Текст книги "Любовь ощущалась именно так (ЛП)"
Автор книги: Джули Оливия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)
Я заглядываю через его массивное плечо. Тейлор моргает на нас в неверии, пока мы бесстыдно крадём интимный момент на публике. Мои щёки заливаются румянцем.
– М-м-м, – отвечаю я.
Гриффин убирает прядь волос за моё ухо, проводит пальцем вниз по шее и затем по ключице, где прячет большой палец в ложбинку.
Моё дыхание выходит прерывистыми, неровными выдохами.
– Боже, ты потрясающая, – говорит он, хрипло, но нормальной громкостью. Достаточно, чтобы кто-то в другой комнате услышал.
Я знаю, что всё это напоказ. Я знаю, что это для того, чтобы Тейлор ушла и рассказала всем, кто захочет слушать, что Беверли совершенно точно ни капельки не думает о Бо. Беверли двинулась дальше. Гриффин, чёрт возьми, Харви не может держать руки подальше от Беверли Ларк ни на секунду.
– Она всё ещё там? – спрашивает Гриффин.
Я стреляю взглядом за его спину. Моё сердце падает. Её там нет. Тейлор ушла, наверное, чтобы кому-то позвонить и посплетничать. Наша работа сделана.
Но когда я открываю рот, чтобы подтвердить, я вместо этого шепчу:
– Да, она всё ещё там.
Я ненавижу себя. Я чувствую себя мерзкой и эгоистичной, и я просто знаю, что какой-то ангел смотрит на меня с большого пушистого облака в раю, ставя галочку в графе «не пройдёт через жемчужные врата».
Но все мысли исчезают, когда рука Гриффина сжимается на моей талии. Его большой палец тянется вперёд, вырисовывая круги на моей кости. Он зарывается носом в изгиб моей шеи, выдыхает и проводит бородой вниз и по моему плечу. Я жду, когда его губы сомкнутся на моей коже, ожидая ощущения мягкости и тоски. Интересно, каково это – чувствовать его поцелуй на своей коже – это сочетание нежных губ и грубой бороды, вызывающее жжение на подбородке и блаженство во рту.
Но я не получаю ничего.
Ты же сказала ему, что поцелуи запрещены, правда?
Так что никаких скользящих поцелуев. Никаких пьянящих вздохов. Хотя со стороны это выглядит так, будто он целует меня, – в этом и суть. Это всё для видимости, и он в этом мастер.
– Она ушла, – выдавливаю я, выдыхая всю нервную энергию и позволяя ей стечь на пол.
– Спасибо, – говорю я. Я провожу ладонью по груди, будто счищая с себя остатки жара. Я замечаю окно рядом, покрытое тонкой плёнкой конденсата.
– Всегда пожалуйста, – отвечает он, стреляя глазами между моими.
Я вдыхаю, затем выдыхаю с дрожащим смехом.
– Мы, э-э, всё взяли?
– Да, – говорит он. – Да, думаю, да.
Я проскальзываю мимо него и изо всех сил пытаюсь снова дышать.
Гриффин говорит Аве собрать всё и что мы уходим. Мы направляемся к кассе. Тейлор заметно не поднимает глаз, вместо этого уставившись в телефон. Когда она наконец замечает меня, её щёки розовеют. Она кладёт телефон экраном вниз на стойку.
Определённо пишет всему Элк-Гроув.
– Всё нашли? – спрашивает она высоким тоном.
– Ага, – говорю я. – Нам, наверное, понадобится минута, чтобы сузить выбор.
– Зачем? – Гриффин появляется рядом со мной с охапкой крошечных детских курток и кофт с длинными рукавами. Он раскладывает их на стойке. Вешалки гремят друг о друга.
– Потому что… это много, – говорю я.
Гриффин пожимает плечами.
– Всё в порядке.
Моё лицо заливается красным.
Точно.
Деньги не проблема для такого человека, как Гриффин Харви.
Тейлор сияет и начинает пробивать каждую вещь без единой жалобы.
Сцепив руки, я отхожу в главный зал и снова перебираю винтажные вещи – лишь бы отвлечься.
