Текст книги "Вдова (ЛП)"

Автор книги: Джон Гришем (Гришэм)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)

ГЛАВА 16

Саймон погрузил ее чемодан в багажник своей машины, и они уехали.

Глядя на ряды одинаковых домов, он спросил:

– Вы с Гарри переехали сюда десять лет назад?

– Примерно так. Я плохо помню даты и все такое. Дом был совсем новый, мы только-только обжились, когда он внезапно умер. Это было ужасно.

– Мне очень жаль. А сюда вы переехали из Атланты.

– Да. Атланта мне никогда не нравилась: слишком большая, слишком много машин. – За время их обедов Саймон узнал, что она родом из маленького городка неподалеку от Нэшвилла, а с Гарри познакомилась, когда отдыхала с друзьями недалеко от Дестина. Потом они поселились в Атланте.

– Почему вы перебрались сюда? – спросил Саймон.

– Хороший вопрос. Гарри как раз вышел на пенсию, и нам захотелось сменить обстановку. Нам нравились горы и климат помягче. Дома здесь были дешевые – во всяком случае, намного дешевле, чем в других местах, которые мы рассматривали.

Дешевые. Это слово она употребляла часто. Десять лет назад, когда Гарри умер, ему было около шестидесяти девяти; долгие годы он проработал в Coca-Cola и, если верить ее рассказам, приобретал все доступные ему акции и держал их про запас. Плюс акции Wal-Mart. Значит, если все догадки были верны, к моменту смерти его состояние было весьма солидным. Почему же тогда они так цеплялись за идею купить дом подешевле?

Саймон напомнил себе, что, вероятно, слишком много времени тратит на разбор ее истории и попытки понять ее финансы. Вполне возможно, Гарри, «дитя Великой депрессии», был просто прижимистым скрягой, а Элеанор за двадцать с лишним лет брака переняла его привычки. О своем детстве она никогда не говорила как о бедном. Любимое слово было «скромное». Возможно, и ее вырастили в крайне бережливой семье.

И всегда оставалась вероятность, что никаких денег нет. Эта мысль время от времени настигала Саймона и нервировала. Но все равно было трудно понять, зачем такой скромной и непритязательной женщине, как Элеанор, выдумывать сказку о миллионах. Что она могла бы получить от подобного притворства?

Ответа не было, но Саймон в очередной раз поклялся продолжать копать.

У нее зазвонил телефон. Она нашла его глубоко в сумке, кое-как распутала, посмотрела на экран и сказала:

– Ой. Это Уолли. Что мне делать?

Саймон точно знал, что делать. Ему хотелось услышать разговор.

– Лучше ответьте. Скажите, что уехали из города на несколько дней. Включите громкую связь. Я буду слушать, но промолчу.

Телефон звонил уже в пятый раз, а она все еще выглядела совершенно растерянной. Наконец ткнула в экран и сказала:

– Алло.

– Элеанор, это я, Уолли. Как поживаешь?

– Ну, у меня все хорошо, Уолли. А вы как?

– Нормально. Полагаю, ты видела новости и все такое. Несколько дней назад у меня случилась небольшая стычка с Клайдом Корсаком. Ты его в последнее время видела?

Она посмотрела на Саймона, и тот быстро кивнул.

– Да. Он заходил ко мне несколько дней назад. Я не видела его много лет. Мы не близки, знаете ли.

– Понятно. Ну так вот, в тот же день он пришел ко мне в контору, сказал, что хочет поговорить о твоем завещании, хочет его увидеть. Я объяснил, что такие вещи обсуждать не могу. Он был пьян, вел себя агрессивно, вытащил пистолет и угрожал. Скверная была сцена, Элеанор. Потом он на меня набросился и несколько раз ударил.

– Ох, Уолли, мне так жаль. Вы в порядке?

– Да. Он пока в тюрьме. После этого ты с ним разговаривала?

– Звонил раз или два. Я на несколько дней уехала из города.

Наступила долгая пауза: Уолли, видимо, размышлял, куда именно она уехала.

– Вообще-то неплохая мысль. Но вот что я хочу спросить, Элеанор. Я раньше Клайда никогда не встречал. Откуда он узнал, что твое последнее завещание составлял я? Ты ему сказала? Не могу поверить, что ты могла так поступить.

– О нет, Уолли, я ничего о вас не говорила. Как вы и предупреждали, мое завещание – строжайшая тайна. Ни одной душе не скажу. – Она виновато покосилась на Саймона, словно он был в чем-то виноват.

