Текст книги "Любовь ощущалась именно так (ЛП)"
Автор книги: Джули Оливия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц)
Гриффин идёт к задней двери и открывает её, скрываясь из нашего поля зрения. Стекла полностью затемнены, безупречно чистые и блестящие, как и остальная часть машины. Она торчит как бельмо на глазу среди потрёпанных пикапов и блёклых седанов на парковке.
Наконец он появляется снова, и маленькая девочка оказывается у него на бедре. У неё такие же каштановые волосы, как у него. Та же оливковая кожа. Но в отличие от прямой линии его губ, её рот – открытая яма, и звук, вырывающийся оттуда, – не что иное, как пронзительный вопль.
Раздаётся ещё один всеобщий вздох.
– Ладно, у нас есть дела, которые надо обсудить, все, – быстро говорит бабуля. – Давайте не терять головы.
Но головы потеряны абсолютно.
Глава 8
Доктор Салфетка
Гриффин
Оказывается, Аве не нравятся горные дороги. Может, из-за извилистых поворотов, или из-за новой арендованной машины, или у неё заложило уши, как у меня на том последнем крутом подъёме. Она плачет последние пять минут. Я пытался петь ей с переднего сиденья, но ей это не помогло. На полпути в гору до меня дошло, что я натворил.
Я перевёз себя и свою дочь в случайный город, чтобы последовать за случайной женщиной, в погоне за своим случайным вдохновением писать.
О чём я только думал?
Джимми был не в восторге, когда я сказал, что переезжаю на пару месяцев. Он настаивал, чтобы я взял хотя бы одного ассистента или охрану, но я сказал, что справлюсь сам. Город закрыт на зиму. Он уединённый, в горах. Ничего страшного.
Только вот Ава не покидала Калифорнию целый год. Она, наверное, не помнит свою жизнь с Робин до этого, в их маленьком домике на ранчо. Безответственно ли было забирать её из единственного места, которое она знала?
Я еду по дорогам, извивающимся, как узловатые пальцы, с телефонными проводами над головой и ограждениями, служащими единственным барьером между мной и моей дочерью и пропастью внизу. Я сжимаю руль крепче. Ненавижу высоту.
Я тоже вырос в маленьком городке, но он был на западе, с равнинной местностью. Не здесь, где каждый извилистый поворот может стать последним.
Куда я вообще еду?
Внедорожник дёргается, когда мы заезжаем на скрипучий мост над журчащим ручьём. Ава всхлипывает. Я смотрю на неё в зеркало заднего вида, пока мои напряжённые руки скрипят по рулю.
– Мы почти на месте, малышка.
Наконец, вглядываясь в лобовое стекло в надежде увидеть признаки цивилизации, мы огибаем поворот к небольшой тройке кирпичных зданий, прижавшихся друг к другу, как тесные зубы, улыбающиеся смотровой площадке через дорогу. Я проезжаю мимо них к возвышенному участку земли, где на вершине примостилось жёлто-кремовое здание. Машины выстроились вдоль каменистой улицы, приткнувшись к импровизированным парковочным местам в канавах, вероятно, от многолетнего использования. Грязь вздымается за нами, когда я заезжаю на единственное оставшееся место.
Я напрягаюсь от движения в кафе.
Я думал, Беверли сказала, что в январе здесь пусто?
Ава хнычет. Мне тоже хочется.
Я глушу двигатель, глубоко вдыхаю, затем выхожу из машины. Поправляю шляпу и открываю заднюю дверь. Ава поднимает руки, позволяя мне отстегнуть автокресло. Я аккуратно убираю лямки с её плеч и беру её на руки. Она оказывается у меня на бедре, и на мгновение я думаю: «Мы справились». Но моё достижение длится две секунды, прежде чем её рот распахивается к небу в яростном боевом кличе.
Здесь всё сразу: сложный переход на другое время, высокие горы, холод. Я совсем её не виню. Но моё сердце всё равно болит.
Дверь кафе распахивается наружу. Это Беверли, идущая к моей машине в жёлтых расклешённых брюках и полосатой кофте, выглядящая так, будто сошла с лихорадочного сна из семидесятых. Её светлые волосы собраны в хвост, подпрыгивающий сзади, как у Барби на задании. Странно видеть её в этом зимнем контексте, с розовыми щеками и дрожащими от холода руками. Это ей не идёт.
Ава прижимается ближе, утыкаясь носом в мою шею и сжимая в кулаке рубашку.