Я чувствую, что живу в другой жизни. Жаркой и томной в углу магазина. Покупаю зимнюю одежду для двухлетней девочки. Покупаю всё, что вижу, не глядя. Это не имеет смысла. Это не моя жизнь. Это не может быть…
Я издаю нервный выдох, увидев шикарное шифоновое платье с рукавами-крыльями на вешалке. Идеальное состояние и идеально моего размера. Может, немного катышков на вырезе, но это можно исправить. Это же винтаж. Но цена… ну, это тоже типичная винтажная цена, а значит, она совершенно не по моему карману.
– Хочешь?
Я резко поднимаю голову и вижу Гриффина, смотрящего на меня.
– Что? – спрашиваю я.
– Похоже, оно идеально подойдёт. Это твой размер?
Да, но я качаю головой.
– Нет. Я просто смотрю.
Он приподнимает бровь, всегда говорящий через них. На этот раз это говорит: «Я знаю, что это твой размер».
Он протягивает руку и манит пальцами к себе. Приказ, приглашающий меня передать ему.
– Гриффин.
– Беверли, – парирует он.
– Это слишком дорого.
– Невозможно.
Моё сердце бьётся сильнее в груди от этих слов. Как просто это было.
Затем, после маленького молчаливого противостояния, Гриффин кривит губы в улыбке и говорит:
– Позволь мне купить что-то красивое для моей потрясающей девушки.
За кассой челюсть Тейлор отвисает.
Медленно, преодолевая каждый инстинкт бережливости, я кладу вешалку в его раскрытую ладонь. Он возвращается к кассе и аккуратно кладёт её сверху на стопку одежды, не говоря ни слова.
Когда мы уходим и снова оказываемся на холоде, я наконец могу вздохнуть в первый раз. Я говорю ему спасибо, но он отмахивается. Он не хочет этого слышать. Вместо этого он переплетает свои пальцы с моими и продолжает идти, согревая мои холодные руки в своих.
Я никогда не была очарована Гриффином Харви.
Но я, возможно, немного очарована Гриффином Патриком.
Глава 15
Твоя правая рука
Гриффин
– Папа, играй!
У меня гитара на обоих коленях, а Ава сидит между ними, перегибаясь через гриф и перебирая струны. Она поворачивает гитару к солнцу, отражая лучи мне в глаза. Я щурюсь, перетаскивая её и гитару в тень навеса крыльца.
На улице пронизывающий холод. Мы в нескольких слоях футболок и курток. Мои голые руки краснеют от холода, пока я перебираю струны. Слишком холодно, чтобы быть снаружи, но Аве стало неспокойно в доме, и она постоянно глазела на кошку Ларков, Стейка, во дворе. После пятидесятого «Кошка!» я надел на неё балаклаву и перчатки, и мы оба отправились выслеживать это создание.
Стейк ушёл давно, поспешно шмыгнув в раздражении через кошачью дверцу, так что теперь я – развлечение, сижу в кресле-качалке на крыльце, Ава свернулась у меня на груди, а гитара в моих застывших, замёрзших руках.
– Что мне сыграть? – спрашиваю я. – Песню про Е?
– Пы!
– Пы?
– П!
– О, песню про П, – говорю я, театрально ворча под нос, – ту, которая не дописана, да?
– Играй! – снова требует она с ухмылкой.
В последнее время я много играю для Авы. Мы обнаружили, что тихая гитара – та, где я бесцельно ищу ноты, – единственный способ уложить Аву спать, и это открытие изменило всё. Если бы Беверли не было рядом, мы с Авой всё ещё были бы в бессонном лимбе. Беверли многое для нас сделала.
Я кладу подбородок на голову Авы и играю аккорды песни про П, которую сочинил час назад. Я ещё не доработал текст, но Ава помогает мне с «собачкой» и «пианино». Заглавная буква всё ещё в процессе доработки.
С детства у меня в пальцах пульс музыки. В последнее время он стал беспорядочным, отбивая ритм по поверхностям и похлопывая по ногам Авы, когда она отдыхает у меня на руках. Это ритм, пульсирующий до кончиков пальцев, жаждущий большего, большего, большего.
Иногда это песни об алфавите.
