Текст книги "Вдова (ЛП)"

Автор книги: Джон Гришем (Гришэм)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)

ГЛАВА 42

В первую неделю мая почти одновременно произошли два события. Ни одно не могло избавить Саймона от мерзкой перспективы предстать перед судом за убийство, но вместе они стали первым проблеском удачи за много месяцев.

Сначала Пола продала дом в Бракстоне дороже выставленной цены. Погасив обе ипотеки, она получила чистыми двадцать восемь тысяч долларов – неожиданную для всех удачу. Саймон оформил документы и ничего не взял за закрытие сделки. В последний момент Пола сказала бывшему мужу, что заплатит ему пять тысяч долларов за юридическую работу. Жест был щедрый и благородный, и слегка повозражав, Саймон согласился принять деньги.

Через два дня позвонила мать с хорошей новостью: после двадцати семи несчастливых лет она расстается с Арном. Все проходило более-менее мирно, они договорились о разделе имущества. Имя Арна убрали с ее банковских счетов, и теперь деньгами распоряжалась она сама. Мать отправляла сыну десять тысяч долларов на оплату защиты. Саймон деньги принял, назвал их займом и пообещал вернуть когда-нибудь в неопределенном будущем. Он гордился тем, что в семьдесят три мать нашла в себе смелость уйти из плохого брака и забрать с собой свои сбережения. Сколько именно она успела отложить, он не знал и спрашивать не собирался. Никогда, никогда больше он не полезет в финансовые дела пожилого человека. По телефону мать звучала лет на десять моложе и рассказывала, что собирается с друзьями на греческие острова. Если же Саймону понадобится ее присутствие в суде, она с радостью отложит поездку. Он поблагодарил и сказал, что подумает.

Она – на греческие острова с деньгами в кармане. Он – в зал суда, где его либо отправят в тюрьму, либо он чудом выскочит, оставшись в одной рубашке. Саймон много лет не завидовал матери; скорее жалел ее за то, что она застряла с таким паршивцем, как Арн. Теперь она казалась самым везучим человеком из всех его знакомых.

Саймон не хотел видеть в зале ни мать, ни детей. Они с Полой долго обсуждали процесс. Оградить детей от огласки было невозможно. Даже если местные новости в Данвилле проигнорируют историю, в интернете на них обрушится лавина грязи. По телефону Саймон и Пола обсуждали идею каждый вечер кратко пересказывать детям, что происходило в суде. Пола могла бы просматривать публикации и потом обсуждать с ними факты в том виде, в каком их подавала пресса. Это казалось чуть лучше, чем просто не замечать процесс и надеяться, будто дети каким-то чудом сумеют его избежать. Саймон правды не боялся и хотел, чтобы дети знали: ни в чем преступном он не виновен, разве что допустил несколько не самых разумных решений. И все же картина, как он входит в суд и выходит оттуда под преследованием толпы, а говорящие головы раздувают сенсацию, радости не прибавляла.

Получив чек от матери, Саймон сразу внес его на счет фирмы и выписал другой – Рэймонду в счет гонорара. Десять тысяч долларов. Вечером отнес чек в контору Рэймонда и вручил ему.

– Осталось сто восемьдесят, – гордо сказал он.

– Откуда это? – подозрительно спросил Рэймонд.

Саймон рассказал. Адвокат убрал чек в ящик.

Рэймонд поговорил с несколькими знакомыми адвокатами из района Тайд-Уотер и теперь окончательно убедился: перенос дела туда пойдет Саймону на пользу. Это было далеко от гор Блу-Ридж и словно в другом мире.

На место Мэри Бланкеншип Пойнтер Верховный суд назначил Падму Шьям, одну из трех женщин-судей окружного суда Вирджиния-Бич. Ей было сорок шесть, на скамье она прослужила девять лет и ежегодно получала самые высокие оценки не только от коллег, но и от адвокатов, выступавших перед ней.

У Саймона был хороший приятель с юрфака, практиковавший в Чесапике по соседству с Вирджиния-Бич, и тот отзывался о судье Шьям восторженно.

Рэймонд и Саймон немало переживали из-за самоотвода судьи Пойнтер. Они хорошо ее знали и полагали, что понимают ее взгляды и странности. Она была суровой сторонницей закона и порядка, но неизменно справедливой к обеим сторонам. Саймон до сих пор болезненно вспоминал трехсоттысячный залог, который она назначила, не говоря уже о семи ночах в тюрьме, но простил ее и убедил себя, что в нужный момент она даст ему шанс.

