Текст книги "Вдова (ЛП)"

Автор книги: Джон Гришем (Гришэм)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

ГЛАВА 10

В понедельник утром Саймон, в спортивных шортах и футболке, вывалился из Шкафа, спустился вниз и сел за стол. Еще не было семи, так что до прихода Матильды, которая начнет расписывать ему неделю, оставался целый час. Ему требовалось куда больше часа. Ему надо было сидеть в тики-баре на каком-нибудь пляже, держать высокий стакан со льдом и смотреть на накатывающие волны, пока голова не заполнится бессмысленными мыслями.

Если не считать веселья с детьми, выходные выдались тяжелыми. Он все еще привыкал к тому, что жена теперь вышла на охоту, и в этом направлении дела постепенно шли лучше. Настоящей бедой был турнир. Его разносили в пух и прах. В семейном конкурсе прогнозов Джейни, по-прежнему выбирая по талисманам, угадала десять матчей и ошиблась всего в двух. Пола, по-прежнему выбирая победителей по тому, кто из тренеров лучше одет, шла девять к трем. Бак и Дэнни были на равных. Саймон – серьезный игрок и истинный эксперт – угадал четыре матча и ошибся в восьми. Последнее место.

Но проигранные дома пять долларов были ничем по сравнению с разгромом у Чаба, где он ушел в минус на семь тысяч – личный рекорд. Саймон был уверен, что вернет деньги на Final Four, однако уверенность уже пошатывалась.

Он пил крепкий кофе и заглядывал к нескольким интернет-гуру по ставкам, которые с важным видом выдавали проницательные разборы и одновременно страховали себя всевозможными оговорками: один выбирал Duke, другой Kentucky, третий Wisconsin. Что прикажете делать отчаявшемуся игроку? Саймон посмотрел ежедневник и увидел впереди только ту же тягомотину. За всю неделю потенциальных гонораров набиралось не больше двух тысяч долларов.

Final Four. В турнире, а значит и в сезоне, оставалось всего три матча. Когда-то, в далеком уже начале января, Саймон был в плюсе на четыре с половиной тысячи. Во время матчей конференций баланс прыгал туда-сюда, и регулярный сезон он закончил с прибылью в три тысячи. Когда выигрывал – хотел играть больше. Когда проигрывал – хотел играть еще больше, чтобы отыграться. Но, как всегда, сохранял концентрацию и знал предел. Во всяком случае, сам себе это постоянно повторял.

Final Four. Wisconsin, Duke, Michigan State и Kentucky. Ни одну из них он не выбрал две недели назад, когда все болельщики без исключения во время лихорадки заполнения сеток вдруг стали гениями. Он перестал переживать и вернулся в Шкаф, где ухитрился принять еще один душ в дешевой стеклянной кабинке, которую клиент установил ему за пятьсот долларов. Вода была едва теплой и почти капала из лейки, на которой разрасталась какая-то зловещая плесень. Саймон бился локтями о шаткие стеклянные панели и управился меньше чем за минуту. Быстро надел брюки хаки, белую рубашку и галстук и спустился на кухню конторы за новой порцией кофе. Настоящей кухни в Шкафу не было.

В холодильнике он заметил новую коллекцию упаковок с диетическими напитками, аккуратно выстроенных на стороне Тилли. Газировка со вкусом спаржи и других зеленых овощей. Похудение практически гарантировано. Саймон улыбнулся, покачал головой и почти пожалел бедняжку, которая сражалась с лишними килограммами.

Ровно в восемь ее не было. Саймон прислушивался к входной двери и другим привычным звукам, которыми сопровождался приход секретаря. Она почти никогда не опаздывала. В восемь пятнадцать он подумал позвонить, уверенный, что что-то случилось. Но подождал, и в половине девятого услышал знакомый шум. Обычно она стучала в дверь и говорила: «Доброе утро, Саймон». Когда в половине девятого она так и сделала, он уткнулся в документ, изображая человека слишком занятого, чтобы тревожиться из-за ее опоздания.

Она вошла.

