Текст книги "Вдова (ЛП)"

Автор книги: Джон Гришем (Гришэм)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 27 страниц)

ГЛАВА 33

Что надеть на собственный арест? Один из тех вопросов, о которых человек никогда не задумывается – даже закоренелый преступник. Саймон выбрал джинсы, спортивный пиджак и белую рубашку. Рэймонд велел взять туалетные принадлежности, и Саймон сложил в бумажный пакет несколько необходимых вещей, чистое белье и две книги в мягкой обложке. В последний раз посмотрел в зеркало, возненавидел увиденное, выключил свет в конторе и понятия не имел, когда включит его снова.

В приемной он рухнул в кресло и посмотрел на Тилли с видом человека, окончательно потерпевшего поражение.

– Что случилось? – встревоженно спросила она.

– Около двух часов назад большое жюри предъявило мне обвинение в убийстве Элеанор Барнетт.

Слова прозвучали так, словно их произнес невидимый голос сверху. Тилли оцепенела и не смогла ничего сказать.

– Я иду в городскую тюрьму. Там меня ждет Рэймонд Ласситер. Меня оформят как всех остальных преступников и посадят в камеру. Не знаю, когда выйду.

– Убийство! – вырвалось у нее.

Саймон глубоко вдохнул.

– Судя по всему, кто-то отравил Элеанор, пока она лежала в больнице. В этих проклятых имбирных печеньях, которые я ей посылал, был яд. Теперь всё указывает на меня.

Тилли сглотнула, сохранила самообладание, промокнула щеки салфетками и наконец сказала:

– Это абсурд, Саймон. Ты не способен на такое.

Он кивнул, соглашаясь, но промолчал. Потянулась еще одна длинная пауза; оба игнорировали звонящий стационарный телефон на ее столе.

– А Пола и дети?

– Все очень плохо. Я рассказал ей вчера вечером, когда дети легли. Она была в ужасе, злилась, боялась – все сразу. Главное для нас – защитить детей, но это невозможно. Их сейчас будут унижать из-за того, чего я не делал, и я ничего не могу остановить. Не могу их защитить.

Голос сорвался, продолжать он не смог. Тилли снова вытерла глаза и явно решила не поддаваться эмоциям.

– Позвоню из тюрьмы, как только смогу. Закрой контору и держись подальше. Уверен, скоро репортеры начнут колотить в дверь, так что не высовывайся.

– Не могу в это поверить, Саймон.

– Я словно во сне бреду сквозь кошмар, Тилли, и никто не знает, чем он закончится. Слишком много неизвестного. Лучший вариант на следующую неделю – мне назначат залог, я смогу его внести и выйду. Тогда до суда постараемся удержать контору на плаву.

– До суда?

– Обычно после предъявления обвинения именно так и бывает, если, конечно, не признаешь вину. Я этого делать не собираюсь.

– Когда суд?

– Кто знает? Через несколько месяцев.

Он встал и подумал, не обнять ли ее неловко, но они никогда раньше не обнимались, поэтому только сказал:

– Держись.

И открыл дверь.

– Тебе понадобится пальто.

Температура держалась в районе двадцати градусов по Фаренгейту, ветер выл. Саймон шел по Мейн-стрит мимо знакомых магазинов и контор и старался не представлять, что скажут и подумают эти люди, когда услышат сплетню – невероятную новость. Он замедлил шаг перед Ethel’s Diner, пустой в четыре часа дня в этот унылый пятничный вечер. Белла, его любимая официантка, стояла у стойки, вытирала чайные стаканы и переговаривалась с кем-то на кухне. Белла никогда не поверит, что Саймон способен на такую мерзость, и, будь возможность, сама вызвалась бы в присяжные.

Он перешел улицу и пошел по Монро к зданию суда – неоклассическому шедевру, которым Бракстон так гордился. Сто лет назад город выиграл процесс против железной дороги и мудро решил вложить деньги в новый памятник самому себе, не жалея расходов. Огромные арки, сводчатые потолки, мраморные колонны – здание регулярно признавали самым красивым судом Виргинии.