– Странно. Интересно, откуда Клайд знает, что я тебя представляю.

– Понятия не имею. Я ни слова не сказала.

– Ладно. Будь осторожна. А когда вернешься, давай встретимся и пересмотрим твое завещание. Прошло уже почти полгода.

– Да, прошло.

Она закончила разговор и положила телефон на колени. Долгое время оба молчали.

– Я чувствую себя лгуньей, Саймон. Мне это не нравится.

– Нетти, если вы скажете Уолли о новом завещании, он взбесится и потребует, чтобы вы с ним сели и все уладили. Начнет звонить мне и угрожать. Будет катастрофа.

– Наверное.

Еще миля прошла в молчании. Сказать можно было очень многое, но мысли путались. Наконец она спросила:

– Сколько Клайд пробудет в тюрьме?

– Не знаю. За нападение при отягчающих обстоятельствах можно получить до десяти лет. Но подозреваю, когда Уолли придет в себя, он может отказаться от обвинений.

– Не понимаю.

– Именно. Последнее, что нужно Уолли, – чтобы ваше завещание стало достоянием публики. Он поступил очень плохо, предусмотрев в завещании денежный дар самому себе, причем немаленький. Если это всплывет и вы скажете, что о таком даре не знали, против Уолли могут возбудить дисциплинарное производство в коллегии адвокатов штата.

– Все это ужасно запутанно, Саймон. А если бы я не подписала новое завещание, то, которое составили вы? Потом я умираю, а Уолли предъявляет – или, как вы говорите, подает в наследственный суд – свое завещание, где есть дар ему. Тогда ведь этот дар станет известен, верно?

– Верно.

– И разве у него все равно не будут неприятности? Ничего не понимаю.

– Если честно, особого смысла тут нет. Да, Уолли, скорее всего, попал бы в неприятности, но он решил рискнуть. Он стал бы адвокатом, ведущим ваше наследственное дело, и доверительным управляющим трастов, учрежденных его завещанием. То есть оказался бы в прекрасном положении, чтобы распоряжаться большими деньгами. Думаю, Уолли просто увидел возможность и не устоял перед искушением.

Саймон старался не говорить ханжеским тоном. Он тоже увидел возможность – и тоже не устоял. Да, Уолли был наглее и жаднее, но и составленное Саймоном завещание неплохо обеспечивало его собственные интересы. Он пытался не фантазировать о будущих гонорарах, но это было невозможно.

– Все это тарабарщина.

Хуже тарабарщины, – подумал Саймон.

Robin’s Retreat был небольшим отелем на берегу озера Мюррей. Он прятался у подножия пологих холмов, далеко от шумной марины с барами и ресторанами. Саймон помог Нетти зарегистрироваться и полчаса ждал в холле, пока она собиралась на обед. Они ели обычную американскую еду на террасе, у которой в пяти футах мягко плескались волны о маленькие лодки.

– Как номер? – спросил он.

– Чудесный. Прекрасный вид на воду. Спасибо, что привезли меня сюда, Саймон.

– Побудьте несколько дней, посмотрим, что будет с Клайдом. Я буду держать ухо востро в суде – я и так там каждый день. Поговорю с полицией и прокурором, и если узнаю что-нибудь важное, сразу сообщу.

– Я взяла две книги.

– Прекрасно. Отдыхайте, высыпайтесь, сходите в спа на массаж, если хотите. Я даже немного завидую.

– Вы здесь уже бывали?

– Один раз, много лет назад. Мы с Полой отмечали годовщину и провели здесь две ночи. Было замечательно.

Это было неправдой. Они ссорились и пререкались и уехали на день раньше.

Саймон съел еще несколько кусочков и взглянул на часы – один из тех нарочитых жестов, которые должны дать человеку напротив понять, что у тебя внезапно появились дела поважнее.

– Мне пора, Нетти. В три у меня важная встреча.

– Со мной все будет хорошо, Саймон. Езжайте.

– Позвоните, если что-нибудь понадобится.

– Большое спасибо. Вы такой заботливый.

Все выходные он звонил ей дважды в день, и все было прекрасно. В понедельник утром ему позвонили из Robin’s Retreat по довольно необычному поводу. Оказалось, отель обычно проверял кредитную историю постояльцев, которые не были постоянными клиентами. Картой Саймона там прежде не пользовались, а мисс Барнетт записывала все расходы на номер, поэтому отель связался с Visa. Номер плюс доставка еды три раза в день, несколько визитов в спа, немалые налоги на проживание, туризм, еду и напитки – мисс Барнетт тратила по тысяче двести долларов в день. По сведениям Visa, лимит карты Саймона составлял десять тысяч, и накануне она его превысила. Текущий счет отеля был чуть больше четырех тысяч ста долларов. При этом на карте уже висело почти семь тысяч, включая кое-какие ставки через интернет, о которых Visa, к счастью, не сообщила.