– Забавно видеть тебя здесь, – говорит Беверли, пытаясь разрядить обстановку. Она смотрит на Аву. – С ней всё в порядке?
Я выдаю мрачную улыбку.
– Она привыкает.
Наблюдая за Авой, Беверли пожимает плечами, поднимая их к ушам, в жесте невинности.
– Ну, привет. – Она протягивает руку к Аве. – Я Беверли. А тебя как зовут?
Ава выглядывает из своего укрытия, затем снова прячет лицо в моей шее. Маленькие пузырики соплей появляются на моей куртке.
– Эта перемена слишком тяжела для неё, – говорю я. Я осторожно касаюсь щеки Авы плечом. – Это Ава. Ава, хочешь поздороваться с мисс Беверли?
Ава качает головой, притягивая мою куртку к щекам.
– Ничего страшного, – говорит Беверли. – Не торопись.
За спиной Беверли все в кафе, кажется, сосредоточены на маленькой пожилой женщине в кабинке. Она разговаривает с ними, делая большие жесты и строго глядя. Часть меня задаётся вопросом, не была ли она когда-нибудь помощником режиссёра на сцене. Робин была помощником режиссёра. Они жёсткие, но эффективные. Я никогда не встречал такого, за кем не пошёл бы на край света.
Мужчина в рыбацкой жилетке и рубашке с длинным рукавом косится на нас. Женщина делает то же самое, и я прижимаю Аву ближе к себе. Беверли оборачивается, и, будто она – страж между тем миром и моим, она смотрит, и их взгляды отворачиваются обратно к старой женщине, читающей проповедь.
– Извини, – говорит Беверли, морщась. – Это… э-м. – Она вдыхает и смеётся. – Не очень удачное время.
Наконец я замечаю вывеску снаружи. Моя челюсть сжимается.
– Собрание жителей? – читаю я.
– Да… поверишь, если скажу, что понятия не имела?
Моя голова говорит, что не стоит. Что это была плохая идея, и я тащу Аву за собой. Но затем я вижу Беверли с её наклонёнными бровями, залитыми тревогой и виной, и моё нутро говорит, что я должен ей верить.
Я киваю.
– Ладно.
Я тебе верю.
Она морщится.
– Ладно?
– М-м-м.
Кто-то ещё выходит из кафе. Это коренастый мужчина, почти такой же высокий, как его живот широк. Он лысый, с густой седеющей бородой. Он вытирает ладонь о белый фартук, перепачканный и заляпанный работой на кухне кафе.
Беверли скрещивает руки на груди и касается плечом меня.
– Пап, это Гриффин.
Папа Беверли протягивает ладонь.
– Привет, Гриффин. Я Гленн Ларк.
Я киваю, перекладывая вес, чтобы пожать ему руку, одновременно удерживая Аву подальше.
– А это та самая сестра, о которой мы все слышали? – спрашивает Гленн с сияющей улыбкой.
Сестра?
Я сглатываю, стреляя глазами в Беверли. Она кивает с широко раскрытыми глазами, застенчиво почёсывая затылок.
– Да, – лгу я.
Сестра. Понял.
– Ну, мисс, вам здесь понравится, – говорит Гленн, тыкая пальцем в Аву. Её лицо снова искажается. Новый мужчина её не радует, даже несмотря на то, что он излучает столько же солнечного света, сколько и его дочь. Может, Ава не из тех солнечных девочек, как и её отец. Я бы не хотел этого для неё.
– Голодна? – спрашивает Беверли Аву. Её плечи дрожат. – Хочешь блинчиков? Можем добавить шоколадные капли.
– Вот, возьми мою куртку, – говорю я, снимая её, но Беверли качает головой со смехом.
– Я в порядке. Она любит блинчики? – Мой жест так легко отвергнут, будто даже мысль о том, чтобы взять что-то у кого-то, глупа.
– Она никогда не ела блинчиков, – отвечаю я.
– Позор, – добавляет Беверли с преувеличенным вздохом. Она смотрит на Аву, как будто ожидая хихиканья. Она не получает его.
– Давайте я заведу вас внутрь, – говорит Гленн. – Заходите. Здесь холодно.
В тот момент, когда колокольчик кафе звенит над нашей головой, то, что выглядело как горячий спор, прекращается. Пожилая женщина в кабинке уже не так распалена, как было видно сквозь окно.
