Текст книги "Вдова (ЛП)"

Автор книги: Джон Гришем (Гришэм)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

ГЛАВА 39

Рэймонд убедил судью Пойнтер отказаться от формального предъявления обвинения и позволить Саймону письменно заявить о невиновности. Это все равно была формальность, а после толпы, собравшейся на простое слушание о залоге, Рэймонд предпочитал не привлекать лишнего внимания. Заявление о невиновности внесли в протокол, и дело «Содружество Виргиния против Саймона Ф. Лэтча» появилось в судебном реестре. Саймон и Рэймонд решили, что затягивание им невыгодно, и потребовали скорого суда – чем быстрее, тем лучше. Кора Кук не могла возражать. Как главный обвинитель, она должна была энергично преследовать преступников. Именно она продавила обвинительный акт через большое жюри, а потом запросила огромный залог, стараясь оставить Саймона в тюрьме. Слабость ей показывать было нельзя – да и не в ее характере. Избиратели ожидали именно такой решительности. Она согласилась ускорить дело и вместе с защитой подала ходатайство о постановке его на ускоренный судебный календарь, неофициально прозванный «ракетным». Судья Пойнтер охотно пошла навстречу обеим сторонам и назначила процесс на 23 мая.

В действительности дело Саймона было единственным убийством в Бракстоне на тот момент, а такого внимания город никогда не видел. Журналисты рыскали повсюду в поисках уникального ракурса. За комментарием обратились к каждому адвокату в городе, хотя большинство отказались говорить. Две программы о реальных преступлениях – якобы из Голливуда, а на деле из Рино и Сент-Пола – привели местных в восторг прицепами с аппаратурой и массивными камерами. Что именно они снимали, никто не понимал. Не меньше двух раз в день репортер с операторской группой становился у края Мейн-стрит и снимал офис Саймона с постоянно запертой дверью. За ней сидела Тилли, неизменно взвинченная. Она следила за историей в прессе и интернете, и ее альбом быстро пух. Саймон смотреть его не хотел.

«Появления Саймона» случались редко, потому что он почти не выходил из здания. Из окон верхнего этажа он выглядывал сквозь жалюзи и часто видел репортеров, карауливших в переулке. Он жил в изоляции, был подавлен и напуган предстоящим судом и своим будущим. Ел редко, и Тилли ругала его за потерю веса, сама тем временем продолжая подтягиваться и становиться стройнее.

Часами Саймон сидел за столом и писал от руки – ничего в компьютере – подробные заметки о последних днях Нетти. Разбирал каждый день почти по часам, фиксируя все, что мог вспомнить: ее перемещения, свои перемещения, аварию, поездки в больницу, кто еще там был, какие врачи и медсестры. Ее госпитализировали 17 декабря, умерла она в среду, 30-го. Он расписал каждый день и попросил Тилли перепроверить календари и звонки. Она трижды ездила в больницу навестить Нетти и приносила брауни. Она же относила туда проклятое имбирное печенье, которое Саймон купил в Tan Lu’s. Кого Тилли видела в больнице? Регистрировалась ли на стойке, как полагалось? В первый раз – да, во второй и третий – нет. За посетителями там следили не слишком строго.

Долгие серые дни января сменились такими же февральскими. Телефон попросту молчал, а для небольшой адвокатской практики, живущей сарафанным радио, поток клиентов стал угрожающе слабым. Сарафанное радио где-то работало, но к Саймону Лэтчу было беспощадно.

На второй неделе февраля Пола позвонила с новостью: ей предложили перспективную работу в новом поселке для пенсионеров в Данвилле, в четырех часах к югу, у границы с Северной Каролиной. Данвилл был примерно размером с Бракстон, с хорошими школами и даже небольшим колледжем – и находился почти настолько далеко от Бракстона, насколько можно, оставаясь в Виргинии. Пола нашла квартиру, переезд предстоял через несколько дней. Родители сводили ее с ума, дети лезли на стены. Да, все было ужасно нестабильно, но наконец-то они двигались вперед. Саймон предложил помочь с переездом, и Пола пригласила его присоединиться.

