив руки, и наблюдаю. И с каждым перевёрнутым листом моя грудь сжимается.

Я знаю, что в этом блокноте. Да, там есть песни для «Птиц на районе» о том, как говорить «пожалуйста» и «спасибо», но есть и другие песни. «Пожалуйста, люби меня». «Спасибо, что заставил меня смеяться». Наброски о горном ветре, сиропе и грейпфруте. О запахе её волос. Её губ. Её улыбки.

Она наклоняется ближе, анализируя мои слова.

Я сглатываю, когда моя челюсть дёргается от тревоги.

– Видишь что-то интересное? – спрашиваю я.

Беверли вздрагивает и кладёт пальцы на спинку маленькой подушки из кожзама.

– О. Да. Твои оригинальные песни, – говорит она. – Они красивые. – Её щёки краснеют. – Ты пишешь много красивых слов об Аве.

Я делаю неровный вдох и прикусываю щёку языком.

В какую игру мы играем?

Мы ходим вокруг неизбежного.

Я выдыхаю.

– Эти не… – Я крепче скрещиваю руки на груди, делаю последний вдох и цокаю языком. – Да. Э-э, Беверли?

– Мм?

– Они о тебе. Песни. Они о тебе.

Я не знаю, почему сказал это дважды.

Беверли замирает. Та струна в моей груди снова натянута. Диссонирующий звук, поднимающийся к горлу и голове, которая теперь плывёт – нет, тонет.

– Что? – говорит она на выдохе.

– Многие из них, – отвечаю я, осторожно шагая вперёд.

Её колено начинает подпрыгивать под пианино.

– Сколько это «многие»? – спрашивает она.

Я продолжаю идти, пока не оказываюсь рядом с ней. Как испуганное животное, она быстро встаёт, и её грудь сталкивается с моей. Она вдыхает и выскальзывает из того места, где застряла между мной и банкеткой. Она отходит в центр комнаты.

– Но мы же друзья, – говорит она.

Друзья.

Я склоняю голову набок – жалостливый взгляд, который я не могу остановить, – когда она шепчет:

– Разве нет?

Медленно, с сведёнными к переносице бровями, я качаю головой, давая безмолвный, но очень определённый ответ «Нет».

– Я думаю, я чувствую что-то немного иное, – говорю я.

Мои губы в прямой линии, медленно опускающейся в уголках. Моё сердце колотится.

– Ты мне нравишься, – объявляю я. Произносить это вслух впервые – всё равно что выдох облегчения. Фраза, которую стоит повторить много раз. – Ты мне нравишься.

Она моргает.

– Я знаю. – Это вырывается шёпотом, будто секрет, хранимый только между нами. Может, даже ложь.

– Ты мне нравишься. – Это чувствуется ещё лучше в третий раз.

– Но ты бы не пошёл на это.

Я издаю смешок, что-то пузырящееся из горла, также ищущее облегчения.

– Не знаю, заметила ли ты, но я иду на это прямо сейчас.

Она качает головой.

Я вздыхаю.

– Тогда вопрос в том… чего хочешь ты, Би?

Я не двигаюсь, но моя грудь начинает вздыматься и опускаться. У меня перехватывает дыхание просто от того, что я стою здесь.

Её губы приоткрываются, будто закрыть их – значит задушить её собственное дыхание, которое вырывается в неуверенных выдохах.

И затем до меня доходит, что я, возможно, переоценил нас. Это я преследовал её. Но хотела ли она того же? Может, я просто очередной Бо. Музыкант с большим самомнением, думающий, что может заполучить кого угодно.

– Если ты не чувствуешь того же, – медленно говорю я. – Если это слишком много – я понимаю. Правда. Только скажи слово, и я никогда больше не подниму эту тему.

Она открывает рот, но слова не приходят. Затем, как я безмолвно качал головой «нет» раньше, Беверли медленно кивает «да».

Да.

Да, я чувствую то же самое.

Я издаю тихий звук, маленький предвестник слов. Задыхающийся тон неверия.