Теперь, по крайней мере в деле об убийстве, о ней пришлось забыть. Рэймонд дважды разговаривал с судьей Шьям и чувствовал себя с ней уверенно. Ее тоже беспокоили огласка и избыток прессы. Она предложила отобрать присяжных за неделю до официально объявленной даты начала процесса – двадцать третьего мая. Секретарь суда мог тихо вызвать человек пятьдесят кандидатов в пустой зал, а адвокаты – расспросить их о возможном участии в жюри. Если не хватит, вызвать еще пятьдесят. Если удастся не дать прессе узнать об этом, большинство кандидатов ничего не будет знать о деле. А если ждать до понедельника, двадцать третьего мая, здание суда превратится в цирк, и потенциальным присяжным придется пробираться сквозь толпу уже на входе. К тому времени история окажется на первых полосах. Найти неосведомленное и беспристрастное жюри станет почти невозможно.

Судья Шьям все больше увлекалась собственной идеей. Адвокаты тоже решили, что она должна сработать. Раньше ей не приходилось отбирать присяжных до официального начала процесса, но ни одно процессуальное правило этого не запрещало. Ей понравилась и мысль о судебном запрете публичных комментариев для адвокатов и свидетелей. Рэймонд, судебный адвокат, обожавший видеть свое имя в газетах, согласился без колебаний. Пообещал не говорить о процессе ни слова и заставить молчать Саймона.

Сам Саймон вообще не собирался показываться за пределами зала суда.

После множества поздних совещаний они постепенно собрали стратегию защиты – смелую и рискованную. Прямых доказательств против Саймона не было: никто не видел, как он покупал таллий, и ничто не связывало его с приобретением яда. Никто не видел, как он пропитывал им имбирные печенья или давал их Элеанор Барнетт. Косвенные улики, несомненно, заставляли многое в его поступках выглядеть подозрительно, но сами по себе для приговора были недостаточны. Обвинению придется убеждать присяжных в его виновности с помощью косвенных доказательств.

Рэймонд нажал на знакомого, у которого был знакомый патологоанатом, и тот согласился изучить материалы вскрытия всего за тысячу долларов – по сильно сниженной цене. Доктор Брок, судебно-медицинский эксперт штата, проводившая вскрытие, обладала впечатляющими квалификацией и опытом и должна была выглядеть убедительным свидетелем Содружества. То же самое относилось к судебному токсикологу. Чтобы атаковать обоих, пришлось бы найти других специалистов с безупречными регалиями, готовых свидетельствовать в суде. И стоили бы они целое состояние.

Знакомый Рэймонда согласился с выводами вскрытия.

Так зачем вообще спорить? Зачем нападать на экспертов? Разумнее было признать почти все. Признать, что Элеанор умерла от отравления таллием. Признать, что Саймон покупал имбирные печенья в Tan Lu’s, куда трижды водил ее обедать. Признать, что ей нравилась тамошняя еда, как и ему. Признать, что Матильда трижды навещала Элеанор в больнице и два раза приносила имбирные печенья и другие гостинцы. Признать завещание. Признать доверенность. Признать соглашение о гонораре. Признать все, что было правдой и не вызывало сомнений.

Но яростно отрицать одно: Саймон не травил печенье. Кто-то это сделал, очевидно. Только не он.

Кто же? Это проблема полиции и прокуратуры, не Саймона. Он не обязан раскрывать преступление.

Единственная его обязанность – спасти собственную шкуру.

ГЛАВА 43

Понедельник, 23 мая.

Когда электронные часы пискнули в пять утра, Саймон уже не спал и смотрел на них.

Ужасно начинать день, точно зная, что он станет одним из худших в твоей жизни. Еще хуже было понимать, что завтра, вероятно, окажется еще страшнее, а потом все покатится только вниз. Ему требовался крепкий кофе, но в дешевой гостиничной «люкс-комнате», которую он снял на следующие пять дней, кофе не было. После двух ночей здесь он с теплотой вспоминал городскую тюрьму Бракстона.

Пожалуй, единственным светлым моментом оставалась ясная голова: ни тумана, ни тупой боли. Если Рэймонд мог отказаться от выпивки на время процесса, клиент тоже мог. Саймон позволил себе пять минут смотреть в темный потолок и слушать рокот дизелей восемнадцатиколесных фур, обгонявших друг друга на одном из бесконечных шестиполосных шоссе Тайд-Уотера. До рассвета оставался час, но движение уже гудело. Где он и как здесь оказался? Этот вопрос мучил его многие месяцы, и, приложив усилие, он почти мог выстроить связный рассказ. На куда более важный вопрос – куда он теперь идет? – ответа не было. Только страх.