Лэнди неохотно пыталась найти производителей, рынки и торговцев запрещенными ядами, но продвигалась плохо. Пока выяснилось лишь то, что она и без того знала: каждый год в Америку контрабандой ввозят тысячи запрещенных или нелегальных химикатов, соединений и наркотиков – для любых целей и через любые пункты проникновения. Миллиарды тратятся на борьбу с потоком кокаина, героина и фентанила. Яды приоритетом не были и почти не поддавались отслеживанию.

Лэнди с мужем подали на развод без установления вины и мирно пожали друг другу руки. Карьерные агенты ФБР, часто переезжавшие, они собственного дома не имели. Договор аренды кондоминиума истекал через несколько месяцев, и Лэнди собиралась оставаться там, пока не найдет другую квартиру. Саймон стал постоянным гостем. Ему нравилось выбираться из Бракстона почти так же сильно, как нравилась возрожденная ими бурная сексуальная жизнь. Будто двадцать лет назад они снова оказались на юрфаке и едва не вылетели из-за внеклассных занятий.

Но им уже не было по двадцать. Через несколько недель страсть немного остыла, и оба постепенно вспомнили, почему старый роман не пережил выхода за пределы спальни. В конце февраля Лэнди удивила Саймона новостью: ей предстоит уехать на месяц по заданию, о котором она не может рассказывать.

Снежным днем в начале марта Тилли вошла в кабинет Саймона и села. Вид у нее был тяжелый, и она сразу перешла к делу.

– Думаю, мне пора уходить.

Он медленно положил контракт, который изучал.

– Хорошо.

– Я не могу с чистой совестью продолжать получать зарплату, когда денег почти нет и поток дел иссяк. Мы обманываем себя, Саймон, если думаем, что дела улучшатся. Я веду бухгалтерию. Вижу доход – точнее, то немногое, что осталось. Телефоны можно вообще отключить. Входная дверь всегда заперта, а если кто-то стучит, то обычно репортер. Каждый день по меньшей мере два звонка от психов, которые желают тебе смерти. Я больше не могу.

Она вытирала глаза.

– Что будешь делать?

– Уеду и найду работу где-нибудь в другом месте.

– Есть идеи?

– Возможно. У меня хорошая подруга в Сарасоте, еще со школы. Говорит, работы там полно, и я могу несколько месяцев пожить у нее. Что-нибудь найду.

– Значит, вот до чего дошло?

– Боюсь, да. Я всегда буду вспоминать эти годы, Саймон. Хорошие – точно. Плохих было не так много.

– Ты была замечательной. Я не хочу, чтобы ты уходила.

– Знаю. И знаю, что если бы у тебя были клиенты и доход, я осталась бы навсегда. Но мы там, где мы есть. Я так за тебя переживаю, Саймон.

– Спасибо. К сожалению, причин переживать хватает.

Они долго молчали, глядя на стены и вспоминая лучшие времена. Тилли промокнула глаза салфеткой, и Саймону тоже хотелось заплакать.

Наконец она сказала:

– Уеду в пятницу.

– Ты всегда можешь вернуться, знаешь?

– Хотела бы верить, Саймон. Правда хотела бы.

Они встали и впервые за все годы обнялись. Потом обнялись еще раз – в последний.

ГЛАВА 40

Пока Саймон был поглощен уголовным делом, а судья Пойнтер упорно отказывалась даже обсуждать запутанное наследство Элеанор Барнетт, Тедди Хаммер тихо продвигал собственный большой замысел. Он собирался оспорить завещание Саймона на основании неправомерного влияния. Если Саймона признают виновным в убийстве, он отправится в тюрьму надолго, а его завещание станет бесполезным. Если оправдают – во что почти никто не верил, – начнется огромная судебная битва вокруг того, как он это завещание готовил. Тедди собирался атаковать и завещание Уолли Такермана, также по причине неправомерного влияния. Он был уверен, что угрозой жалобы в адвокатскую коллегию сумеет запугать Уолли и заставить отступить.