– Беверли, я…

На середине мысли Беверли шагает вперёд, как пуля из пистолета, и обхватывает руками мою шею. Я больше не сомневаюсь. Я погружаю ладони в её волосы и притягиваю её губы к своим.

Искры пронзают мою грудь, нарастая и взрываясь, как фейерверки за моими глазами, когда я целую Беверли Ларк впервые. Я дикий от удивления, зарываясь руками в её густые волосы, наконец-то – наконец-то – проводя пальцами по её мягким прядям. Это всё, что я воображал, и в то же время совсем не то. Это бесконечно лучше. Когда я кладу другую ладонь ей на поясницу, она вздыхает в мои губы, мягко, сладко и идеально.

Всё и ничего. Намного, намного лучше.

Наши рты движутся, будто репетировали это тысячу раз раньше. Это легко. Естественно. Мягкие губы превращаются в лёгкие покусывания. Мы поглощаем друг друга и беспомощны в объятиях. Её руки больше не холодны, когда они гладят мою шею. Боже, я отчаянно хочу. Я хочу большего.

Наши поцелуи становятся всё более и более жаркими, когда мы толкаем, тянем и цепляемся ближе, стараясь опередить друг друга. Почти как будто мы спорим – единственное, что мы действительно можем делать. Когда она кусает мою нижнюю губу, я почти захожусь от недоверчивого смеха. Я чувствую, как она улыбается в ответ. Эта женщина – чистая энергия. Она переливается через край и проникает в мою душу.

Я обхватываю ладонями её спину, сжимая подол её рубашки в кулаках, прежде чем скользнуть к бёдрам. Я наклоняюсь и сжимаю их в ладонях, чтобы поднять её. Она подпрыгивает и обхватывает ногами мою талию, прижимаясь грудью к моей груди. Мягкое к твёрдому. Она зарывается руками в мои длинные волосы. Мы вслепую пробираемся через комнату. Я не знаю, куда мы идём, и мне всё равно.

Я разворачиваю нас, пятясь спиной, пока её позвоночник не ударяется о стену с панелями. Я зажимаю её в клетку, обхватив ладонью затылок и притягивая ближе, будто это вообще возможно. Её руки очерчивают мою челюсть. Её пальцы скользят по моей бороде. Я хочу, чтобы она была везде.

Она толкает мою грудь, теперь направляя меня. Она ведёт нас к дивану, но вместо этого наши тела сталкиваются, и я кряхчу, когда что-то врезается в меня. Пианино издаёт пронзительный звук у моего бедра.

Беверли хихикает в мои губы.

– Прости, я…

Я не даю ей закончить, снова ловя её губы в жадном поцелуе. Я не могу насытиться ею. Её улыбкой. Её смехом. Её волнением, которое отвечает моему. Я откидываюсь на пианино, сжимая её бёдра в ладонях и опуская её вниз, чтобы она встала между моих широко расставленных бёдер.

С пианино раздаются ноты, диссонирующие и беспорядочные. Она сжимает мою рубашку в кулаке, притягивая нас ближе. Она дрожит. Я сжимаю её крепче. Она поднимает ногу, и нервы спиралью пронзают мою грудь до кончиков пальцев.

Я просовываю колено между её бёдер. Она издаёт резкий вздох. Её ладони упираются рядом с моими ногами, чтобы найти опору, случайно посылая ещё больше нот пианино эхом по гостиной.

Держа её бёдра в руках, я двигаю их вперёд, затем назад. Поднимая бедро, опуская, двигая им медленно и целенаправленно. Она ахает, затем стонет.

Боже, она стонет.

Я хочу слышать это снова и снова. Я хочу, чтобы это татуировало мою душу.

Я целую дорожку от уголка её губ к челюсти и затем к уху. Мурашки появляются на её шее и спускаются к ключицам – этим чёртовым ключицам – и затем…

– Папа?

Мы оба отступаем назад.

Я не могу отдышаться. Она тоже.

– Папа? – снова зовёт Ава из спальни.

Я сглатываю, заправляя прядь волос Беверли за ухо.