Но иногда мои тексты задерживаются на мыслях о женщине с перьевыми волосами. О женщине с холодными пальцами, скользящими по грубым выступам моих тёплых костяшек – двух противоположных миров, объединённых в один.
Мне нравится держать Беверли за руку.
Я думаю об этом слишком много.
Она нежная и осторожная со мной, несмотря на то что я на фут выше и вдвое крупнее. Но она такая со всеми. Беверли ясно и терпеливо объясняет бабуле новую технологию, несмотря на раздражение («Эти обновления телефонов специально созданы, чтобы мучить нас, старых, морщинистых…»). Она внимательна, когда помогает брату готовиться к тестам, теперь, когда он вернулся в школу. Она даже водит его собаку, которая дышит с открытым ртом, на длинные прогулки, когда он пытается сосредоточиться, хотя Пудж не её и он плюхается на мокрую траву на полпути, требуя вернуться. Она в итоге несёт его.
В Беверли есть мягкость, которой я не заслуживаю, потому что каждый раз, когда в разговоре упоминают Бо, я в плохой привычке говорить: «О, этот мудак?» Она всегда закатывает глаза с улыбкой, и это единственная причина, по которой я продолжаю это делать. Если бы её это беспокоило, я бы остановился.
Неохотно, правда.
Я ненавижу этого мудака всё больше, по мере того как город постепенно раскрывает прошлое.
– Я помню, как вы с Бо пошли на Хэллоуин наряженные парой из «Сияния»! Он даже гонялся за тобой с топором! Это было так круто.
– О, – сказала Беверли. – Да, ха.
Козёл.
– Он был таким смешным на выпускном. Клянусь, они с Тори зажгли весь танцпол. Не помню – ты была там до конца?
– Нет, я была в театре. Заканчивала кое-какие декорации, – сказала Беверли. – Но это здорово! Король и королева бала должны были танцевать вместе, так что я рада, что они повеселились.
Он был королём бала без неё? Он танцевал всю ночь с кем-то другим?
– Играй! – требует Ава, возвращая меня в реальность и успокаивая моё давление, которое, кажется, взлетает до небес всякий раз, когда я думаю о Бо.
– Прости, малышка. – Я поправляю гитару и снова перебираю струны.
– П!
– Да, П. – П для «пнуть». Пнуть этого козла в его самодовольную рожу.
После пары проигрываний я смотрю на часы.
– Ладно, пошли. Мы опаздываем. Нужно успеть пообедать до того, как вернётся Би.
Беверли пошла помогать родителям в обеденный час, потому что Грег подхватил простуду. Она должна вернуться в ближайшие двадцать минут, и нам нужно сразу приступать к работе. С Беверли всегда работа, работа, работа. Ей нужно делать перерывы, но попробуй ей это скажи.
Когда я откладываю гитару, Ава начинает раскачиваться к нытью, которое напоминает сирену скорой помощи. Для неё то, что папа не играет на инструменте, всё равно что горящий дом, и её сердце сейчас в огне.
– Как насчёт Т? – спрашиваю я Аву, подбрасывая на колене. – Т – это тост. Можешь сказать?
Её розовое лицо на мгновение хмурится.
– Та… тось. – Слово даётся с трудом, но она говорит его. Вроде того.
– Молодец. – Я притягиваю её в объятия и трясу из стороны в сторону, вызывая взрыв драгоценного хихиканья. Я живу ради этого хихиканья, и теперь оно звучит громче. Отдохнувшее.
Я чувствую, что играю в семью. Играю в фантазию. Элк-Гроув совсем не похож на Лос-Анджелес. Машины почти отсутствуют. Никто не ищет меня. Конечно, температура не идеальная, но тихо. Спокойно. Я понимаю, почему Робин хотела этого для Авы, а не быстрой жизни славы.
Я встаю, подхватывая Аву и сажая на бедро. Она хватает прядь моих длинных волос с очередным хихиканьем. Надо было догадаться собрать мои растрёпанные волосы, но что уж теперь. Это её прядь.
– Тось, – повторяет Ава.
– Умница. Тост. – Я делаю акцент на звуке «ст». Она не удосуживается повторить, отвлекаясь на мгновенную вспышку Стейка, пробегающего по двору.