Беверли ведёт меня мимо зевак. Я слышу обрывочный шёпот, что-то вроде: «Это он?» Беверли игнорирует его, сосредотачиваясь на кабинке с пожилой женщиной. Я держу бейсболку опущенной, но вряд ли это имеет значение.
Вблизи пожилая женщина более хрупкая. Маленькая. Как свирепая чихуахуа с копной рыжих волос. Беверли садится в кабинку рядом с ней. Я сажаю Аву напротив и позволяю ей забраться внутрь, прежде чем забираюсь следом.
Беверли сплетает руки.
– Мне так жаль, – шепчет она.
Ава хватает бутылочку с сиропом рядом с подставкой для салфеток, чуть не опрокидывая её. Я забираю и кладу вне досягаемости.
– Я уже поговорила с ними, – говорит пожилая женщина. – Мы никому не скажем, что ты здесь.
– Гриффин? Гриффин Харви? – Я оборачиваюсь, и мужчина в рыбацкой жилетке протягивает ладонь. – Меня зовут Эдди. Добро пожаловать в Элк-Гроув.
Женщина вздыхает.
– Эдди, о чём мы только что говорили?
Ава снова тянется к сиропу. Я отодвигаю его во второй раз. Плохой ход. Её лицо начинает морщиться. Она вот-вот сорвётся. Я смахиваю слёзы с её лица после прошлой истерики и убираю волосы за ухо.
– Эй, давай-ка принесём тебе еды, а?
Гленн подходит с подносом и кофейником.
– Я слышал «еды»? Кофе номер два для Бев, – говорит он, доливая ей кружку. – И я принёс небольшую порцию для девочки. – Он ухмыляется Аве. Она начинает дышать чаще, крепко сжимая мою куртку, прижимаясь к виниловому сиденью.
На подносе – стопка блинчиков размером с доллар. Пар пахнет сахарной пудрой, поднимаясь сверху.
– Хочешь попробовать блинчики? – спрашиваю я Аву. Но это, кажется, самый ужасный вопрос в мире, потому что её гипервентиляция переходит в панику, а затем… начинаются вопли. Я прижимаю её ближе и глажу по спине. – Эй, эй, эй. Они похожи на бисквиты. Ты любишь бисквиты.
Беверли наклоняется через стол.
– Эй, Ава. Он прав. Они очень пушистые и вкусные, знаешь. Очень многим нравятся.
Ава не слушает.
Беверли садится прямее и отставляет кофе в сторону.
– Подожди, кажется, у меня есть друг, который может помочь… Секунду… – Она оглядывает стол, как механик, ищущий запчасти. Наконец она хватает набор завёрнутых приборов, вытряхивает их и набрасывает салфетку на руку.
Какого…
Я вижу, как шестерёнки в её голове крутятся полсекунды, прежде чем – ага! – она снимает резинку для волос.
Мой взгляд цепляется за её волосы, рассыпавшиеся растрёпанной массой. Я думал, мне нравится, когда она собирает их, но почти лучше, когда она распускает.
– Слушай, я знаю, что мне нужно причесаться, ладно? – дразнит Беверли.
Я моргаю, вспоминая, где я, чёрт возьми, нахожусь, и на кого глазею.
Я не испытываю романтического влечения к Беверли Ларк. Мне просто нужно создать музыку для её шоу. Но я могу любоваться красивыми волосами и красивой шеей в любой день. Ей вообще не нужно причёсываться. Чем растрёпаннее, тем лучше. Но я не говорю этого.
Вместо этого я смотрю, как она наматывает резинку на запястье и закрепляет салфетку. Она зажимает лишнюю ткань между четырьмя пальцами и большим пальцем, затем опускает большой палец вниз, как челюсть, открывающуюся в пасти нового существа.
Кукла.
Более низким, небрежным голосом Беверли говорит:
– О, здравствуйте.
Я качаю головой в изумлении. То, как салфетка мгновенно ожила, поразительно.
– Невероятно, – бормочу я.
Беверли заставляет салфетку сказать:
– Совершенно верно.
Взгляд Авы тоже прикован к руке Беверли. Её плач прекратился.
– Ава, ты знакома с моим другом, доктором Салфеткой? – спрашивает Беверли своим обычным голосом.
Ава медленно качает головой из стороны в сторону, сжимая кулаки крепче, а затем разжимая.
Беверли снова опускает большой палец, заставляя доктора Салфетку объявить:
– Приятно познакомиться, Ава.
Глаза Авы становятся такими же большими, как те блинчики. Она смотрит на меня, затем снова на доктора Салфетку.