Отвратительный день никуда не денется. Придется встретить его – если не бросить вызов, то хотя бы смотреть прямо в глаза с притворной уверенностью, будто Саймон способен выдержать все, что могучее Содружество Виргиния на него обрушит. Он сбросил одеяло, поставил ноги на дешевый ковролин и понял, что уже устал. Быстро принял душ и оделся, как ему велели. Рэймонд посоветовал темный костюм, белую рубашку и нейтральный галстук – ничего, что могло бы раздражать присяжных. Как бывший игрок, Саймон прямо сейчас поставил бы тысячу долларов на то, что ни один из семерых мужчин, которым предстояло его судить, галстука не наденет.

Семь мужчин, пять женщин; девять белых, двое чернокожих, один азиат. И двое запасных. Он знал их имена, профессии, религии, образование и прочее. В прошлую среду их отобрали в пустом зале меньше чем за три часа. Из сорока восьми кандидатов первой группы, вызванных секретарем суда, только семеро подняли руки, когда их спросили, слышали ли они что-нибудь об этом деле. Больше половины вообще никогда не слышали о Бракстоне, штат Виргиния. Защита была в восторге от того, что дело здесь почти никому не известно. Вторая группа не понадобилась. Судья Шьям виртуозно руководила отбором присяжных и провела его без единой ошибки. Рэймонд сказал, что за свои сорок с лишним лет не видел более справедливой процедуры.

Ее Честь столь же дальновидно предвидела всплеск огласки. В воскресном выпуске Tidewater Times на первой полосе появилась архивная фотография Саймона и полный набор сенсационных обвинений. Там намекали на таинственное завещание, якобы огромное состояние, доверенность, подписанную на смертном одре, предварительное медицинское распоряжение, позволившее ему отключить аппарат, удачно пришедшуюся на тридцатое декабря смерть, историю с кремацией, а затем и доказательство отравления. На второй полосе шли другие материалы; один состоял из случайных уличных комментариев жителей Бракстона. Большинство согласились говорить только анонимно. Еще одна статья рассказывала историю убийств с помощью яда в Америке и приводила статистику ФБР. У таллия была долгая и мрачная история в качестве орудия убийства.

Читая все это, Саймон чувствовал тошноту, но одновременно был благодарен, что присяжных уже отобрали. Теперь, когда жюри сформировано, Ее Честь строго велела им по возможности избегать прессы, ни с кем не обсуждать дело и, главное, сохранять непредвзятость, пока не будут представлены все доказательства. Она подробно говорила о презумпции невиновности и напомнила основной принцип: Саймон Лэтч считается невиновным, пока его вина не доказана вне разумных сомнений.

В прошлую среду, в пустом зале, это звучало убедительно. Сегодня зал заполнят журналисты всех пород и мастей, десятки зрителей и постоянные посетители суда. Судья Шьям вызвала дополнительных приставов и охранников.

Выходя из номера, Саймон задержался у зеркала. Брюки висели свободно: после предъявления обвинения он заметно похудел. Лэнди, фактически ставшая его девушкой, не раз говорила, что лицо у него осунулось и под глазами залегли мешки. Рэймонд объяснил, что в суде нужно сохранять приятное выражение: не фальшивое и не дурашливое, просто изредка короткая улыбка, иногда кивок, никогда не хмуриться и не выглядеть встревоженным, но в то же время ни тени самоуверенности или возмущения.

Спасибо, Рэймонд. Еще что-нибудь? Может, есть другие трюки для лица – пока я слушаю, анализирую и запоминаю каждое слово в суде, исписываю страницы заметками и украдкой слежу за присяжными?

Когда он вышел из гостиницы и поехал в Вирджиния-Бич, до которого было три мили, еще стояла темнота. Увидел круглосуточную блинную и остановился за кофе. Купил понедельничный Tidewater Times и снова обнаружил свое лицо на первой полосе.

У Рэймонда хватало приятелей среди судебных адвокатов по всему штату. Маршалл Графф считался в Вирджиния-Бич королем исков о возмещении вреда и предложил защите воспользоваться его офисом. Офис впечатлял и не имел ничего общего с тем, к чему привыкли в Бракстоне: дорогая ультрасовременная мебель, великолепная переговорная с двадцатью кожаными креслами вокруг длинного широкого стола, достаточно кабинетов для его команды из двадцати пяти адвокатов и вспомогательного персонала, а на третьем этаже – небольшая рабочая комната с видом на суд, где Рэймонд устроил штаб.