Когда Саймон и Уолли со своими завещаниями исчезнут со сцены, Тедди сможет раскрыть секрет. Ни один из адвокатов не обнаружил третьего завещания, подписанного Гарри Корсаком в 1988 году. По словам Джерри Корсака, у которого имелась копия, его отец завещал все Элеанор в траст. После ее смерти активы должны были перейти Джерри и Клайду в равных долях. Поскольку Элеанор терпеть не могла мальчиков, Гарри не сказал ей о завещании, а она в те годы не подписала зеркального документа.

Сначала Тедди сомневался в рассказе: он уже научился сомневаться почти во всем, что говорил Джерри. Однако старое завещание было простым и явно пыталось защитить интересы Джерри и Клайда после смерти Элеанор. Составивший его адвокат умер много лет назад, а сам документ представлял почти идеальный образец юридической халатности. Он практически гарантировал годы тяжб. Например, Гарри держал активы в совместной собственности с Элеанор и одновременно пытался укрыть их в плохо составленном трасте. Почему после смерти Гарри завещание не прошло наследственное производство, было непонятно. Тедди предполагал, что Элеанор о нем не знала и сумела обойтись без наследственного производства, потому что активы были совместными. Он также был уверен, что ни Саймон, ни Уолли о старом завещании не знали. Откуда им было знать? Вопросов оставалось много, но главное – Клайд и Джерри были единственными оставшимися кровными родственниками. Племянница и племянник Элеанор даже не знали, что она умерла.

Самым срочным оставался вопрос активов. Что входило в наследство Элеанор? Джерри был уверен: там много денег. Он знал, что отец владел акциями Coca-Cola и Wal-Mart, хотя некоторые его утверждения звучали чересчур грандиозно. Прежде чем Тедди вложит сотни часов работы, ему требовалось убедиться, что активы действительно существенные. Иначе не стоило браться за дело. Для расследования он подружился с управляющим Клементом Гелли – добросовестным молодым адвокатом, который вовсе не просил втягивать его в эту историю. Судья Пойнтер доверяла Клементу и уговорила его взяться за это дело.

Тедди убедил Клемента съездить вместе в Атланту. Получив тихое одобрение судьи Пойнтер, они за счет Тедди прилетели туда и поселились в роскошном отеле в богатом районе Бакхед. Тедди выяснил, кто такой Бадди Браун – один из руководителей Rumke-Brown, старой брокерской фирмы Гарри. Однако две попытки дозвониться до него ни к чему не привели.

Бадди прекрасно знал о смерти Элеанор и о скандале вокруг ее адвоката из Бракстона, штат Виргиния. Более того, он собирал газетные вырезки и следил за обсуждениями в интернете. Он понимал, что рано или поздно окажется втянут, поэтому, когда управляющий имуществом Клемент Гелли позвонил и попросил о встрече, Бадди фактически не мог отказаться.

Тедди остался в отеле и занялся своими делами, а Клемент взял такси и проехал несколько кварталов до офисного здания, полного специалистов и фирм, явно не стремившихся привлекать внимание. Помещения Rumke-Brown на первом этаже говорили о сдержанном богатстве. Стены и полы были оформлены минималистично, на стенах висели современные картины, на столиках стояли странные бронзовые фигурки. Тихая, приглушенная атмосфера, негромкая музыка. Ресепшен отсутствовал: фирма не принимала случайных посетителей и вообще не поощряла визиты. Помощник встретил Клемента и провел по коридорам в большой угловой кабинет, где Бадди Браун ждал с улыбкой.