– Я умираю с голоду, – продолжает доктор Салфетка. – Думаешь, поделишься со мной своим вкусным завтраком?
Ава смотрит на свою тарелку, снова косится на меня.
Я провожу большим пальцем по её плечу.
– Давай.
Осторожно она поднимает кусочек блинчика и бросает его в сторону руки Беверли. Почти как будто кормит голубя и ждёт, когда тот клюнет. Поэтому, конечно, Беверли делает единственное разумное – она быстро опускает руку, заставляя доктора Салфетку сожрать кусочек, сопровождая это как можно более противными звуками, прежде чем отбросить его в сторону и из виду.
Ава издаёт взволнованный смешок.
– Ням. Можно ещё? – спрашивает доктор Салфетка, чинный и спокойный, будто он только что не превращался в монстра, пожирающего блинчики.
Чуть быстрее на этот раз Ава бросает кусочек блинчика. Беверли тоже быстрее, почти прикусывая пальцы Авы, пока доктор Салфетка рычит, чавкает и жуёт.
Ава разражается смехом. Слышны удары по нижней части сиденья кабинки – её болтающиеся ноги стучат по дереву.
Без приглашения Ава бросает ещё один кусочек сухого блинчика. Беверли хватает его, захватывая по пути крошечные пальцы Авы в рот доктора Салфетки. Смех Авы сотрясается сквозь сияющую улыбку с открытым ртом, которую я тоже не могу сдержать.
– Ну как, хочешь тоже попробовать? – спрашивает её Беверли.
Ава нерешительно поднимает блинчик, сжимая его с обеих сторон так, что он почти рвётся. Она смотрит на меня. Я киваю. Медленно она подносит край блинчика ко рту. Когда она откусывает, я помогаю потянуть вялые остатки, чтобы он разорвался. Она жуёт медленно, иногда снова поглядывая на меня, будто ждёт одобрения.
– Вкусно? – спрашиваю я.
Ава кивает.
– Тогда продолжай. Это всё твоё.
Я опираюсь щекой на кулак, пока она откусывает ещё. Уголок моего рта приподнимается. Мы можем быть в новом месте с новыми людьми, но видеть, как моя дочь пробует и любит новую еду, снова приземляет меня. Это ощущается нормальным.
Но здесь есть Беверли, которая создала нового персонажа из ниоткуда, даже когда всё кафе смотрело. Меня бы это вывело из себя, а я выступаю перед десятками тысяч. Но Беверли совершенно всё равно, как это выглядит. Я не знаю, что и думать.
Щёки Авы надуваются от блинчика, когда она загребает пригоршни размером с рот.
Я глажу её по волосам.
– Помедленнее.
Ава ёрзает на сиденье, бросая ещё один кусочек блинчика в руку с салфеткой Беверли. Я перехватываю его.
– Нет! – говорит Ава сквозь смех. Слово. Настоящее слово. Это первый раз, когда она заговорила с тех пор, как мы вышли из машины.
Я хлопаю её по руке.
– Давай есть свою еду, а не кормить доктора Салфетку, хорошо?
Беверли пользуется моментом, чтобы освободить руку от импровизированной куклы, наконец собирая волосы обратно в хвост со вздохом. Стройная колонна её шеи снова обнажена, и я смотрю на неё, наверное, слишком долго. К тому времени, как я отвожу взгляд, я замечаю пожилую женщину, которая смотрит на меня с сияющей улыбкой. Жар скользит от моей груди к животу, будто меня поймали за тем, чего я не должен был делать.
– Я Элис, кстати, – говорит женщина. – Можешь называть меня бабулей. Все так делают.
– Гриффин, – отвечаю я, представляясь. – А это Ава.
Бабуля косится на Беверли, и на её щеках появляется очень знакомая озорная улыбка. Она выглядит точно так же, как улыбка Беверли в Лос-Анджелесе, когда мы согласились на весь этот бардак. Они обмениваются взглядом – безмолвный разговор – и, несмотря на её краснеющие щёки, Беверли начинает улыбаться. Мне нравится, когда она улыбается.
– Привет, извините. – Ещё один человек встаёт рядом со мной. – Вы Гриффин Харви?
Мне ничего не хочется больше, чем солгать, но теперь это слишком очевидно. Моя шляпа бесполезна.
– Да, – отвечаю я.
Челюсть женщины отвисает, она ахает от шока.