– Знаю, уже половина девятого, но у меня теперь новый график. С этого дня буду приходить в это время и уходить в половине шестого.

То, что она решила все сама, даже не спросив его, раздражало, но Саймон изобразил безразличие, словно ему было совершенно все равно, когда она приходит и уходит. С женой было то же самое. Он строил планы избавиться от обеих.

– И почему?

– Я записалась в новый спортзал, занятие идет с половины седьмого до половины восьмого. Мне нужно успеть домой, принять душ и все такое.

В отчаянных поисках подтянутого и гибкого тела она уже несколько раз меняла спортзалы – без всякого успеха.

– Хорошо, попробуем, – сказал он, формально не соглашаясь и не возражая.

На секунду ей захотелось настоять на своем и обозначить собственные границы, но утро понедельника – не лучшее время для ссоры. Она прикусила язык, выдавила улыбку и повернулась к двери. Когда Матильда выходила, Саймон по привычке проводил ее оценивающим взглядом. Неужели спаржевая газировка работает? Или новый спортзал? Ему кажется – или Тилли действительно сбросила несколько фунтов? А может, просто теперь, получив дома зеленый свет, он вполне естественно смотрит на женщин другими глазами?

Одно было ясно: в списке десяти способов основательно испортить себе жизнь секс с сотрудницей входил в первую тройку. Законы о сексуальных домогательствах были беспощадны.

А азартные игры где в этом списке?

Мысли снова вернулись к Final Four, но тут зазвонил телефон. Где-то там раненые и разъяренные люди нуждались в адвокатах.

Через десять минут Тилли просунула голову в щель двери.

– Саймон, есть минутка?

– Конечно.

Он еще не работал – все размышлял над бесплатными интернет-советами вегасских букмекеров.

Она шагнула в кабинет.

– У меня до сих пор открыто дело Элеанор Барнетт. Она давно не звонила. Закрыть?

Саймон на секунду задумался, будто решение и правда требовало размышлений.

– Подожди еще неделю-другую. Сомневаюсь, что она вернется.

Тилли кивнула и исчезла. Вернулась к своему столу и сделала заметки на iPad – исключительно для себя. Она только что поймала начальника на лжи, причем, вероятно, значимой, хотя точно не знала. Подруга, работавшая в агентстве недвижимости, видела Саймона в кафе в прошлую пятницу, когда Матильда взяла выходной. Он обедал с Тони и Мэри-Бет Ларсонами и какой-то пожилой женщиной. Матильда позвонила Мэри-Бет обсудить страховой вопрос по одному из их клиентов. Они постоянно разговаривали и любили местные сплетни. Как бы между прочим Матильда спросила, не были ли они с Тони свидетелями при подписании завещания в прошлую пятницу. Мэри-Бет замялась – ровно настолько, чтобы вызвать подозрение, – и ответила: да, были. У некой мисс Элеанор Барнетт, очень милой женщины.

Матильда спокойно приняла ответ, словно и так обо всем знала, и закончила разговор. Если Элеанор Барнетт подписала завещание, кто его напечатал? За двенадцать лет работы с Саймоном они подготовили и подписали сотни завещаний, и, насколько она помнила, он не напечатал ни одного. И никогда не проводил подписание без участия Матильды.

Саймон был человеком непростым и недостатков у него хватало, но лжецом он не был. Рассказывая истории и травя байки, мог приукрасить не хуже любого, но в серьезных вопросах не лгал никогда.

До сих пор.

• • •

За обедом с Тони и Мэри-Бет Ларсонами Саймон не мог не заметить, как впечатлил Нетти салат «Цезарь» с курицей гриль, хотя тот выглядел не первой свежести. Он подозревал, что обычно старая вдова, редко готовившая для себя, питалась пресной едой из банок.