Сайт фирмы следовал той же минималистской философии и почти ничего не сообщал. Несколько партнеров и примерно дюжина сотрудников – все гораздо моложе Брауна. Возраст не указывался, но университет Эмори он окончил в 1962 году, значит, ему было около семидесяти пяти. Подтянутый, загорелый, энергичный, готовый к очередному теннисному матчу. Тот же помощник принес кофе и дизайнерскую воду к столу для переговоров. Браун закатал рукава, посмотрел на часы и был готов уделить этому делу – каким бы оно ни было – один час.

– Похоже, у вас там настоящий бардак.

– Драмы хватает, – согласился Клемент. – Я спокойно занимался своими делами, пока судья не втянула меня в качестве управляющего.

– Да, вы уже говорили по телефону.

То есть: это я уже слышал.

– На какой стадии дело?

– Какое именно? Суд по убийству назначен на двадцать третье мая. Наследственная история заморожена до разрешения уголовного дела. Судья одна и та же по обоим делам и держит все под жестким контролем.

– Тогда какое отношение ко всему этому сейчас имею я?

– Пока никакого официального. Я просто пытаюсь подтвердить активы миссис Барнетт.

– Хорошо. Вчера я час разговаривал с нашим адвокатом, и моя позиция такова. У меня были фидуциарные отношения с Гарри Корсаком и Элеанор Барнетт, теперь оба умерли. Как и отношения со всеми нашими клиентами, они были конфиденциальными и защищались профессиональной тайной. После их смерти режим конфиденциальности, скажем так, несколько ослаб. Я готов дать показания под присягой в рамках депозиции, в присутствии своего адвоката и под запись. Добровольно выступать в каком-либо процессе я не буду, если, конечно, меня не вызовут повесткой – тогда явлюсь. Справедливо?

– Наверное.

– Но кое-что я могу рассказать прямо сейчас, не для протокола и конфиденциально. Это поможет вам составить опись активов. Мы говорим не для протокола?

Клемент не вполне понимал, что здесь вообще считать протоколом, и знал, что за обедом тут же перескажет все Тедди Хаммеру. Он не журналист, собирающий материал, и летел в Атланту не затем, чтобы упереться в стену.

– Конечно.

Бадди начал с самого начала.

Он работал биржевым брокером в Merrill Lynch в Атланте, когда познакомился с Гарри и Элеанор. Ее первый муж умер несколькими годами раньше, оставив пятьдесят тысяч долларов страхового возмещения. Гарри работал в Coca-Cola и только что получил право участвовать в программе опционов для сотрудников. Они вложили все деньги в акции Coca-Cola и много лет продолжали покупать их. Жили экономно, откладывали сколько могли и тридцать лет приобретали столько акций Coca-Cola, сколько позволяли средства. Позднее по той же схеме начали покупать Wal-Mart. Обе компании росли, акции многократно дробились. Небольшие накопления Корсаков превратились в состояние.

Около 1990 года они позволили себе роскошный отпуск и поехали на маленький карибский остров, о котором почти никто не слышал. Он назывался Монтруж и относился к Французской Вест-Индии, неподалеку от Гваделупы. Несколько руководителей Coca-Cola открыли для себя это место и пытались держать его в секрете. Рай – крошечный остров с красивыми горами и белыми пляжами. Гарри и Элеанор влюбились в него и купили хорошее бунгало за полмиллиона.

Потом появился девелопер из Атланты и увидел перспективу. План заключался в том, чтобы купить весь остров, распродать отдельные участки, построить один-два курорта и наблюдать, как растут цены – что-то вроде Мюстика. Гарри, чье здоровье уже было неважным, устал работать и начал мечтать о прекрасной пенсии на острове. Он вложил в проект пять миллионов долларов и построил на пляже дом побольше. Земля продавалась по безумным ценам. На острове поселилось несколько знаменитостей, и цены взлетели еще выше.