Я хриплю:

– Пианино разбудило тебя, малышка?

Тишина.

– Ава? – добавляю я.

– Да, – тихо отвечает она.

Я закрываю глаза и вздыхаю.

– Прости, малышка.

– Папа?

– Да?

– Спой?

Колыбельная.

Беверли обмякает в моих руках, проглатывая дрожащие вздохи. Она моргает на меня, и мой палец постукивает, постукивает, постукивает по её бедру. Песня, стих, симфония для этой женщины, которая застенчиво улыбается, прежде чем спрятать лицо в моей шее.

Я мог бы остаться здесь, ладонями скользя по её бёдрам, но моё сердце тянет в комнату Авы.

– Иди, – шепчет Беверли, будто читая мои мысли. – Я в порядке.

Я хмурюсь.

– Уверена?

– Конечно.

Я прочищаю горло и кричу:

– Держись! Скоро буду.

Беверли целует меня в бороду лёгким поцелуем. Крючок впивается в моё нутро, притягивая меня к ней.

– Ты хороший отец, – шепчет она.

– Беверли…

– Давай… э-э… – начинает Беверли. – Я думала, что…

– Да?

Неровное дыхание Беверли останавливается, и её губы изгибаются в улыбку. Затем она смеётся, как шипучее шампанское, как лопающиеся пузырьки в тёплой ванне после долгого дня. Я ухмыляюсь в ответ, поглаживая её мягкие волосы.

– Я не знаю, что сказать, – признаётся она.

– Тебе не обязательно ничего говорить.

– Мне пора.

– Нет, останься.

Она снова смеётся. Я рад, что она находит юмор в моих мучениях.

– Увидимся завтра, – говорит она. – И мы… – Её слова затихают, когда я провожу большим пальцем по её щеке и опускаю ладони на её шею, чтобы провести кончиками пальцев по ключицам. Я не могу удержаться; я целую её прямо в ложбинку.

– Завтра? – бормочу я, касаясь губами её кожи, проводя бородой по её плечу.

– Да. Я говорила… завтра мы… разберёмся.

– М-м-м.

– Да?

– Да.

Мы просто бормочем что-то невнятное в ответ, слишком отвлечённые нашими руками, скользящими друг по другу, ладонями по рукам и пальцами по челюстям. Губами по покрытой веснушками коже.

– Папа? – зовёт Ава.

– Иду!

Беверли закусывает нижнюю губу с той озорной улыбкой, которая кажется такой редкой и такой идеальной. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать её, но она отворачивает голову, прежде чем я успеваю.

– Мне пора, – говорит она.

Я зарываюсь лицом в её шею. Она снова смеётся надо мной.

Я понятия не имею, что всё это значит. Хотел бы я знать.

Наконец я провожаю Беверли к входной двери. Я смотрю, как она бредёт сквозь падающий снег обратно к главному дому. Снежинки прилипают к её фиолетовому меховому пальто. Её ботинки оставляют маленькие следы на снегу. В этот момент я понимаю, что мне всё равно, что принесёт завтрашний день и что всё это значит. Пока она будет здесь утром, это всё, что имеет значение.

Глава 28
День святого Валентина

Беверли

Я сижу на кровати бабули с кофе, пока она перебирает старые фотоальбомы.

Комната бабули похожа на мою. Здесь есть одеяла, фотографии в деревянных рамках и маленькие полочки с безделушками из путешествий дедушки с «Птицами на районе». Я свернулась калачиком под одним из её одеял, всё ещё в фланелевых пижамных штанах и вчерашней футболке.

Пахну Гриффином Харви.

Я улыбаюсь про себя.

Такое чувство, будто мне снова шестнадцать, и я спешу в школу, чтобы увидеть мальчика. Будем ли мы вести себя так же после нашего поцелуя? Изменится ли что-то? Я не чувствовала искр в груди так долго. Я забыла, что влюблённость может ощущаться как разноцветные лучи света сквозь витраж.