Саймон пригласил ее еще на один обед. Она приняла с огромным энтузиазмом, что неудивительно. Он предложил китайскую кухню, потом афганские кебабы, потом фалафель. О последних двух она никогда не слышала, а к первой относилась с подозрением. С большим терпением Саймон объяснил, что любит еду со всего мира и хочет, чтобы она тоже попробовала. Если что-нибудь не понравится – ничего страшного. В следующий раз просто пойдут в другое место. Игра началась. Ей не терпелось выбраться из дома. Он предложил заехать за ней, главным образом потому, что ему было любопытно посмотреть, где и как она живет. Если ее «Линкольну» пятнадцать лет, то что там с мебелью и коврами? Он предполагал, что вкусы у нее простые, но не было ли это все спектаклем, чтобы обмануть родных и друзей и не подпустить любопытных к своему состоянию? Саймон тратил на такие размышления слишком много времени.

Нетти решительно его отшила и настояла, что встретятся в ресторане. Она гордилась тем, что все еще водит сама, тогда как у большинства ее друзей ключи уже отобрали. Кто вообще эти друзья? Ему предстояло узнать еще очень многое.

Они встретились в греческом ресторане, где Саймон уже бывал и который ему нравился. Заведение находилось на окраине, у главной трассы в сторону Вашингтона, достаточно далеко от Мейн-стрит. Саймон отчаянно хотел исключить любую возможность случайно встретить за обедом Уолли Такермана – такое случалось, может быть, раз в год. Вероятность была ничтожной, но странности случаются, и последствия подобной встречи он представить не мог. Сначала подозрения, потом обвинения, потом ссоры и так далее. Уолли немедленно решил бы, что Саймон переманивает его клиентку – причем богатую.

Они заказали рагу из баранины с кебабами, довольно тяжелые блюда, с питой и водой. Элеанор захотелось узнать о его семье. Своей почти не было, и чужая вызывала любопытство. Саймон попытался вернуть разговор на ее сторону стола. Хвастаться детьми ему совершенно не хотелось, а о разваливающемся браке он тем более не собирался рассказывать. Он нарисовал приятную картину домашней жизни и решил, что позже сможет быть откровеннее. Спросил о ее пасынках, Клайде и Джерри Корсаках, и мгновенно понял, что полез не туда. Племянница и племянник по-прежнему оставались загадкой. Прошло не меньше сорока лет с тех пор, как вся семья в последний раз собралась на летние выходные в Катскиллах. Встреча закончилась катастрофой и разогнала всех в разные стороны – по-видимому, навсегда.

Тогда она была замужем за Винсом Барнеттом. Совершенно очевидно, что Винс был ее любимым мужем, первой любовью. Они рано поженились, отчаянно пытались завести детей, много путешествовали, потому что оставались бездетными, а когда Винс внезапно умер в сорок лет, Элеанор была раздавлена.

Примерно через сорок пять минут обед стал утомительным. Интересов у Нетти, похоже, было мало, из дома она выбиралась редко. Часами смотрела дневные телепередачи и собирала пазлы. Они попрощались на парковке, и Саймон наблюдал, как она петляет прочь: одна нога на тормозе, машина идет сразу по двум полосам, а раздраженные гудки сзади она будто не слышит.

По дороге в контору его не отпускала назойливая мысль, что она может прожить еще десять лет. Затем он разозлился на себя за то, что снова думает о ее смерти. Крайне важно было перестать думать о ее завещании и сосредоточиться на том, чтобы просто быть ей другом.

ГЛАВА 11

Перебрав с десяток жалких отговорок, чтобы отложить неизбежное, Саймон и Пола наконец пришли к соглашению – редкий случай. Они поговорят с детьми одновременно, а потом как-нибудь переживут последствия. Причинят боль, как следует поплачут, затем будут собирать осколки. Успокаивали себя тем, что многие их друзья выдержали такие же ужасные разговоры и потом жили дальше. С детьми все будет в порядке.

В пятницу вечером Саймон повез Бака и Дэнни в торговый центр на фильм, а после они ели мороженое в фуд-корте с видом на безвкусный искусственный водопад. Как вообще начать такой разговор? Простого способа не существовало. Он прочистил горло.

– Думаю, вы, ребята, понимаете, что мы с мамой в последнее время не очень ладим.