Сделка по продаже Монтружа за двести миллионов долларов сорвалась. Доля Гарри составляла бы пятнадцать процентов. Для завершения третьего курорта потребовалось новое финансирование, и Гарри внес еще пять миллионов. Бадди уже тогда выразил опасения, но Гарри был непреклонен. Партнеры с ограниченной ответственностью начали ссориться, посыпались иски. Курорты работали хорошо, недвижимость стоила баснословно дорого, но среди владельцев царил разлад. Одна группа попыталась поглотить другую. Гарри поддержал проигравшую сторону. Крупный кредит оказался в дефолте. Гарри внес еще пять миллионов. Почти все акции Coca-Cola и Wal-Mart были проданы, однако недвижимость пока поддерживала его состояние.

А затем случилась невероятная катастрофа. Первого июня 1999 года вулкан на Монтруже извергся впервые за двести сорок лет. Остров практически взорвался и исчез с карты. Погибли более ста туристов и жителей, большинство тел так и не нашли. Гарри и Элеанор были там неделей раньше. Их роскошный дом был полностью уничтожен. Обычные страховые полисы на острове покрывали пожар, ветер, наводнение и тому подобное – но ни один не упоминал вулканы. Владельцы подали огромные иски, тяжбы тянулись, пока им не надоело проигрывать. Страховые компании выиграли все дела.

Здоровье Гарри, и без того плохое, стало ухудшаться еще быстрее. У них с Элеанор одновременно случились нервные срывы, и оба пошли к психотерапевтам. Желая убежать от всего, они продали дом в Атланте и перебрались в холмы Северной Виргинии. Вскоре после переезда Гарри умер.

История была очень печальной.

Очевидный вопрос: сколько денег – если вообще что-то – осталось?

Бадди некоторое время уходил от ответа, затем сказал:

– По совету адвоката я не могу назвать точную стоимость акций в портфеле. Если суд прикажет, назову, но сейчас – нет.

Клемент раздраженно ответил:

– Понимаю. Но я пытаюсь оценить перспективу тяжбы, и мне очень помогло бы хотя бы приблизительно понимать стоимость акций Элеанор.

– Понимаю. На пике акции Coca-Cola стоили чуть больше десяти миллионов. Сейчас осталось меньше полумиллиона. Wal-Mart доходил примерно до шести миллионов, и этих акций больше нет вообще.

Клемент сумел скрыть реакцию.

– Это намного меньше, чем мы думали.

– Существенно меньше полумиллиона.

Через полтора часа Клемент ушел, вернулся в отель и нашел Тедди Хаммера за маленьким столом в бизнес-центре. Он сел напротив, улыбаясь и качая головой.

– Все это обман.

ГЛАВА 41

За месяц до суда судья Пойнтер назначила закрытое слушание по нескольким вопросам, главным из которых было место проведения процесса.

С самого начала Рэймонд настаивал: суд должен проходить как можно дальше от Бракстона. Где именно – ему было почти безразлично, лишь бы подальше от вашингтонской и ричмондской прессы. С того дня, как Саймону предъявили обвинение, его травили и распинали, и ущерб уже невозможно было исправить. В прессе оставался, казалось, только один вопрос: где расстрельная команда? За сорок лет практики известный уголовный адвокат Рэймонд еще не представлял человека, которого настолько единодушно осудили соседи и весь город. Даже его собственная секретарша, женщина добросердечная, несколько раз тихо говорила ему:

– Лучше договориться о признании вины.

Саймон поначалу сопротивлялся. Некоторое время он доказывал, что по условиям составленного им завещания Элеанор от ее щедрости выиграет почти весь Бракстон. Хитро устроенный им траст распределял ее деньги между всеми церквями, общественными клубами, продовольственными банками, скаутскими отрядами, садоводческими обществами и так далее. И, что важнее, завещание не давало Саймону Лэтчу ни цента ее денег. Ему предстояло их заработать! Платили бы ему по пятьсот долларов в час, и гонорары вышли бы солидными, но всего в часе езды, в Вашингтоне, крупные фирмы брали вдвое больше. Под присягой и на перекрестном допросе он, как ему казалось, без труда обосновал бы свои счета.