Саймон задохнулся и попытался объяснить, что при регистрации совершенно ясно сказал сотруднику: все расходы оплачивает сама постоялица, Элеанор Барнетт. Его кредитная карта нужна была только для бронирования номера. После вечности на линии вернулся управляющий и сообщил: мисс Барнетт специально распорядилась списывать все расходы с карты мистера Лэтча. Сделала она это уже после его отъезда.

Саймон кипел до полудня, а как только Тилли ушла на обед, рванул к машине и помчался к озеру Мюррей. Он нашел Элеанор в ресторане. Та обрадовалась ему и пригласила пообедать, словно собиралась угощать. Когда принесли счет, очень приветливая официантка сказала:

– Вот, мисс Барнетт.

Будто Элеанор жила там каждую неделю.

Саймон посмотрел, как она подписывает счет, и спросил:

– Вы записали обед на номер?

Милая улыбка.

– Конечно. Я думала, вы именно это и велели.

– Да, но я еще сказал, чтобы все расходы вы оплачивали своей кредитной картой. Сегодня утром звонил управляющий: ваш счет уже больше четырех тысяч долларов. Они списывают с моей карты, не с вашей.

– Но вы же сказали пользоваться вашей картой, чтобы никто не мог узнать, что я здесь. Я ведь вроде как прячусь, правда? Это была ваша идея.

Это и правда была его идея – от начала до конца, – и в тот момент Саймон уже не был уверен, что абсолютно ясно объяснил Нетти, кто именно должен платить. Он продолжал улыбаться и кивать, будто все прекрасно и денег у него полно, настоящий солидный адвокат.

– Простите, если я выразился неясно, Нетти, но вы вполне можете позволить себе оплатить этот небольшой отдых.

– Вы, адвокаты. Только о деньгах и думаете.

– Неправда. – Хотя, конечно, правда, особенно в случае Саймона, у которого денег не было. Он заранее решил проявить твердость, потому что был прав и твердо намеревался не позволить навязать себе счет, который для Элеанор Барнетт был карманной мелочью.

– Почему бы вам не собрать вещи, пока я поговорю с управляющим?

– Мне надо уехать?

– Да. Пора домой.

Глаза у нее увлажнились, но Саймону было все равно. Когда через час она наконец добралась до стойки регистрации, он и сотрудник уже ждали. Неохотно Элеанор протянула карту Visa. Сотрудник провел ее, и они ждали, ждали, пока платеж пройдет. Наконец он улыбнулся, а Саймон схватил чемодан.

Еще один финансовый кризис удалось предотвратить.

ГЛАВА 17

Следующие две недели прошли тихо: Клайд оставался в тюрьме, а Нетти вернулась к привычному почти полному безделью. Саймон пачками подавал заявления о банкротстве и был занят больше прежнего. Они с Полой продолжали молчаливую войну, игнорировали друг друга и надеялись, что что-то наконец заставит их подписать бумаги о разводе.

Каждое утро Саймон связывался со своим человеком в тюрьме, чтобы убедиться: Клайд по-прежнему там. Каждый день после обеда звонил знакомой секретарше в прокуратуру и следил, не происходит ли чего по делу. Секретарше было тридцать пять, она была разведена и славилась отчаянным флиртом. Она входила в его список – если когда-нибудь снова найдутся время и силы охотиться за женщинами.

Сплетни наконец утихли, и о подозрительном завещании, составленном Уолли, не прозвучало ни слова. Насколько мог судить Саймон, имя Элеанор никак не связали с историей «нападения». Его собственное – тоже. Зато ходили слухи, что нос Уолли распух до размеров футбольного мяча, а лицо по мере созревания и слияния синяков переливается всеми цветами радуги. Он прятался, а слушания по его делам переносили из-за больничного.

Фрэн ненадолго стала местной знаменитостью – бесстрашной секретаршей, которая выстрелила и пригрозила одним метким выстрелом кастрировать Клайда. Заодно всплыла ее биография: она выросла с тремя старшими братьями, которые охотились круглый год, с лицензиями и без. Для них сезон на оленя не закрывался никогда. Первого оленя Фрэн подстрелила в тринадцать.