Мой задний карман вибрирует. Я опускаю Аву, доставая телефон. Не знаю, почему я ожидаю услышать голос Беверли, но вместо этого я слышу:
– Гриффин, где ты пропадал?
– О. – Мои плечи опускаются. – Привет, Джимми.
– Не звучи так восторженно, большой босс.
– Не буду.
– Ты не звонил. Ты почти не отвечаешь.
– Связь здесь не очень надёжная.
– Фу, как дела в этих горах?
– Это… расслабляет.
– Без связи? Даже представить не могу. – Сзади сигналит машина. – Эй, приятель, это моя полоса! Моя полоса, ты, мудак! – Он, должно быть, в пробке.
– Как ребята? – спрашиваю я. – Я почти не слышал их, кроме того, что По читает книги, судя по всему.
– Даже не начинай, – стонет Джимми. – Он ударился в нон-фикшн.
– Саморазвитие?
– Всемирная история. Не хочу говорить об этом, – стонет он. Я усмехаюсь про себя. – Но слушай, они готовы для тебя! – Джимми отточил голос продавца. – И, представь, хорошие новости: люди снова хотят брать у тебя интервью! Особенно у вас двоих.
– У меня и По?
– Нет, у тебя и Беверли! – говорит он. – Новая крутая пара!
Мой желудок сжимается, как и кулак.
– Кто сказал?
– Ты что, не в интернете? Грифф, там буквально сотни видео с нарезками о тебе. Может, больше. Домыслы! Фанфики! Ты слышал об этом? Вы с Би – загадка.
– Может, оставим всё как есть.
Джимми смеётся.
– Они хотят знать… – Снова сигнал машины. – Давай! Твой ход! – Всё, даже это краткое вторжение Лос-Анджелеса напрягает меня. – В общем, о чём я? О, они хотят знать о твоих отношениях.
Я чувствую, как скрипят мои коренные зубы.
– Я уверен.
– Ты злишься. Ты злишься? Какой смысл во всём этом фарсе, если ты не собираешься её демонстрировать?
– Демонстрировать? Она не… – Я пинаю гравий и прикусываю щёку языком. – …трофейная жена.
– Верно, она трофейная девушка, – шутит Джимми.
– Джимми.
– Я шучу. Очевидно, да, конечно, она не трофейная жена. Она кукловод.
– Что ты хочешь этим сказать?
Он ноет.
– Гриффин. Помоги мне. Ты посылаешь мне противоречивые сигналы. Ты хочешь её демонстрировать или нет?
Наступает неровная тишина. Обычно Джимми сам нарушил бы её, но я чувствую, как в нём крутятся шестерёнки.
– Гриффин, это выглядит очень хорошо для тебя. Я имею в виду, господи, – говорит он. – По крайней мере, скажи мне, что ты берёшь её на музыкальную премию.
Звук хрустящего гравия доносится с конца подъездной дорожки. Огромный универсал Беверли подпрыгивает по дороге, поднимая пыль. За ветровым стеклом она машет с улыбкой, от которой уголки моих губ приподнимаются.
Джимми стонет и повторяет:
– По крайней мере, скажи мне это, Гриффин.
Я не знаю, как ответить. Одно дело – изображать отношения в маленьком городке для владелицы комиссионного магазина, но совсем другое – изображать отношения на красной дорожке. На виду у публики. По телевизору.
Беверли не захотела бы идти на церемонию награждения. Она любит быть за перегородкой, играя кого-то другого. Это было бы слишком многого для неё. Робин тоже не хотела этого – ни для себя, ни для Авы.
Я провожу ладонью по бороде.
– Я не спрашивал.
Беверли паркуется и выпрыгивает с переднего сиденья. Она снова в образе из семидесятых: брюки с высокой талией и футболка с выцветшим лицом Берни Бёрда спереди. Она обегает машину, чтобы открыть пассажирскую дверь. Слишком много вещей падает у неё из рук. Сумка-тоут, пальто, контейнер Tupperware, а затем знакомый бесформенный комок кобальтово-синих перьев: Берни Бёрд.