Мальчики переглянулись, и в их глазах читалось все. Они понимали, что этого не избежать, но этого разговора не хотели. Момент, которого оба боялись, настал.

– Поэтому ты спишь в конторе? – спросил Бак.

– Да. – Когда скрывать стало бессмысленно, Пола сказала детям правду. – Мы решили развестись.

Он дал слову повисеть в воздухе несколько секунд, наблюдая за реакцией. Дэнни, младший, был чувствительнее: глаза увлажнились, хотя он явно старался держаться. С Баком будет труднее.

– Мама говорит, ты ее больше не любишь.

– Я всегда буду любить вашу маму. Мы дали жизнь вам двоим и Джейни и невероятно вами гордимся. – Он много раз репетировал эти слова, и сейчас они прозвучали плоско и слишком заученно. – Но то, что любишь человека, еще не значит, что можешь с ним ужиться. Мы с мамой просто больше не можем ладить.

Для шестнадцатилетнего и четырнадцатилетнего – да и вообще для любого ребенка – это звучало как непроницаемая чепуха. Все дети хотят, чтобы родители были вместе и счастливы.

– Почему вы не можете ладить? – спросил Дэнни.

– Потому что иногда люди влюбляются, женятся, заводят детей, а потом отдаляются. Каждый из нас занялся своей жизнью, и… ну, все изменилось.

Бак сказал:

– Значит, ты винишь нас?

– Нет, Бак. Я вас не виню. И вообще никого не виню, кроме себя. Давайте сразу это проясним. Ваша мать не сделала ничего плохого, и я тоже. Никаких проступков тут не было. Мы любим вас с Дэнни и Джейни и намерены поддерживать во всем. Просто нам с мамой больше не нравится находиться рядом друг с другом.

Мягко сказано. Правда заключалась в том, что они с Полой друг друга терпеть не могли. А что до плохого поведения, ему оставалось только гадать, с кем она встречается на стороне. Сам он, получив зеленый свет, определенно вышел на охоту, но пока безуспешно.

Мальчики замолчали, окончательно запутавшись. Саймону оставалось поставить еще несколько галочек, и он быстро перечислил:

– Я никуда не уеду, не женюсь на другой, не пропущу ни одного матча, тренировки, дня рождения или Рождества. Я буду рядом, как всегда. И мне очень жаль, что все так происходит. Нам с мамой обоим жаль. Когда мы поженились семнадцать лет назад, то и представить не могли, что до этого дойдет.

За соседним столиком устроилась компания девочек, и Бак кого-то из них узнал. После долгого молчания он сказал:

– Можно просто домой?

– Конечно.

Дома было не легче. Джейни сидела на одном конце дивана, Пола – на другом. Обе уже час плакали. Новость разбила Джейни сердце. Пола чувствовала себя ужасно оттого, что сама сообщила дочери и потом смотрела, как та буквально растаяла в слезах. Когда Саймон с мальчиками вернулись, глаза у обеих оставались красными и опухшими. Дэнни проигнорировал мать и сестру, ушел прямо к себе и хлопнул дверью. Бак рухнул в большое кресло у телевизора. Саймон поцеловал Джейни в макушку, но ничего не сказал. Жену он не замечал, она отвечала тем же. Долго сидели молча, каждый смотрел в пол, на подушку – куда угодно, лишь бы взгляд не встречался с чужим. Для семьи это был мучительный и ужасный момент, но Саймон знал: все оправятся и пойдут дальше. Пола, несомненно, тоже хотела выдержать еще час-другой, лечь спать и проснуться утром с одним огромным препятствием позади.

Можно будет отвести детей к психологу. На мгновение жизнь будто остановилась, но дальше каждый день станет легче. Родители намеревались окружить их любовью и вниманием и помочь взрослеть. Во всяком случае, именно это они себе повторяли.

И оба родителя столь же твердо хотели держаться друг от друга подальше.

Первой тишину нарушила Пола:

– Как кино?

Бак пожал плечами.

– Нормально.

– Еще одно хочешь посмотреть?