То, как его борода касалась моего подбородка. Его пьянящий, прикрытый взгляд. Его глубокий смех, отдающийся в моей груди, преследующий мой собственный.

Смеялась ли я когда-нибудь во время поцелуя? Было ли мне когда-нибудь так весело?

– О, смотри, его первое живое выступление, – говорит бабуля. Её голова склоняется набок с обожанием, когда дедушка смотрит на нас с фотографии. На противоположной странице – фото бабули и дедушки на съёмках в Японии для специального выпуска «Птиц на районе»: «Берни едет за границу!»

– Это был лучший отпуск в нашей жизни, – говорит бабуля со вздохом. – Я всегда любила, когда мы могли путешествовать по миру вместе. О. – Она прижимает ладонь к груди. – И этот шутник. – Она хохочет, указывая на Финча на заднем плане, делающего размытые «заячьи уши». Она издаёт тихий вздох. – Интересно, не одиноко ли ему в Лос-Анджелесе.

Лос-Анджелес.

Крылья бабочек в моей груди перестают биться. Мы с Гриффином приближаемся к решающему моменту. Как долго это может продлиться? Как долго я ещё буду чувствовать Гриффина и его полуулыбку? Гриффина и его гитару, доносящуюся из гаража на заднем дворе и проникающую в моё открытое окно поздней ночью? Гриффина, чьи губы касались моей шеи?

Звенит дверной звонок.

– Я открою! – говорю я слишком быстро.

Крылья бабочек снова бьются, почти заставляя меня почувствовать слабость, когда я спрыгиваю с кровати.

Я спускаюсь по лестнице в гостиную через две ступеньки, останавливаясь прямо перед дверью, чтобы провести пальцами по своим растрёпанным волосам. Я распахиваю её и вижу Гриффина с Авой. Она сжимает в кулачке один цветок и сложенную записку. Он улыбается с чашкой кофе в руке и своими прекрасными карими глазами, разглядывающими меня.

– Привет, – выдыхаю я.

– Привет. – Он протягивает мне чашку кофе.

– Это зачем? – спрашиваю я.

– Без причины.

Он опускает Аву, и она ковыляет мимо моих ног к Стейку. На нём розовый бант-бабочка на ошейнике, усыпанный сердечками. Очень сезонно. Стейк бежит вверх по лестнице, и Ава следует за ним.

Я моргаю, беру кофе и отступаю в сторону, пропуская Гриффина через порог. Он едва помещается – широкие плечи и всё такое. Его волосы, свободно спадающие на плечи, лежат каштановыми волнами. Я смотрю на его грудь, и чёрная футболка с длинным рукавом так похожа на ту, которую я сжимала в кулаках прошлой ночью.

– Ты сегодня прекрасно выглядишь, – говорит он.

Я знаю, что мои щёки краснеют, когда я смотрю на свои фланелевые штаны и вчерашнюю футболку.

– Я выгляжу как развалина.

– Вовсе нет, – бормочет он.

И затем Гриффин наклоняется и целует меня.

Целует меня.

Вот так просто.

Будто мы целовались вечность.

Я чувствую это до самых пяток, сжимающихся в пушистых носках и вцепляющихся в ковёр гостиной. Я выдыхаю в него, когда он обхватывает мой затылок большой ладонью.

Он отстраняется слишком рано, шепча ещё одно:

– Привет.

– Привет.

Я закрываю дверь, отсекая холод, и поднимаюсь по лестнице за ним. На нём джинсы, как обычно, но они всегда так хорошо сидели? Я отпиваю кофе. Он положил ровно столько сахара, сколько нужно.

Ава проползла по ступенькам и почти наверху, поэтому мы терпеливо ждём, пока она снова встанет. Она ковыляет обратно в комнату бабули. Когда она поворачивает за угол, бабуля издаёт драматическое, воркующее:

– Ну привет, сладкие щёчки.

Гриффин садится на кровать. Я осторожно сажусь рядом с ним, случайно соскальзывая в углубление, где его тело вдавливается в матрас. Моя рука прижимается к его, его рубашка с вафленой текстурой посылает мурашки по моей коже.