Ава бежит через подъездную дорожку так быстро, как позволяют её крошечные ноги, и врезается в ногу Беверли. Беверли издаёт преувеличенное «Оф!», заставляя Аву смеяться. Перья Берни летят в лицо Бев. Она выдыхает, чтобы убрать их с дороги.
– Привет, Эй. Хочешь перекусить?
– Би! – говорит Ава, указывая на Берни.
Беверли трясёт контейнером.
– У меня есть блинчики и яйца.
Глаза Авы загораются ещё сильнее.
– Блинчики! Привет, блинчики!
Беверли встречает мой задержавшийся взгляд, кивая в сторону дома и беззвучно произнося: «У меня есть еда».
Я киваю и поднимаю палец, как бы говоря: «Буду через секунду».
Беверли ведёт Аву в дом. Дверь захлопывается за ними.
– Давай подумаем о чём-то другом, – говорит Джимми и прочищает горло. – Альбом. Ты написал хоть одну-две песни, надеюсь?
– В основном просто наброски. Но я написал песню про букву Е.
Я могу представить, как его указательный и большой пальцы массируют переносицу.
– Но это не совсем то, что нужно. Приятель, они тут дышат мне в затылок.
Моя грудь сжимается. Я ненавижу ставить его в такое положение.
– Знаю, знаю. – Я вздыхаю, потому что в последнее время я слишком часто говорил Джимми «знаю» и ничего не предъявлял.
– Давай, ты, идиот! – кричит Джимми, вероятно, другой машине. – Прости. Не ты, Грифф. Так что, вся эта детская музыка хотя бы, не знаю, помогает?
– Да, я делаю успехи. Правда.
Я записал маленькие отрывки песни из кусочков, которые отбивают мои пальцы. Аккорды, которые задевают меня, когда я смотрю, как Беверли смеётся с моей дочерью.
– Хорошо, – говорит Джимми со вздохом. – Хорошо.
– Так и есть. Я чувствую… хорошо сейчас. – Я думаю о Беверли и её футболке с Берни. Мой большой палец дёргается там, где я держу телефон. Маленький ритм, отчаянно нуждающийся в песне. – Джимми, мне пора.
– Ладно. Но Гриффин?
– Мм?
– Можешь прислать мне одну песню? Пришли мне одну готовую песню. Это всё, о чём я прошу. Что-то, что мы могли бы подразнить во время тура, да?
Я заставляю себя кивнуть.
– Одну песню, – повторяю я ему.
– И дай мне знать насчёт Беверли как твоей спутницы на «Грэмми». Им нужно зарезервировать для неё место. И ей, наверное, нужно платье или что-то в этом роде. – Снова сигнал машины. Джимми кричит: – Соси хуй! – затем более спокойно: – Поговорим позже, Гриффин?
– Да. И будь осторожен.
Но я слышу только «Не заставляй меня приезжать…» от Джимми, прежде чем вешаю трубку. Я убираю телефон обратно в карман и выдыхаю.
Беверли на церемонии награждения. Новая песня для записи. Всё ближе к международному туру в марте. Всё движется так быстро.
Я стряхиваю с себя холод и поднимаюсь наверх. Я достигаю вершины лестницы, и то, что я вижу, так абсурдно, что я сдерживаю смех.
Правая рука Беверли скрыта в мешке с синими перьями, исчезая в голове Берни Бёрда. Левая рука засунута в его большую пернатую лапу, указывающую и машущую, пока она заставляет его говорить. Ава напротив неё на полу, поджав ноги под ягодицы.
– Ты не знаешь о квадратах? – скрипит Берни. Голос, очевидно, просто Беверли, но Ава не знает и не заботится; её глаза прикованы к птице.
– А как насчёт… кругов? – спрашивает Берни.
Рот Авы открывается в хихикающем визге.
– Торт!
– Торт? Как торт с мороженым?
– Нет!
– О, печенье-торт! – Берни энергично кивает. – Да, да.
– Нет! – настаивает Ава сквозь смех. Она указывает на контейнер Tupperware. – Блин-ки!
– Пластиковый торт?
К этому моменту Ава уже в истерике.
– Нет!
Я медленно иду по паркету, чтобы не разрушить магию, но я сомневаюсь, что смог бы её разрушить. Ава заворожена.