Снова пожатие плеч.

– Можно.

Саймон поднялся.

– Сделаю попкорн.

• • •

В тот вечер у Чаба гремело. В одном углу местный мастер бильярда играл крупную партию, а вокруг толпились игроки и без конца комментировали. На трех больших экранах шли матчи NBA, постоянные посетители ругали судей. В другом углу орал музыкальный автомат. Саймон нашел место у стойки и устроился перед экраном видеопокера. С другого конца Валери кивнула ему и вскоре принесла бурбон с имбирным элем.

– На кого подаешь, Лэтч? – спросила она обычным своим приветствием.

– Всех, – улыбнулся он.

Она ушла дальше, чтобы оскорбить следующего клиента.

Алкоголь был Саймону необходим, и он сделал большой глоток. Покосился на телевизор над рядами бутылок. Heat против Rockets – матч так себе, а он чуть было не поставил пятьсот долларов на Rockets с форой.

Заглядывать к Чабу хотя бы раз в неделю было важно. Надо создавать впечатление, что жизнь прекрасна, что он по-прежнему в игре и его совершенно не беспокоит минус в шесть тысяч триста долларов. Именно столько он был должен Чабу, плюс еще тысячу четыреста одному офшорному интернет-сайту, формально незаконному. Великий отыгрыш на Final Four так и не случился.

Чаб в конце концов появился, как Саймон и ожидал, и, двигаясь к нему, по дороге успел пообщаться с половиной зала.

– Как жизнь, адвокат Лэтч? – широко улыбнулся он.

– Все то же, Чаб. Ты как?

– Отлично. Игроки по-прежнему проигрывают, бизнес процветает. Правда, федералы беспокоят. Если они узаконят ставки в интернете, мне конец. Думаешь, это случится?

– Кто знает, Чаб? Игровой мир меняется.

– Еще как. Каждый год новые правила. Ребята из Вегаса тратят состояние, чтобы подкупить Конгресс и защитить себя, но ветер им сейчас встречный. Индейцы со своими казино вообще распоясались. Со счетом у тебя все нормально?

Со счетом у тебя все нормально? Иными словами: Ты понимаешь, что должен заведению шесть тысяч триста и не платишь? И понимаешь, что никогда еще не залезал так глубоко?

Саймон улыбнулся – как ему показалось, успокаивающе, хотя улыбка вышла такой же фальшивой, как и все остальное.

– Конечно, Чаб. Я не беспокоюсь. А ты?

– Если ты не беспокоишься, Лэтч, то и я не беспокоюсь. Но давай понемногу гасить долг, ладно?

А иначе что? Саймона раньше никогда не прижимали, и давление ему не понравилось. Он жестко посмотрел на Чаба, потом снова повернулся к экрану. Чаб больше ничего не сказал и растворился в толпе. Ходили слухи, что у него есть неприятная сторона, связи с преступным синдикатом в Нью-Джерси, доли в стрип-клубах во Флориде и тому подобное. Чаб держал дела при себе, но слухи все равно кружили. Большинству преступников нравился ореол мутности.

Откровенно говоря, Саймон всегда посмеивался над разговорами, будто Чаб – какой-то криминальный босс с большими амбициями. Они познакомились пятнадцать лет назад, когда Чаб открыл первый бар всего в трех кварталах отсюда, и с тех пор тот был его букмекером. Чаб много зарабатывал на ставках и видеопокере, а его бары пользовались успехом. От наркотиков держался подальше, понемногу вкладывался в недвижимость – торговые центры и жилые дома. Саймон знал лишь самое общее, потому что юридические дела Чаб поручал другому адвокату. Мутному типу, которого Саймон избегал.

Он ушел из бара, дошел до конторы, поднялся по задней лестнице и почти в два ночи вошел в Шкаф. Разделся до трусов, растянулся на кровати – дешевой, привезенной когда-то с блошиного рынка, – и уставился в потолок. Единственный свет – тусклая полоска от фонаря на Мейн-стрит. Центр города стоял мертвенно тихий, в такой час машин не было.