Однако за кулисами Уолли, как и предсказывал Саймон, договаривался о сделке. Он предложил снять все обвинения, кроме простого нападения, если Клайд согласится уехать из города и больше не возвращаться. Проступок, ничего серьезного в досье, год условно. Никакого штрафа. Просто убирайся. Клайд ухватился за предложение и через восемнадцать дней вышел на свободу. Ни на один вопрос полицейских он так и не ответил, ни с кем происшествие не обсуждал. Сел в свою старую машину и уехал, оставив после себя лишь несколько швов на лице Уолли.

После очередного суматошного дня в суде по банкротствам Саймон вернулся в контору. С Тилли он был вполне любезен; та, как всегда, утопала в горе бумаг. Саймон снял пиджак и галстук, устроился за столом и принялся просматривать список звонков. Тилли постучала, вошла и сказала:

– Тебе надо позвонить Элеанор Барнетт. Говорит, срочно.

Саймон посмотрел на мобильный – единственный номер, на который Нетти должна была звонить, – но от нее там ничего не было.

– Что за срочность?

– Что-то насчет суда сегодня в четыре. Больше почти ничего не сказала.

– Ладно. Спасибо.

Тилли повернулась к двери, но прежде чем она вышла, Саймон заметил: она худеет и выглядит лучше, чем за последние годы. Видимо, коктейли из спаржи и сельдерея работали – вместе с целым часом в спортзале каждое утро. Так держать, девочка.

Она закрыла дверь, и Саймон нажал кнопку вызова.

– Наконец-то вы позвонили, – раздраженно бросила Нетти. – Я звоню все утро.

– Здравствуйте, Нетти. Похоже, телефон у меня барахлит. Никаких ваших звонков не показывает.

– Возможно, вам нужен новый телефон, – снова огрызнулась она.

Новый телефон стоил тысячу долларов, и Саймон не собирался на него раскошеливаться. К тому же тот, что он держал в руке, работал прекрасно. У него была догадка, почему ее звонки не доходили, но сейчас было не время спорить.

– Что случилось, Нетти?

– Сегодня в четыре у меня суд, и, кажется, мне нужен адвокат.

Единственным судом, работавшим в четыре часа дня в среду, был городской суд по нарушениям правил дорожного движения.

– Хорошо. А дело о чем?

– Этот ужасно грубый полицейский остановил меня и выписал штраф. Я вообще ничего не нарушила.

– Почему вы не позвонили раньше?

– Потому что думала, сама разберусь. Это все недоразумение, понимаете? Но теперь я уже в суде, и, похоже, у всех остальных есть адвокаты. Мне тоже нужен?

В городе было несколько типов, которые рекламировали свое умение снижать штрафы за дорожные нарушения или даже добиваться их отмены; обычно они околачивались у дорожного суда и цеплялись к людям, которым адвокат на самом деле не требовался.

– В чем вас обвиняют?

– Не знаю, пунктов несколько. Превышение скорости, кажется. Езда против движения. Что-то насчет просроченных прав. Все ужасно запутанно. Меня ведь не посадят, Саймон? Это по-настоящему страшно.

Превышение скорости звучало маловероятно: она ездит, не снимая ногу с тормоза.

– Буду через пятнадцать минут. Не волнуйтесь.

Зал суда находился в четырех кварталах, в пристройке за городской мэрией. Саймон нехотя снова надел пиджак, но галстук оставил: в дорожном суде дресс-кода не было. Судья работал неполный день, имел адвокатскую лицензию, но никогда не практиковал, и четыре часа в неделю разбирал споры о парковке и дорожных нарушениях за пятьсот долларов в месяц. Если у него и была черная мантия, он ее не носил.

Без десяти четыре Саймон протиснулся в переполненный зал и нашел Нетти на последнем ряду. Увидев его, она явно успокоилась и сжала ему руку. Саймон похлопал ее по ладони и прошептал:

– Все будет хорошо.

Он посмотрел на квитанцию и сумел сохранить невозмутимое лицо. Пять нарушений. Выписал их лейтенант Энди Рис, один из нескольких городских полицейских, которых Саймон не знал.

– Видите офицера Риса в зале? – прошептал он.

– Да. – Она кивнула на дверь, возле которой толпились несколько полицейских. – Вон тот высокий, рыжий.

– Хорошо. Я сейчас вернусь.

Саймон прошел вперед, перекинулся парой слов с двумя знакомыми адвокатами и незаметно переместился к полицейским, которые то входили, то выходили. Представился офицеру Рису и спросил, найдется ли минутка поговорить. Конечно. Они вышли в коридор. Саймон протянул ему квитанцию; Рис бросил взгляд.