– И кто этот лохматый парень? – Берни обращает внимание на меня.
– Я? – спрашиваю я, тыкая себя в грудь.
Ава оборачивается, чтобы увидеть меня на полпути. Она переполнена сдерживаемой энергией – просто готовится к очередному смеху.
– Ооо, я знаю тебя, – парирует Берни.
– И я тебя знаю, – возражаю я.
Хихиканье Авы вырывается наружу.
– Ты выглядишь хуже, чем в прошлый раз, Гриффи, – говорит Берни.
Мой рот открывается в смехе, и я смотрю на Беверли.
– Почему он такой злой, Би?
– Ну, я не могу контролировать то, что он говорит, – отвечает она нормальным, но обиженным голосом. Пернатая голова Берни подпрыгивает, согласно кивая.
Я кривлю губы в сторону.
Ава сейчас просто заливается смехом. Это слишком драгоценно. Хотел бы я заставлять её смеяться хотя бы вдвое чаще. Но Беверли – профессионал, а Берни Бёрд… это Берни. Он волшебник смеха, но Беверли несёт волшебное прикосновение.
– Ты хороша, – говорю я.
– Я? – спрашивает Берни Бёрд.
– Вот это. – Я показываю на куклу, которая теперь открывает и закрывает рот, будто потеряла дар речи. Я закатываю глаза с ухмылкой. – Ты нелепа.
Беверли замолкает. Я фыркаю, когда клюв Берни тоже захлопывается.
– Хочешь помочь? – спрашивает Беверли своим нормальным голосом.
– Что?
– Хочешь быть моей правой рукой? – спрашивает она.
– Твоей чем?
Беверли медленно ухмыляется, будто радость излучается сквозь неё.
– Иди сюда, – говорит она.
Моё нутро сжимается. Это маленькое «иди сюда» не должно так сильно ударять по желудку.
Когда я медлю, она закатывает глаза со смехом.
– Давай, Гриффин.
Я скриплю по паркету. Глаза Авы широко раскрыты, пока она наблюдает, как я останавливаюсь рядом с Беверли, скрестив руки.
– Садись сюда, – инструктирует Беверли. – Я не кусаюсь. Хотя Берни может. – По команде его фетровый клюв щёлкает.
Я усмехаюсь и опускаюсь на корточки.
– Сядь полностью, – снова говорит Беверли с лёгким шипением.
Я наконец делаю это, вытянув ноги рядом с ней. Беверли убирает руку из лапы Берни и отстёгивает маленькую английскую булавку в другом крыле Берни, освобождая его от положения, приколотого к животу.
– Теперь ты засунешь руку в его правое крыло, а я засуну свою обратно в левое, хорошо?
– Хорошо… – Я тянусь к нему, но это неловко, и я вытягиваюсь, пытаясь найти своё место внутри.
– Тебе нужно сесть ближе, чтобы это работало, – инструктирует она.
Я прочищаю горло, скользя, пока её бедро не оказывается рядом с моим.
– Теперь немного наклонись, – говорит она. Мой желудок сжимается, когда я просовываю руку в другую лапу Берни Бёрда. Беверли отталкивается пятками и придвигается ещё ближе.
Моё лицо становится горячим.
– Что ты…
– Я говорю тебе, это ближе, чем ты думаешь. – Беверли пересаживается, пока наши плечи не сталкиваются. Её волосы покачиваются при каждом движении. Я погружён в знакомый цитрусовый аромат, грейпфрут с нотками лимона.
– Вот так, – говорит Беверли. – Теперь подними руку выше.
Я делаю это, и правая лапа Берни поднимается. Беверли послушно двигает своей. Мы выглядим нелепо – обе руки Беверли внутри куклы и одна моя тоже.
– Это называется «правая рука». – Когда она говорит, слова шевелят перья Берни. Она достаточно близко, чтобы я мог уловить запах кофе на её дыхании – как у свежей свечи. Бьюсь об заклад, это уже её пятая чашка за день. Я улыбаюсь про себя.
– Значит, всегда есть второй кукловод? – спрашиваю я.