– Вау. Это просто… – Она переводит взгляд с меня на Беверли, но выражение её лица меняется, когда бабуля втягивает подбородок.
Беверли прочищает горло.
– Фрэн, это Гриффин и его сестра, Ава. Он здесь на пару месяцев, чтобы работать над шоу со мной, пока пишет свой следующий альбом.
Слышать, как имя Авы слетает с чьих-то чужих губ, неправильно. Я сжимаю её футболку между большим и указательным пальцами, скручивая её, как будто это может удержать её ближе.
– О, шоу? – говорит Фрэн. Её лицо вытягивается. – Я думала, вы встречаетесь. Вы только что сказали…
– И его нельзя беспокоить или фотографировать, – перебивает бабуля. – Всем понятно?
Фрэн быстро кивает.
– О, конечно, бабуля. Да. Абсолютно.
– И Тейлор тоже это передай.
– Да. Ага. Она получит сообщение. – Она смотрит на Аву и издаёт неловкий, сдавленный смех. – Ну, приятно познакомиться с вами. Надеюсь, увидим вас в городе. – Она уходит, почти врезавшись в другую кабинку, прежде чем запрыгнуть обратно на табурет у барной стойки.
Бабуля качает головой.
– Господи, можно подумать, они никогда в жизни не видели нового человека.
Глаза Беверли встречаются с моими, щурясь в уголках.
– Что? – спрашиваю я.
Она вздыхает.
– Извини. Я… я, наверное, сделала то же, что и ты.
– Что же я сделал?
Беверли морщится.
– Сказала людям, что мы пара?
Странный крючок обхватывает мой живот и тянет.
– Неужели?
– Мне так жаль, – умоляет она шёпотом. – Ну, некоторые из них всё равно видели таблоиды, и… я сначала собиралась сказать им, что это всё розыгрыш, но…
Мне не нравится, как часто она извиняется, но когда я открываю рот, чтобы возразить, меня перебивают.
– Давайте не будем это обсуждать здесь, – бормочет бабуля, глядя между нами.
У бабули хорошее чутьё. Взгляд Беверли прикован к столу. Её большой палец отковыривает лак на ногтях, теперь ярко-оранжевый. Я не знаю, что на меня нашло, но я вытягиваю ногу под столом, чтобы задеть её. Её голова дёргается вверх, и я поднимаю брови. Этого достаточно, чтобы она улыбнулась.
Да, мне очень нравится эта улыбка.
– Завтра у нас семейный ужин, – говорит бабуля. – Ты и Ава должны прийти.
Глаза Беверли расширяются.
– О нет… У Гриффина работа, и я уверена, что у Авы время сна…
– Ерунда, – говорит бабуля с поднятым подбородком. – Он наш гость в городе. И я не принимаю отказы.
Беверли выдыхает, глядя на меня с закушенной нижней губой.
– Можешь игнорировать её, – говорит она, как будто только мне. Но краем глаза я вижу, как другие лица в кафе смотрят на нас. Глаза блуждают.
Я прочищаю горло.
– Ты семья моей девушки, – объявляю я. – Конечно, я приду.
– Отлично, – говорит бабуля, сияя.
– Отлично, – шепчет Беверли, но улыбки и в помине нет.
Глава 9
Торт, кроксы и кошка
Беверли
– Пожалуйста, будьте нормальными, – умоляю я.
– Мы нормальные, – говорит мама, поднимая нож и издавая звуки из фильма ужасов.
– Может, потрачу час, показывая ему свою коллекцию монет? – спрашивает папа. – Или бейсбольные карточки?
– Пап. – Я накрываю на стол, краем глаза наблюдая за ним, потому что папа совершенно точно может улизнуть за своим альбомом с карточками.
Гриффин приедет к нам с Авой через десять минут. Я не должна нервничать. Моя семья – одна из самых гостеприимных. Но… они также… ну, я уверена, что каждая семья странная, но моя семья – это моя семья, и – какого – дядя Грег проходит мимо меня, шлёпая своими кроксами по паркету и держа трёхъярусный клубничный торт.
– Когда ты это сделал?
Грег пожимает плечами.
– Сегодня днём.
Он со своими кроксами движется к кухне.
Это не странно, но это также… я люблю своего дядю Грега, но кто делает трёхъярусный торт в воскресенье днём?
Я смотрю на часы над раковиной, рядом с холодильником, усеянным магнитами и – это полароид с мной в младенчестве в ванне? Я закрываю его магнитом-аллигатором из старой семейной поездки в Сент-Огастин.