Саймон пришел в семь и первым делом нашел кофейник. Через несколько минут появились Рэймонд и Кейси Ноланд. Рэймонд объявил, что готов, что «шоу начинается» и что если в первый день процесса ты не нервничаешь, значит, с тобой что-то не так. Потом рассказал пару историй о первых днях процессов, за которыми было трудно уследить.

Саймон слушал и одновременно поглядывал на улицу перед судом. Подъезжали телевизионные фургоны, и маленькая армия городской полиции расставляла их по отведенным местам. Тротуары отгородили, чтобы репортеры и зеваки не мешали проходу. Присяжных должны были провести через боковой вход, подальше от прессы. У Саймона тоже был свой план, придуманный Маршаллом Граффом и его помощниками.

В восемь тридцать Рэймонд и Кейси набили толстые портфели и отправились к главному входу в суд. На них сразу обратили внимание. Улыбающийся Рэймонд с удовольствием перебрасывался репликами с журналистами, не сообщая при этом ровным счетом ничего. Те хотели знать, где прячется его клиент. Рэймонд ответил, что Саймон сегодня решил поспать подольше.

Один из сотрудников Маршалла Граффа подвез Саймона к служебному входу. Тот выскочил у мусорных контейнеров и незамеченным вошел внутрь. В восемь пятьдесят пять он вместе с Рэймондом и Кейси вошел в зал, сел за стол защиты и постарался не замечать толпу, которая на него глазела.

Ровно в девять судья Шьям заняла место и пожелала всем доброго утра. Произнесла обычную речь о порядке процесса и правилах поведения в своем зале. В общих чертах объяснила, как будет идти суд, и предположила, что они закончат к концу недели, хотя спешки нет. Сообщила публике, что жюри уже отобрано, и велела приставам привести присяжных. Те вошли, некоторые довольно робко, и заняли пронумерованные места.

Судья Шьям кивнула Коре Кук. Та поднялась и уверенно направилась к трибуне перед присяжными. В гардеробе Коры не нашлось бы ни одной вещи, которую можно назвать консервативной, но в сплошном черном она все равно выглядела впечатляюще. Каблуки сегодня были чуть ниже, юбка чуть свободнее, однако фигуру Кора сохраняла отличную и умела ее показать. Присяжные рассматривали ее, пока она улыбалась и здоровалась. Затем началось подобострастное вступление с многократными благодарностями за гражданскую службу и прочим.

Саймон написал на желтом блокноте: «Как будто у них есть выбор???»

Довольно быстро Кора перешла к сути.

– Это дело об убийстве, совершенном из жадности.

Она произнесла слова торжественно и с хорошей драматической подачей. Саймон почти физически чувствовал, как взгляды присяжных сверлят его. Он не поднял головы.

– В марте прошлого года в городе Бракстон, в горах Блу-Ридж, милая женщина по имени Элеанор Барнетт, вдова без детей, записалась на прием к адвокату по имени Саймон Лэтч, обвиняемому.

Кора выдержала театральную паузу и указала на Саймона пальцем. Он серьезно кивнул в ответ, словно хотел сказать: Да, это я, но человека вы выбрали не того.

– Мисс Барнетт было восемьдесят пять лет, и она хотела составить новое завещание. Обвиняемый восемнадцать лет работал адвокатом в Бракстоне, был хорошо известен и подготовил множество простых недорогих завещаний. Встреча состоялась, как и было назначено, десятого марта в его офисе на Мейн-стрит. В какой-то момент первой беседы обвиняемый решил, что простого завещания для мисс Барнетт недостаточно – во всяком случае, по его мнению. Она была не обычной клиенткой. Она сообщила, что владеет активами на миллионы долларов и не имеет долгов. Утверждала, что у нее есть акции Coca-Cola и Wal-Mart и несколько миллионов долларов наличными в банке Атланты. Тут в дело вмешалась жадность, и обвиняемый избрал другой путь. Предыдущие двенадцать лет каждое завещание в его офисе печатала секретарь Матильда Кларк. Это довольно рутинная юридическая работа. Но по какой-то причине обвиняемый не позволил мисс Кларк подготовить это завещание, а напечатал его сам и ничего не сказал секретарю. С этого момента у обвиняемого появился план: втереться в доверие к мисс Барнетт и получить как можно больше ее денег.