– Не всегда, но если это такой тип куклы, мешковая кукла – кукла с живой рукой, – то да. В большинстве случаев.
– Я не знал, что там несколько человек. – Беверли меняет положение, направляя голову Берни на Аву. Её локоть касается моей груди. – А если другая рука выйдет из-под контроля?
Она поворачивается ко мне.
– Что ты имеешь в виду?
Наши носы так близко. Я сохраняю ровный тон голоса, стараясь не сосредотачиваться на крошечных веснушках на её щеках, и спрашиваю:
– А если другой кукловод – правая рука – сделает что-то своё?
Она пожимает плечами.
– Они не делают. В этой индустрии речь не о тебе. В этом и есть красота.
– В моей индустрии всегда речь обо мне.
– О, Гриффин, я знаю, – дразнит она.
Моё сердце снова подпрыгивает, когда я усмехаюсь.
– Ты смеёшься надо мной?
– Я бы никогда, – скрипит Берни Бёрд.
Ухмыляясь, я трясу своей пернатой рукой перед лицом Беверли. Она ахает и машет своими пернатыми пальцами в ответ, щекоча ими мой нос со смехом. Её смех всегда лёгкий и воздушный. Такой непринуждённый смех. Всё, кажется, даётся ей легко. Всё весело.
Играть в кукловождение с Беверли похоже на то, как будто я что-то скрываю. Убегаю от звукозаписывающего лейбла и любопытных глаз. Это как будто я на ночёвке в детстве, когда мы не спали всю ночь без правил и родительского надзора.
Мои пальцы дёргаются внутри фетровой руки, отбивая тот дразнящий новый ритм. Что-то другое. Что-то о веснушках и нежных смехах.
Беверли заканчивает представление для Авы, и моя рука машет рядом с её, как я могу. Когда мы оба наконец убираем Берни, Ава остаётся сжимать воздух кулачками, требуя продолжения.
– Он вернётся, – говорю я ей, но Ава ковыляет к безжизненному Берни в углу. – Нет, – говорю я, подхватывая её на руки, пока она ноет. – Липкие детские пальцы подальше от птицы, Ава.
Беверли ставит Берни в кресло-качалку, затем идёт на кухню и распаковывает запотевший контейнер. Пар поднимается над маленькой стопкой блинчиков и яиц. Ава уже вдыхает аромат.
Я сажаю её за стол.
– Давай начнём с яиц на этот раз, малышка. Сначала белок, потом сахар.
Я иду к шкафчикам и достаю тарелки для всех троих. Это так по-домашнему. Так нормально. Я хочу больше этого. После того как Ава, к её неудовольствию, успешно жуёт яйца, я скрещиваю руки на груди и прислоняюсь к стойке.
– Можно задать тебе вопрос, Би?
– Всегда, – отвечает она. Лёгкость, с которой она отвечает, заставляет меня улыбнуться шире. Может, она всё ещё на подъёме от хорошего выступления. Или, может, потому что она со мной.
– Ты бы хотела поехать на «Грэмми»? – спрашиваю я.
Она замирает на месте, её ладони сжимают пластиковый контейнер.
– С тобой?
– Ага. Но ты можешь пойти с Берни, а я просто составлю компанию, если так лучше.
– Ты шутишь.
– Нет.
Её щёки розовеют, когда она возится с блинчиками на тарелке.
– О, я не могу.
– Почему нет?
– Музыкальная премия? – Она издаёт сдавленный смех. – Да ладно, мне там не место.
Я хмурю брови. Интересно, говорил ли ей это Бо однажды. Или это вообще не о Бо. Может, она не хочет идти со мной.
Она кривит губы в сторону.
– Можно мне подумать?
– Конечно.
Беверли смотрит на пол, на стену и постукивает ботинком по земле. Затем, возможно, в попытке разрядить неловкую ситуацию, она поднимает обвисший блинчик.
– Блинчик? – предлагает она. Я ухмыляюсь и наклоняюсь, откусывая половину, пока она держит его, оставляя оставшийся кусок в её руке.
Её лицо меняется с розового на ярко-красное. Она отмахивается смехом.
Быть рядом с Беверли определённо похоже на то, как будто я что-то скрываю.