– Расслабься, – говорит Грег, ставя торт на стойку. Он протягивает руку и проводит ладонью вниз по воздуху. – Спокойно. – Ему легко говорить. Мой дядя расслаблен каждый день своей жизни. Единственный раз, когда он был подозрительно напряжён, – это недели до и после развода.
– Я спокойна, – спорю я, поднимая плечи к ушам совершенно по-спокойному.
Гриффин встретится с моей семьёй, и я понятия не имею, что он о нас подумает. Может, он всех полюбит и все их забавы с бейсбольными карточками, образами маньяков и приготовлением тортов по воскресеньям. Или, может…
Бо всегда смеялся с дядей Грегом, пока не перестал, и Бо считал Роба милым помешанным на музыке ребёнком, пока не перестал, и мой папа был партнёром Бо по бейсболу, пока бейсбол не перестал быть крутым. И слушайте, я не встречаюсь с Гриффином, и нечестно сравнивать его с Бо, но… я защищаю свою семью и их чудачества.
К счастью, люди, о которых идёт речь, совершенно не обеспокоены.
Папа ворошит камин кочергой, пока Steely Dan играет на проигрывателе. Он исполняет маленькое соло-джигу на ковре, в то время как мама отражает его энергию, танцуя по гостиной с ложкой, крутящейся в миске с тестом для брауни. Грег читает свой последний вестерн в кресле-качалке, но время от времени вслух произносит части, которые находит наиболее интересными, даже если никто не слушает. Бабуля поливает чахлые растения у раздвижной двери, которые едва держатся зимой. Даже Пудж и наша кошка Стейк дерутся как обычно, гоняясь друг за другом, а затем трутся друг о друга, будто ничего не было.
Жизнь продолжается.
Я вдыхаю и медленно выдыхаю.
Это просто очередной гость. Очередной семейный ужин. Не о чем беспокоиться.
У камина Роб невротически переставляет свои видеоигры на полке у телевизора – вытаскивает одну, затем ставит обратно, затем снова вытаскивает и выставляет вперёд.
– Не уверена, что Гриффин играет в видеоигры, – шепчу я.
– А, это? – Роб бросает взгляд через плечо. – Это не для него. – Он отмахивается. – Я просто убирался. Это… – Он смеётся с нервозностью. – Это не для него.
Звенит дверной звонок. Мы с Робом замираем, но мама, папа, Грег, бабуля и животные продолжают жить своей обычной жизнью.
Я смотрю на часы. Гриффин на пять минут раньше.
– Я открою, – говорю я, спускаясь по ковровым ступеням в нашу гостиную. Тусклый абажур освещает непарные кресла, клетчатый диван и раскладной карточный столик. Деревянные панели стен покрыты походами, школьными фото меня и Роба и множеством несинхронизированных тикающих часов.
Я делаю глубокий вдох и распахиваю входную дверь. Давно просроченный рождественский венок звякает снаружи. На крыльце в ветерке звенит музыка ветра. И под бледно-жёлтым светом крыльца меня встречает Гриффин с краснолицей Авой на бедре.
На нём чёрная толстовка, резко контрастирующая с ярко-розовым пуховиком дочери. Его длинные каштановые волосы спадают до ворота, пряди зажаты в кулаке Авы. Никто из них не улыбается, но Гриффин вообще не из улыбчивых. Он говорит бровями. Сейчас он поднимает одну: «Привет, как дела?»
– Привет, – отвечаю я, но мои мысли бегут вскачь. Надеюсь, он не захочет пожимать руку. Мои ладони влажные. Я закрываю глаза.
И с какой стати ему хотеть пожимать руку, Беверли?
Когда я снова открываю их, его бровь поднимается выше.
– Всё в порядке?
Я киваю.
– Ага. Заходи.
Гриффин вытирает ботинки о коврик и переступает порог. Он поворачивается боком, чтобы пройти с Авой. Даже без неё его массивные плечи, возможно, не поместились бы.
Я разворачиваюсь и веду его к лестнице.
– Итак, они будут задавать слишком много вопросов, но ты не обязан отвечать.
Он мычит.
– Я не собираюсь игнорировать твою семью.
– И Роб – твой огромный фанат, так что не обращай на него внимания.
– Кто такой Роб?
– Мой младший брат. У него также период, когда всё крутое автоматически становится не крутым, так что не обижайся. Клянусь, он тебя обожает.
– Я крутой?