Рэймонд отвечал, что присяжные вообще могут не услышать условий завещания. Речь не о завещании. Речь об убийстве. Как ни странно, мотив требовался не всегда и доказывать его было необязательно. Саймон же был уверен, что завещание станет первым доказательством Содружества: Кора Кук эффектно помашет им перед присяжными как подтверждением того, что обвиняемый мечтал о громадных гонорарах и наживался на смерти Элеанор Барнетт.

Они спорили несколько недель, обычно поздними вечерами за сигарами и бурбоном. Но Рэймонд не уступал и даже пригрозил выйти из дела – прием, к которому иногда прибегал. Защита подала ходатайство о переносе процесса.

Во время этих обсуждений и споров к ним присоединился Кейси Ноланд, новый сотрудник фирмы Рэймонда. Ему было тридцать, последние три года он работал федеральным государственным защитником. О своей жизненной цели Кейси заявлял без всякого стеснения: стать напористым, радикальным, ярким уголовным адвокатом вроде Рэймонда Ласситера. Пока его однокурсники по юрфаку мечтали о крупнейших корпоративных фирмах и миллионных зарплатах, Кейси хотел ходить в суд и защищать людей, обвиняемых в чудовищных преступлениях. Хотел защищать права самых страшных убийц. Хотел смотреть в глаза недоверчивым присяжным. Хотел быть в центре внимания.

Кейси был холост и работал в странные часы. А чтобы окончательно впечатлить Рэймонда и получить место, понемногу приучал себя к бурбону и сигарам.

На слушание судья Пойнтер поставила у дверей зала «B» двух приставов и запретила вход всем посторонним. Ей надоели репортеры, торчавшие в здании суда и донимавшие ее секретаря. Несколько раз она даже вызывала полицию, чтобы выгнать людей, выискивавших грязные подробности дела.

Кора Кук возражала против ходатайства, потому что так полагалось, хотя и сама понимала: справедливый суд в Бракстоне невозможен. В ее прокуратуре большинство, разумеется, склонялось к виновности – от сотрудников обвинения другого ждать трудно. Никто не собирался толковать сомнения в пользу Саймона Лэтча. О презумпции невиновности можно было забыть. Ее друзья из уважения никогда не обсуждали дела и не сплетничали о них, но Кора знала: они уверены, что Саймон отравил Элеанор. Нынешний бойфренд Коры считал обвинительный приговор делом решенным.

Как всегда, слушание велось под запись, но судья Пойнтер, по своему обыкновению, старалась сделать обстановку как можно менее формальной. Адвокаты не вставали и уважительно перекидывались репликами с мест. Когда требовалось, судья вмешивалась. Саймон сидел между Рэймондом и Кейси Ноландом, передавал записки обоим и в очередной раз радовался, что не стал уголовным адвокатом. К Кейси он пока только пытался привыкнуть.

В Виргинии, как и в большинстве штатов, просить о переносе процесса могла любая сторона – и защита, и обвинение. Но ни одна из сторон не имела права предлагать конкретную новую юрисдикцию. Это решал исключительно судья.

После часа обсуждений, в которых настоящего спора почти не было, стало ясно, что судья Пойнтер уже все решила.

– Ходатайство о переносе удовлетворяю. Новую юрисдикцию определю позже. Я рассматриваю несколько районов штата и склонна согласиться с защитой: процесс следует увести подальше.

Адвокаты принялись делать пометки. Никто не удивился. Саймона не радовала перспектива провести неделю-другую в дешевом мотеле незнакомого города, но чем дольше он оставался в Бракстоне, тем сильнее убеждался, что ему необходимо уехать.

Потом они немного поспорили о раскрытии материалов, а Ее Честь прочитала обеим сторонам лекцию о правилах полного обмена доказательствами. Кора Кук пользовалась безупречной репутацией честного прокурора и ничего не скрывала. Репутация Рэймонда была не столь блестящей, однако скрывать ему тоже было нечего.