Саймон записал: «Пока неплохо. В основном по делу, факты верные. Тогда чего я уже вспотел?»

Рэймонд предупреждал: большинство прокуроров стараются обезличить свою мишень, называя человека только «обвиняемым». Кора действовала точно по учебнику.

– К сожалению, этот план закончился отравлением и смертью мисс Барнетт. – Ради новой порции драматизма она снова указала на него. – Дамы и господа присяжные, мисс Барнетт погибла от руки собственного адвоката – вот этого обвиняемого, который сидит здесь.

Затем Кора совершила безобидную ошибку, заговорив о завещании, которое обвиняемый подготовил и напечатал лично. На несколько минут она потеряла присяжных, пытаясь объяснить устройство нескольких трастов. Саймон наблюдал и видел: они либо запутались, либо заскучали.

Мысли поплыли прочь. Быть названным убийцей и оказаться под судом было бы кошмаром даже для виновного. Ужас заключался в возможном наказании: смертельная инъекция или десятилетия тюрьмы. Для невиновного же весь спектакль выглядел невыносимо и нереально. Саймон продолжал убеждать себя, что на самом деле ничего этого не происходит; в какой-то решающий момент судья все остановит, распустит присяжных, отчитает прокурора и велит обвиняемому выйти из здания суда свободным и невиновным. И да, кстати, извините за беспокойство. Но с каждым часом каждого дня он понемногу привыкал к роли обвиняемого. Скрипучая машина американского правосудия часто долго набирала ход, однако когда все разрозненные детали наконец сходились в одном месте и в одно время – в зале суда, – остановить крушение поезда уже было невозможно.

Кора вернулась к его коварному плану, и присяжные оживились. Обвиняемый сам напечатал завещание, потом уговорил страхового агента из соседнего офиса и его жену стать свидетелями, а затем старательно держал документ в тайне. Из-за особенности нашего законодательства о налоге на наследство наследникам было чрезвычайно выгодно, чтобы мисс Барнетт умерла в календарном 2015 году. Значит, у обвиняемого был срок. Он постепенно сблизился с мисс Барнетт, проводил с ней больше времени, водил на долгие обеды и каждый раз платил сам. Во время одной из таких поездок они нашли в Бракстоне вьетнамский ресторан. Мисс Барнетт особенно полюбила сайгонские имбирные печенья, которыми славилось это заведение.

На большом экране на стене напротив присяжных Кора показала цветную фотографию одного печенья – плоского, около двух дюймов в диаметре. Потом появилась фотография коробки Tan Lu’s. Дюжина стоила шесть долларов двадцать пять центов. Последним снимком была маленькая горка белого порошка на лабораторном поддоне. Похоже на пищевую соду. Кора сказала, что это образец таллия – яд, который в Америке больше не производят, хотя хранить его не запрещено. До недавнего времени таллий широко использовался в крысином яде. Большая часть поступала из Китая и Индии. У него нет запаха и вкуса, его невозможно заметить в смеси с другими веществами, и он смертелен.

С нарочито эффектным движением Кора подошла к столу вещественных доказательств возле судьи и вынула из картонной коробки обычный пластиковый больничный поднос. В центре стояли две коробки Tan Lu’s. Она подняла поднос перед присяжными.

– Дамы и господа, вот орудие убийства. Одиннадцать печений. Девять в одной коробке, два в другой, и все пропитаны таллием. Тринадцать недостающих съела жертва. Все они были куплены обвиняемым в два разных дня прошлого декабря, а затем его секретарь доставила их в больничную палату Элеанор Барнетт. В течение недели печенья были съедены, после чего мисс Барнетт умерла от острого токсического отравления. Смерть была медленной, мучительной и болезненной. Судебно-медицинский эксперт штата опишет состояние ее тела.

В зале стояла полная тишина. Все смотрели, как Кора осторожно возвращает поднос в картонную коробку. Обращалась она с ним так, будто малейшая встряска выпустит наружу таллий и убьет ее, стенографистку, а может, заодно и судью.

Кора вернулась к трибуне и перелистнула записи. Саймон почти ощущал взгляды нескольких присяжных; сочувствия в них не было.

– После смерти мисс Барнетт обвиняемый отчаянно пытался замести следы и скрыть доказательства. – Она подняла документ и помахала им. – Это предварительное медицинское распоряжение, также известное как прижизненное медицинское завещание. Его напечатал обвиняемый, предъявил мисс Барнетт в больнице – вероятно, в то время, когда она ела печенье, – и по его совету она там же его подписала.