Лестница скрипит, когда мы поднимаемся. Гриффин пригибается, когда низкий потолок открывается на верхний этаж.
Мама прислоняется к кухонной стойке.
– И кто же не долил кофейник?
Мой папа немедленно указывает на меня, прежде чем я достигаю вершины лестницы.
– Ябеда, – бросаю я в ответ.
Мама пересекает кухню с протянутой рукой и сияющей улыбкой, чтобы поприветствовать Гриффина.
– Привет. – Моя мама расслаблена с теми, кого знает, но к каждому новому человеку она подходит с намеренной добротой. Это профессионально. Это годы практики быть дочерью Альберта Стерлинга. – Я не успела представиться раньше. Можешь называть меня Шерил.
Гриффин крепко пожимает руку, не той, что держит Аву. Моя мама невысокая, как я, и забавно наблюдать, как он возвышается над ней, поглощая её маленькую ладонь своей. Так мы выглядим рядом?
– Приятно познакомиться, – говорит Гриффин. – У вас красивый дом.
Он вежлив. Я бы сказала, что это тренировка по связям с общественностью, но сомневаюсь, что там учат делать комплименты мамам за ужином или уважительно пожимать руки. К тому же его интервью ужасны.
Гриффин пытается опустить Аву на паркет в гостиной, но её ноги обхватывают его тело в знак сопротивления, поэтому она сползает по штанине, приземляясь с плюхом на пол.
– Хочешь выпить? – спрашивает папа. – У нас есть пиво, вино или виски, если хочешь.
Взгляд Гриффина следует за Авой, которая ковыляет к раздвижной двери и прижимается ладонями к стеклу.
– Я в порядке, спасибо.
Пудж издаёт маленькое «ву-ву», вразвалочку направляясь к Аве с виляющим хвостом. Гриффин напрягается, чем ближе тот подходит, но Пудж нюхает один раз и уходит незаинтересованный.
– Пудж безобиден, – объясняю я. – Просто перекормлен. Как и этот. – Стейк настороженно наблюдает у ног мамы, прищурившись.
– Кошка! – визжит Ава, протягивая руку. Стейк не двигается ни на дюйм.
«Ты не могла бы хотя бы попытаться?» – хочется мне взмолиться, но Стейк сверлит взглядом, будто отвечая: «Не испытывай моё терпение».
– В общем, ты уже встречал моего папу, – говорю я, указывая на папу, который нелепо машет кочергой для камина. О боже, пожалуйста, опусти это. Он выглядит как обычный серийный убийца.
– А это дядя Грег. – Грег уже на полпути, без кроксов, в пушистых носках с ламами.
– Приятно познакомиться, чувак, – говорит Грег, пожимая руку. Грег выше моей мамы, унаследовав гены их отца вместо бабулиных, но даже он не достаёт до Гриффина.
– А это мой брат, Роб, – говорю я.
Роб сидит на диване, сосредоточенно глядя в свою видеоигру.
– Роберт! – зовёт папа.
Роб наконец поднимает взгляд.
– Ой, прости, что происходит?
– Гриффин Харви, – говорю я, указывая на очевидного, очень знаменитого незнакомца в нашем доме.
– Помнишь? – зовёт мама. – Ты слушаешь его альбом на повторе.
– Мамочка! – Глаза Роба, до этого сонные и рассеянные, распахиваются. – Я… я не знаю, о чём ты говоришь, – бормочет он, бросая Гриффину нервную улыбку.
– Разве ты не пел его песню на том рождественском караоке в прошлом месяце? – вставляет папа.
Роб качает головой, растрёпанные каштановые волосы падают на глаза.
– Это совершенно не так – я не…
– Погоди, нет, ты покупал валентинки с его лицом, – вставляет Грег.
Бабуля машет рукой, выходя из своей спальни в коридоре.
– Вы все, перестаньте издеваться над моим мальчиком.
– Бабуля, я не – они не издеваются надо мной. – Роб плюхается в подушки. – Я не покупал валентинки с твоим лицом, чувак.
Гриффин пожимает плечами.
– Не думаю, что такие вообще делают.
Роб прочищает горло.
– Делают.
Бабуля направляется к Гриффину с распростёртыми объятиями.
– Гриффин, рада снова тебя видеть, милый.
Она притягивает его в объятия и держит крепко. Мои руки напрягаются, но затем… на лице Гриффина появляется маленькая улыбка. Она чувствуется тайной – такая, что приподнимается только в одном углу, будто слишком рано отказываться от скептицизма. Знакомая, но нет, как старый друг из школы, которого встречаешь на встрече выпускников.