Восемнадцать лет юридической карьеры – и вот он докатился до хлипкой кровати с тонким матрасом без пружинного основания и простынями, которые не стирал уже несколько недель. Прятался в крохотной самодельной квартире, потому что… ну, потому что она принадлежала ему, а больше идти было некуда. Может быть, когда документы на развод подадут, сплетни подтвердятся и весь город узнает, что они с Полой расходятся, он сможет снять настоящую квартиру – с плитой и нормальным холодильником. А пока в миле отсюда семья спала с комфортом в хорошем доме, который они с Полой купили восемь лет назад, едва получив ипотеку, потому что и тогда уже жили на пределе. Этой самой ипотеки оставалось еще двадцать два года – по две тысячи восемьсот в месяц, двенадцать безжалостных месяцев в году, – и платить каждый цент вскоре предстояло ему. Свою долю в доме он переоформит на Полу, но платежи продолжит, потому что семья привыкла к такому уровню жизни.

В финансовом отношении он был разорен, и улучшений не предвиделось.

Стоило ли оно того? Стоило ли ради свободы от Полы и ухода от детей обрекать себя на бедность? Он говорил себе, что да, что ему всего сорок два и он вполне способен на большое возвращение. Возвращение куда? За первые восемнадцать лет карьеры богатства он как-то не нажил. Почему следующие восемнадцать должны быть другими?

Ему требовалась еще одна выпивка. Саймон поднялся, спустился в кабинет и открыл запертый шкафчик, где держал бар.

ГЛАВА 12

На четвертый совместный обед они отправились в чуть более респектабельный корейский ресторан, о котором Саймон слышал только хорошее. На столах лежали скатерти и полотняные салфетки, обстановка была спокойнее, чем в некоторых прежних забегаловках. Они уже попробовали греческую, тайскую и афганскую кухни, и, хотя Нетти их обеды очень нравились, разнообразие кухонь особого впечатления на нее не производило. Кроме того, она без малейших колебаний позволяла Саймону платить каждый раз. Он платил, ругаясь лишь про себя. Обеды были частью его великого плана обольщения.

Она послушно изучала меню, совершенно в нем потерявшись. Саймон снова взял все в свои руки и заказал традиционные блюда: манду – обжаренные пельмешки с рубленой свининой; лапшу чапчхэ – тонкую, почти прозрачную, с нарезанными грибами, морковью и шпинатом; и всеобщего любимца – корейскую жареную курицу, особенно хрустящую благодаря рисовой муке. Саймон проследил, чтобы официант понял: им нужна самая неострая курица. О самой острой по городу ходили легенды.

Еще во время второго обеда Элеанор ясно дала понять, что не пьет алкоголь, поэтому вина не будет. Саймону она разрешала заказать бокал, если хочется, но днем он почти не пил. От спиртного вторая половина дня становилась ватной.

Когда официант ушел, Саймон решил перейти к делу.

– Мы ведь еще не обсуждали ваши последние распоряжения, верно?

– Что вы имеете в виду?

– Когда мистер Корсак внезапно умер, кто занимался важными решениями насчет похорон и погребения?

– Ох. – Глаза у нее увлажнились, она отвела взгляд. – Уже пора об этом говорить?

– Боюсь, что да. Как исполнителю вашего завещания, при отсутствии родственников мне придется принимать эти решения. Если, конечно, вы не хотите поручить их кому-нибудь другому.

– Нет-нет, Саймон. Я доверяю вам.

– Спасибо. Я ценю ваше доверие, Нетти. Какое похоронное бюро?

– Cupit & Moke, в центре. Наверное, они до сих пор работают.

– О, оба давно умерли, но бюро ведут их семьи. Не возражаете, если я посмотрю полис?

– А зачем? Я даже не уверена, что найду его. В ближайшее время пользоваться не собиралась. – Она захохотала собственной шутке, а Саймон изобразил смех.

– И место у вас рядом с Гарри?

– Да. На кладбище Итернал-Спрингс. Лучшее в округе. Я раз в месяц езжу к нему с цветами. Ну, не каждый месяц, но обычно.