Он смотрит на меня, приподнимая любопытную бровь. Я чувствую, как моё лицо снова краснеет.

– Ого, – воркует бабуля. – Это маленькая валентинка?

Ава кивает, протягивая сложенный розовый листок бумаги бабуле, а затем и цветок.

Бабуля прижимает ладонь к груди.

– И это мне?

Ава кивает так сильно, что её чёлка выбивается из заколок, которые, я уверена, Гриффин тщательно закреплял.

– Ну, спасибо, – говорит бабуля. – Это очень мило с твоей стороны.

Что-то касается моего колена. Я смотрю вниз и вижу, как внешняя сторона мизинца Гриффина скользит по моей пижаме. Клянусь, я чувствую, как капелька пота стекает по моей спине.

Я встаю и наклоняюсь к Аве.

– Хочешь, я поставлю это в красивую вазу для бабули? – спрашиваю я.

Ава кивает, и я беру цветок, выходя из жаркой комнаты и направляясь по коридору к кухне.

Тяжёлые шаги – идеальные, кожаные ботинки – разносятся по паркету позади меня. Моё сердце улетает в горло. Мне снова становится дурно.

– Мне не нужен был сопровождающий, – дразню я, оборачиваясь к своему сталкеру.

В уголке рта Гриффина дёргается удовлетворённая усмешка.

– Я не могу удержаться.

Я точно упаду в обморок. Я не думаю, что моё сердце выдержит ещё один удар. Я тянусь к самой узкой вазе в шкафу и достаю её.

– Какие у тебя планы на День святого Валентина? – спрашивает он.

Ваза выскальзывает, и я перехватываю её обеими руками, ловя до того, как она ударится о пол. Я наконец ставлю её на стойку и разворачиваюсь на месте.

– Не знаю, – говорю я. – Я не планировала праздновать. – Затем застенчиво признаюсь: – Наверное, я буду работать.

Он медленно кивает.

– Хм.

– Я никогда особо не праздновала День святого Валентина, – говорю я. По крайней мере, мы с Бо никогда не праздновали. Мы говорили, что нам не нужны праздники, чтобы доказывать нашу любовь друг другу. Что это пошло и показушно. Но после нашего разрыва я поняла, что мне довольно нравятся розовый и красный и вырезанные сердечки. Мне нравится эта пошлость.

– Хм, – повторяет Гриффин, больше себе, чем мне.

– Что это за пещерное мычание?

– Я бы хотел провести День святого Валентина с тобой.

Он говорит это так безапелляционно. Я хватаюсь за край кухонной стойки.

– Что? – спрашиваю я. Нервный смех щекочет горло. – Зачем? Что бы мы даже делали?

– Не знаю. Ужин? Кино? Чёрт, ты можешь надеть красивое платье, а я постараюсь выглядеть хотя бы наполовину так же хорошо, и мы можем куда-нибудь сходить. Может, поесть блинов. Всё, что ты захочешь.

Бабуля выходит из своей комнаты следом за бегущей Авой, которая запрыгивает в объятия Гриффина.

Гриффин склоняет голову набок в вопросе, прищуриваясь, будто пытается прочитать мои мысли.

– Би?

Ужин и кино? Я так близка к презентации… кажется, времени совсем не осталось. Не на такие вещи. С Гриффином никогда не бывает достаточно времени.

– Гриффин, я… я не могу. – Я ненавижу эти слова, даже когда они слетают с моих губ. – Мне нужно работать. Я хочу, но… – Я хочу времени с Гриффином. Я хочу всего.

– Тогда мы будем работать, – говорит он. – Ты и я.

– Что? Но мы всегда так делаем, – говорю я со смехом.

– И мне всегда это нравится.

Бабуля, теперь смотрящая между нами со слишком восторженной улыбкой, говорит:

– Может, это неплохо – иметь друга в День святого Валентина, Бевви.

Гриффин приподнимает одну озорную бровь.

«Друг» – не то слово, которое я бы использовала сейчас.

Я не уверена, что Гриффин тоже.