Бабуля похлопывает его по спине, отстраняясь.
– А вот и милая девочка. – Она нагибается, чтобы помахать ближе к Аве. Ава перебирает ногами назад к ногам отца.
Он подталкивает её голенью.
– Можешь поздороваться?
Она молчит, но после ещё одного подталкивания она машет, затем прячет лицо в чёрной джинсовой штанине Гриффина.
– Мы над этим поработаем, – говорит бабуля, подмигивая Гриффину. – Слишком привязана к своему старшему брату, полагаю.
Брату.
Гриффин не возражает. Он снова улыбается. Это зрелище такое чуждое и редкое, но маленькая искра пробегает по моей груди, будто я касаюсь молнии в бутылке.
– У нас есть соки в холодильнике для неё, – говорит мама, кивая на Аву. – Она хочет?
– О, конечно. Виноградный – её любимый, если есть. – Его улыбка становится жёстче. – Я могу чем-то помочь?
– Нет, – говорит бабуля. – Мы всё контролируем.
Гриффину, похоже, не нравится этот ответ, потому что он хватает салфетки, которые я оставила на стойке, и кладёт по одной на каждое место. Бабуля наблюдает, но не останавливает его, сияя в мою сторону. Я сдерживаю улыбку. Да, это точно не его пиар-тренировка.
Мы собираемся за столом. Жареный цыплёнок папы и картофельное пюре передаются по кругу, вместе с зелёной фасолью, которую Роб игнорирует, и макаронами с сыром, которые Гриффин накладывает Аве, сидящей на детском стульчике, который мама достала с чердака. Я сижу рядом с Гриффином, пытаясь держать руки при себе, чтобы мы случайно не коснулись, но он слишком крупный. Мои плечи скользят по его бицепсам.
– Итак, – спрашивает папа, – как тебе наш город?
– Мы осваиваемся, – говорит Гриффин. – Я не привык быть не в Лос-Анджелесе в январе.
– О да, здесь холодно как в аду, – говорит Грег. – Радуйся, что несколько дней не было снега. Будешь весь скукоженный, знаешь?
Серьёзно, Грег?
– Полностью, – встревает Роб.
– Да ладно, парни, – журит папа, хотя добавляет с улыбкой: – Но будет холодно, Грифф. Приготовься.
Глаза Гриффина мечутся между разговорами. Я морщусь.
– Итак, – вступает мамочка. – Я слышала, вы с нашей Бев делаете музыку.
Спасибо, мама. Давайте абсолютно не будем говорить о замёрзших яйцах, пожалуйста.
– Да. Просто пока Беверли не представит шоу в марте. А потом я уеду в тур.
– О да? – встревает Роб, стреляя глазами по столу, как будто оценивая, заинтересован ли кто-то ещё так же, как он. – Куда – ещё один взгляд – куда едешь?
– Великобритания. Германия. Вроде Испания? Ещё пару мест.
– И ты работаешь здесь все два месяца до этого? – спрашивает мамочка.
– Ну, у меня «Грэмми» в феврале.
– Не может быть, – выдыхает Роб.
– Но это не должно нарушить мой режим. – Гриффин пожимает плечами, но его плечи напряжены. – Как только я начинаю писать, это не занимает много времени. Просто надо начать.
– Ты входишь в состояние потока или типа того? – спрашивает Грег.
– Да, что-то вроде того.
– Я такое испытывал, – говорит Грег. – С искусством. Я раньше много рисовал. В основном портреты.
– Раньше?
– Ну, потом я увлёкся гидропонными растениями.
Я вдыхаю.
О, Грег…
– В общем, я выращивал помидоры в подвале, – объясняет он. Отдаю ему должное: дядя Грег, может, и чудак, но он не любит, когда люди теряются в разговоре. – Недолго продержалось. А потом я увлёкся аквариумами.
– Грег – любитель, – добавляет бабуля.
– Аквариумами? – переспрашивает Гриффин. – У меня была золотая рыбка около пятнадцати лет, но не знаю, считается ли это.
Грег кивает.
– Определённо. Обычно они не живут больше недели после осеннего фестиваля, где дети их выигрывают. Эпидемия, честно.
– Да, я взял его на фестивале. Я не ложился спать, пока не убедился, что он переживёт ночь, – продолжает Гриффин. – Кормил его. Плюхнул в миску. Знаешь.