– Место оплачено?

– О да, насколько знаю. Счетов сто лет не видела.

– Полагаю, полис покрывает стандартные ритуальные услуги, гроб и все остальное.

– Наверняка. У Гарри был такой красивый гроб, дубовый. За него пришлось доплатить.

– И все же я хотел бы увидеть полис, – сказал Саймон. – Сейчас все больше отходят от традиционного погребения. Многие мои клиенты выбирают кремацию. Вы об этом слышали?

– Кажется, что-то читала. Дотти Уотсон из нашего покерного клуба умерла два года назад, ее кремировали и засунули в стену в мавзолее. Мы думали, семья просто хотела сэкономить.

– Мы с женой выбрали кремацию, – сказал Саймон. – Проще, быстрее и гораздо дешевле. И для окружающей среды лучше. Представьте миллионы людей, которые умерли и были забальзамированы, а теперь все эти химикаты просачиваются в питьевую воду. Надвигается экологическая катастрофа.

Элеанор уже поднесла стакан воды ко рту, но замерла и поставила его на стол.

– Никогда об этом не думала.

– Это правда. Когда человек умирает, сотрудники похоронного бюро накачивают тело всевозможной химией – формальдегидом, фенолом, метанолом, глицерином, – чтобы сохранить его всего лишь до похорон. На самом деле нелепость. Каждый год в землю уходит около миллиона галлонов химикатов. Со временем тело разлагается, и вещества начинают просачиваться наружу независимо от того, какой использовали гроб.

– Надо же… – голос ее затих.

– Кремация – правильный путь, и это определенно тенденция, по крайней мере в нашей стране. Я пришлю вам несколько журнальных статей.

– И никакого гроба, ничего такого?

– Ничего. Прах помещают в урну, а ее – в мавзолей или колумбарий.

– Куда?

– В колумбарий. Это сооружение, где хранят урны с прахом.

Пока в воздухе еще висели мысли о разлагающихся останках, на блюде принесли манду. Маленькие круглые пельмешки из рисового теста пахли восхитительно.

– Давайте сменим тему, – сказала Нетти.

– Хорошая мысль.

Саймон вполне сносно управлялся с палочками, но Элеанор была слишком неопытна. Он предложил пользоваться вилками, и она с готовностью согласилась. Восемь маленьких пельмешков исчезли за несколько минут, как раз когда подали лапшу и жареную курицу. К афганским кебабам Элеанор отнеслась прохладно, как и к острым тайским спринг-роллам, зато хрустящую курицу уплетала с удовольствием. И, по мнению Саймона, ей следовало есть больше. Она выглядела худой и хрупкой – не больной, но пара лишних фунтов не помешала бы.

Официант – молодой американец корейского происхождения с нью-джерсийским акцентом – стал убирать со стола. Саймон спросил:

– Что у вас есть из вкусных традиционных десертов?

– Сейчас принесу, – уверенно ответил тот. – Кофе?

– Конечно.

Элеанор попросила пряный чай.

Через пять минут официант вернулся с небольшой тарелкой кунжутных батончиков с медом. Элеанор откусила один, скривилась и запила чаем.

Саймон спросил:

– Мы закончили разговор о ваших распоряжениях?

– Не знаю. Закончили? Я все еще не уверена насчет этой кремации. Меня можно будет похоронить рядом с Гарри? Мы с ним не особенно обсуждали, что хотим мирно покоиться рядом, на одном участке. – Глаза снова заблестели от слез.

Саймон слушал с улыбкой. Он точно знал, что они с Полой вечность рядом проводить не будут.

– Уверен, ваш прах можно будет поместить рядом с Гарри.

– Но гроба ведь не будет. Только маленькая вазочка или коробка, или…

– Урна. Урна для праха. Их тысячи видов. Все гораздо проще и дешевле.

– Хорошо, я подумаю.

– Спешить некуда, Нетти.

– Очень надеюсь, – сказала она и рассмеялась слишком громко.