В полдень судья Пойнтер удивила всех, объявив перерыв до двух. По делу «Содружество Виргиния против Саймона Ф. Лэтча» в повестке больше ничего не оставалось, и адвокаты вышли из зала, недоумевая. Что еще она собиралась обсуждать?

Саймон старательно избегал появляться на людях где бы то ни было в Бракстоне, особенно в центре, где обедали адвокаты и завсегдатаи суда. Кейси отвез их в старый загородный магазинчик, и там они съели сэндвичи за столиком в углу. Это было одно из немногих мест, куда Саймон не успел сходить с Элеанор.

В два они вернулись и еще пятнадцать минут ждали судью Пойнтер. Она всегда была безукоризненно пунктуальна, поэтому небольшая задержка выглядела необычно. Заняв место, судья отпустила стенографистку и устроилась для неформального разговора с Рэймондом, Кейси, Корой и Саймоном.

– Мой муж родом из района Тайд-Уотер, и я хорошо знаю те места. Отсюда четыре часа на машине. И это другой мир, совсем не похожий на наши любимые горы Блу-Ридж. В регионе живет два миллиона человек; там крупные города – Хэмптон, Чесапик, Норфолк, Ньюпорт-Ньюс, Портсмут. Крупнее всех Вирджиния-Бич, население вдвое больше, чем в Ричмонде. У Tidewater Times самый большой тираж, а эту историю газета почти не освещала. Я нашла всего две публикации, пока остальные газеты штата старались перекричать друг друга. Как вы, вероятно, знаете, там очень заметно военное присутствие. В Норфолке находится крупнейшая военно-морская база в мире. Население очень разнородное и постоянно меняется. У меня нет сомнений, что там будет легче найти беспристрастных присяжных. Поэтому я уведомила Верховный суд, что переношу дело в Вирджиния-Бич. Дата процесса – двадцать третье мая – остается прежней.

Она отпила воды и прочистила горло.

– Я также уведомила Верховный суд, что беру самоотвод по этому делу. Причины такие. У нас два производства: уголовное и наследственное. По нашей системе окружной суд рассматривает оба, а поскольку я старший окружной судья в Бракстоне, оба лежат у меня на столе. Факты одного дела перетекают в другое. Я могу узнать в одном производстве нечто, что повлияет на мое решение в другом. Лучше отпустить одно из них. И есть еще причина: у меня возникли некоторые медицинские проблемы, и на несколько месяцев придется снизить нагрузку.

Адвокаты с должным видом нахмурились. Судья Пойнтер выглядела совершенно здоровой. Вопросов внезапно стало много, но никто не задал ни одного.

– Прогноз хороший, просто может потребоваться время. – Она снова отпила воды. – И еще кое-что. Возможно, это имеет отношение к уголовному делу, а возможно, нет. На прошлой неделе я разговаривала с Клементом Гелли, и он сообщил мне, скажем так, неофициально, что узнал нечто важное. Он ездил в Атланту и встречался с инвестиционным консультантом Элеанор Барнетт. Похоже, она довольно-таки беззастенчиво завышала размер своего состояния. Ее покойный муж потерял на плохих инвестициях примерно пятнадцать миллионов долларов. Потом они перебрались сюда, и вскоре он умер. Клемент оценивает ее дом примерно в двести пятьдесят тысяч и примерно в такую же сумму – акции и наличные.

Саймона снова едва не вырвало, но он удержал бесстрастное лицо и кивнул, будто все это давно знал и ничего особенного не произошло. Прошел год с их знакомства. Год с тех пор, как она почти шепотом произнесла слова, разрушившие его жизнь: десять миллионов в акциях Coca-Cola, шесть миллионов в акциях Wal-Mart, около четырех миллионов наличными.

Как могла приятная пожилая вдова, которая выглядела совершенно нормально и вела себя не иначе, чем другие восьмидесятипятилетние женщины, страдать какой-то странной разновидностью безумия? Ничто больше в ее жизни – по крайней мере ничто, замеченное Саймоном, – не указывало на психическое расстройство. В голове гремело одно слово: лох.