Рэймонд вскочил так резко и крикнул так громко, что вздрогнули все.

– Возражение, ваша честь. Чистая спекуляция. Мисс Кук не знает, когда покойная ела печенье.

Вспышка застала врасплох и Ее Честь; ей понадобилась секунда, чтобы отреагировать. Рэймонд уже гремел дальше:

– Прошу обязать прокурора придерживаться фактов, ваша честь. – Он повернулся и впился взглядом в Кору. – Или, возможно, вы действительно знаете, ела ли она и что именно ела, когда подписывала документ? Если знаете – расскажите. Но не выдумывайте факты.

– Порядок, порядок, мистер Ласситер, – сказала судья. – Достаточно. Это вступительное заявление, и здесь сторонам предоставляется значительная свобода. Через минуту у вас будет своя возможность, мистер Ласситер. Возражение отклоняется.

Рэймонд сердито рухнул на стул, продолжая смотреть на Кору так, будто она совершила тяжкое преступление. Ничего такого она не сделала. Просто немного вольно обошлась с фактами – обычная практика, которую суды постоянно терпели. Громкое вмешательство Рэймонда было чистым театром: попыткой припугнуть Кору и одновременно задать тон процессу. Давить на себя он не позволит.

Кора на мгновение сбилась и потеряла место. Перетасовала бумаги, сверилась с заметками и подняла другой документ, держа его за уголок, словно тот был липким и дурно пах.

– А это доверенность, подписанная мисс Барнетт одновременно с предварительным медицинским распоряжением. Вместе эти два документа давали обвиняемому право прекратить ее медицинское лечение – разумеется, с учетом рекомендаций врачей. В среду, тридцатого декабря, когда мисс Барнетт находилась на аппарате ИВЛ и у нее не наблюдалось мозговой активности, обвиняемый вместе с врачами решил отключить аппарат. Через девяносто минут она умерла.

Саймон взглянул на часы, хотя нужды не было: высоко над судьей висели большие настенные. Кора говорила уже почти час, а присяжные по-прежнему слушали не отрываясь. Саймону было дурно, и он изо всех сил сохранял выражение обеспокоенной уверенности.

Кора Кук выступала хорошо и весьма убедительно. Не кричала, не проповедовала и не пережимала факты. В основном держалась их – вероятно, потому что они работали на нее. Она шаг за шагом провела присяжных через действия обвиняемого сразу после смерти мисс Барнетт. Не прошло и двух часов, как он позвонил в похоронное бюро, договорился, чтобы тело забрали из больницы и немедленно увезли на... кремацию!

Образ горящего тела – даже если его намеренно сжигает сотрудник крематория – был достаточно сильным сам по себе, но Кора слишком долго била в этот барабан. Саймон написал: «Да хватит уже!»

Каков мотив убийцы? Жадность. Деньги. Абсолютный контроль над наследством. Огромные гонорары. Завещание, которое обвиняемый напечатал сам и которое подписала мисс Барнетт, давало ему полный контроль над ее активами. Дом, акции, все ее имущество следовало продать, а выручку поместить в траст, где доверительный управляющий был один – обвиняемый. Чековая книжка находилась у него. Он мог играть Санта-Клауса и раздавать все направо и налево. А пока раздавал – щедро платить самому себе по пятьсот долларов в час. На Уолл-стрит, где миллиардеры и гигантские корпорации судятся друг с другом, такая ставка, возможно, показалась бы скромной. Но для провинциального адвоката общей практики, занимавшегося простыми наследственными вопросами в маленьком американском городе, она была чрезмерной.

И снова Кора немного затянула: тема жадности оказалась слишком соблазнительной. Похоже, она сама это поняла и быстро перешла к развязке – к шутке, к обману. Выходило, что вся схема обвиняемого, рассчитанная на огромные гонорары, была напрасной. Когда-то Элеанор Барнетт действительно была очень богатой женщиной, но деньги исчезли в неудачных инвестициях. Состояния не было. Возможно, она жила прошлым и продолжала мечтать, но теперь мы уже никогда этого не узнаем.

Наконец Кора начала закругляться. Судья Шьям не ограничила вступления по времени, и, возможно, это было ошибкой. Кора правильно почувствовала момент и быстро произнесла заключительные фразы. Она пообещала присяжным: когда они услышат все доказательства, им не составит труда поверить, что обвиняемый отравил свою клиентку. Их обязанностью под присягой будет вынести вердикт: виновен.

Судья Шьям объявила перерыв на двадцать минут.