– А, эта. Опасная женщина.

– Расскажете, что случилось?

– Конечно. Мы стояли с радаром на Киддер-Экстендед. Односторонняя улица, знаете, в двух кварталах за Kroger.

– Место знаю. – Там была печально известная ловушка для любителей скорости.

– Она неслась против движения, радар показал сорок пять при ограничении двадцать пять. Превышение, опасное вождение, движение по встречной полосе, без фар, плюс просроченные номера.

– Когда истек срок регистрации?

– Э-э, кажется, на прошлой неделе.

– Без фар?

– Ага. Шел дождь, дворники были включены. Если включены дворники, должны быть включены и фары.

– Вы были один?

– Иными словами: «Есть ли у меня свидетель»?

– Примерно так.

– Да, один. Но у меня видео. Камера на приборной панели. Замедленная съемка и все в цвете. Попросите вежливо – пришлю ссылку.

– Ладно. Слушайте, мне надо поговорить с судьей. Не возражаете, если перенесем дело на несколько недель?

– Мне без разницы.

В городских судах перенос на месяц-другой был обычным делом, особенно если подключались адвокаты.

– Спасибо.

– Не за что, – сказал полицейский. – Но скажите, она рассказала вам про остальные нарушения?

– Боюсь, нет.

– Еще два дела висят, оба за нарушения в движении. На прошлой неделе проехала на красный, две недели назад ехала по встречке. Видеорегистратор, еще записи. Если обвинение в опасном вождении останется в силе, наверное, пора продавать машину.

– Спасибо.

Вернувшись в зал, Саймон остановился у стола секретаря и подал короткое ходатайство о переносе. Потом они с Элеанор вышли из пристройки и прошли два квартала до кофейни. Он заплатил за две чашки, и они сели в углу.

С теплой улыбкой Саймон начал:

– Надо было рассказать мне про эти штрафы, Нетти. Все серьезнее, чем я сначала думал.

Глаза у нее увлажнились.

– Знаю. Просто не хотела вас этим тревожить. Вы столько для меня сделали. Завещание, потом увезли меня из города, когда был Клайд. Не люблю докучать. Я знаю, как вы заняты.

Он продолжал улыбаться – сплошное тепло и понимание.

– Я никогда не слишком занят, чтобы помогать клиентам, Нетти. Для этого я и нужен. А теперь скажите: кто ваш страховой агент?

Она нахмурилась, на секунду закрыла глаза.

– Ох, как же ее зовут? Продает Allstate на севере города, возле торгового центра. Сейчас вспомню.

– Я найду. Это может стать настоящей проблемой, Нетти. Опасное вождение – серьезное обвинение, страховые компании такое не любят. Плюс есть другие нарушения, о которых вы мне не сказали.

– Мне так жаль. У меня отберут права? – Страх был очевиден, и Саймону стало ее жалко. Возможность ездить означала для нее самостоятельность, а лишиться ее – еще на шаг приблизиться к концу.

– Не знаю, но, скорее всего, нет. Большая проблема – потерять страховку. Без страховки водить нельзя.

– Ох.

– Но я займусь. Теперь о просроченной регистрации. Вы говорили, что все счета по-прежнему оплачиваете сами.

– Разумеется, сама, – ощетинилась она. – Каждое утро понедельника первым делом оплачиваю счета. Старая привычка Гарри.

– Понимаю. Тогда как вы пропустили продление регистрации?

– Не знаю. Видимо, что-то упустила. Это же не ежемесячный счет, понимаете? – На мгновение она возмутилась и попыталась изобразить оскорбленную невинность. А потом совершенно неожиданно добавила: – Дорис хочет пообедать с нами. Она знает индийский ресторанчик за городом, в старой бензоколонке. Говорит, еда отличная.

Дорис была подругой, которую Элеанор иногда упоминала, одной из немногих. Саймона идея обедать с незнакомкой не радовала.

– Дорис еще водит машину?

– О да. Ей всего семьдесят девять.

– Замужем?

– В некотором смысле. Делберт в специальном учреждении, уже совсем ничего не соображает. Уже два года не сказал ни слова. Очень печально. Я рассказывала ей про наши обеды, и она очень хочет как-нибудь к нам присоединиться.

– Не знаю, Нетти. За обедом мы обсуждаем довольно серьезные вещи, нам надо принимать решения. Давайте пока никого больше не приглашать.

Она не любила, когда ей говорили «нет», и надулась.