Судья Пойнтер продолжала говорить что-то об оспаривании завещания, но Саймон не слышал.

Не меньше трех вечеров в неделю Саймон проводил в юридической библиотеке Рэймонда. Готовил юридические записки и ходатайства, все ради собственной защиты. Прочитал десятки уголовных дел об отравлениях. Изучал процедуру и начал разбираться в уголовном праве. Перечитал каждый отчет и навел справки о каждом свидетеле, которого Содружество собиралось вызвать против него.

Кабинет Рэймонда был дальше по коридору, дверь всегда открыта, сигарный дым расползался по всему зданию. Хотя бы раз за вечер Рэймонд рявкал: «Саймон!» – словно клиент был еще одним помощником юриста. Саймон всегда являлся на зов. Для дорогого адвоката, работавшего бесплатно, это было самое малое, что он мог сделать.

В вечер слушания о переносе, около десяти, Саймон сел в кабинете и вдохнул очередное облако дыма. Кейси присоединился к ним в беговых шортах и кроссовках. Рэймонд подошел к шкафчику, налил три щедрых порции бурбона и закрыл дверь. Они чокнулись.

– Кора днем звонила. Предлагала сделку о признании. Скорее формальность.

– Мы ведь этого ждали?

– Ага. Соглашаешься на пятнадцать лет, а лет через десять, возможно, выйдешь условно-досрочно. Но в этом штате с УДО тяжело.

– Пятнадцать лет? Да я лучше с моста прыгну.

– При нынешних обстоятельствах предложение не самое плохое.

– Каких еще обстоятельствах?

– Факты, Саймон. Факты.

– Ты до сих пор мне не веришь, да?

– Верю. Никогда в тебе не сомневался. Проблема, Саймон, в том, что ты выглядишь чертовски виновным, а я пока не понимаю, как это изменить.

– Я дам показания. Объясню все, что делал, и заставлю присяжных мне поверить.

– Знаменитые последние слова. Будешь ты свидетельствовать или нет, решим в самый последний момент.

– Ответ – нет. Я не виновен и признавать вину не стану.

Они прихлебывали бурбон и курили сигары. Кейси, как обычно, почти молчал.

По какой-то причине Рэймонд начал посмеиваться.

– Что? – наконец огрызнулся Саймон.

– Ты правда поверил, что у старушки двадцать миллионов?

– Рад, что тебе смешно.

– Поверил?

– Да.

– И какая у тебя была первая реакция? Вот ты сидишь, делаешь записи на первичной консультации с новой клиенткой, верно, и она заявляет, что богата, миллионов двадцать. Что ты подумал первым делом?

– Ну... ничего хорошего. Что-то насчет жадности.

Рэймонд рассмеялся уже в голос, Кейси тоже выглядел развеселившимся. Через пару секунд Саймону захотелось присоединиться. Но не получилось.

Он допил бурбон и ушел с половиной сигары. По улицам Бракстона Саймон теперь ходил только поздно вечером, обычно после визита к Рэймонду. Днем сидел в конторе за запертыми дверями и выбирался наружу лишь после темноты.

Ночь была ясной, воздух прохладным, и он пошел пешком. Мысли путались вокруг нелепого предложения признать вину, разрушительной лжи Элеанор и перспективы предстать перед людьми, которые жили далеко отсюда и ничего не знали об этом деле.

Сейчас Саймону казалось, что друзья его бросили. Ни один не остался по-настоящему верен. После ареста многие прислали короткие письма поддержки, но теперь почти перестали писать. Некоторые были друзьями и Полы тоже, а при разводе, как это часто бывает, не хотели принимать сторону и предпочли просто не замечать семейство Лэтчей.

Потеря поддержки давила. Разлука с детьми причиняла боль. Он каждый день звонил им и писал сообщения, но теперь они жили в четырех часах езды и с трудом привыкали к новой жизни.