Саймон думал обо всех клерках, секретарях, уборщиках, судебных приставах, адвокатах и судьях, которые там работали, – людях, которых он знал почти двадцать лет, – и пытался представить их лица, когда они услышат новость. От одной мысли становилось больно. На втором этаже горел свет в главном зале. Через считаные дни его введут туда уже не адвокатом, а обвиняемым – для формального предъявления обвинения, первого из многих его появлений перед судьей.

Он продолжал идти по улицам центра – своего города, – почти бесцельно, но в общем направлении тюрьмы.

Как во сне.

У входа толпы не было. Ни репортеров, выкрикивающих вопросы, ни щелкающих затворами фотографов. Это придет позже – но недостаточно поздно. Саймон вошел и увидел Рэймонда, беседующего с полицейским в форме. Арест адвоката по обвинению в убийстве был для Бракстона событием исторического масштаба, но полиция, к счастью, старалась не делать из него спектакль. Саймон боялся увидеть стаю полицейских, слоняющихся вокруг в ожидании нового трофея, однако было всего двое, и те изо всех сил делали вид, будто его не замечают.

Рэймонд вручил ему свежую копию обвинительного акта, и Саймон медленно прочитал ее. Появился начальник полиции.

– Мне жаль, Саймон.

Они были знакомы несколько лет, и было видно: начальник предпочел бы сейчас находиться где угодно еще.

– У меня нет выбора.

– Понимаю. Давайте покончим с этим.

Оформление заняло час. Саймон отдал бумажник, в котором не было ничего, кроме водительских прав, и мобильный телефон. Наручные часы разрешили оставить, потому что ремешок был кожаным: по разумной логике тюремщиков, кожаным ремешком трудно убить другого заключенного. Его сфотографировали для тюремной карточки, затем он отдал одежду и переоделся в ярко-оранжевый комбинезон с надписью CITY JAIL на спине. Носки и кроссовки разрешили оставить. С него сняли отпечатки пальцев, и он добровольно сдал кровь. Бумажная работа заняла пятнадцать минут.

Процедура была унизительной – мягко говоря – и пугающей, но Саймон твердо решил держать подбородок и зубы сжатыми и вести себя так, словно ничто из того, что они с ним сделают, его не сломит. Он невиновен, и когда это будет доказано всему миру, сможет оглянуться назад и хотя бы самому себе похвастаться, что пережил худшее. На его рабочем столе стояла высокая кружка, набитая ручками, карандашами и маркерами, а на боку красовался любимый лозунг: «ЧТО НАС НЕ УБИВАЕТ, ДЕЛАЕТ НАС СИЛЬНЕЕ».

Став официально заключенным городской тюрьмы, он без наручников прошел в маленькую комнату, где адвокаты встречались с клиентами. За восемнадцать лет Саймон бывал здесь несколько раз, но никогда – в роли бедолаги в комбинезоне.

– Оранжевый тебе идет, – сказал Рэймонд.

– Пытаешься шутить?

– Нет. Только что снова говорил с судьей Пойнтер. До предъявления обвинения в понедельник она не готова назначать залог.

– Ничего удивительного.

– Я почти умолял отпустить тебя под личное обязательство явки, но она не сдвинулась ни на дюйм. Особого сочувствия не проявила. Похоже, выходные проведешь здесь.

– Я справлюсь. Взял книги. Будет время подумать, попробовать во всем разобраться.

– Удачи.

– Рэймонд, правда спасибо, что ты здесь. Знаю, пока бесплатно и все такое, но для меня это много значит.

– Я с тобой, Саймон.

– Можно попросить об одолжении?

– Конечно.

– Дашь телефон? Мне надо позвонить матери.

• • •

В пятницу вечером источник снова дал утечку. Он или она отправил анонимное письмо Айрис Кейн, репортеру Washington Journal. В письме говорилось:

«Срочная новость из Бракстона, Виргиния. Местный адвокат арестован по делу об отравлении богатой клиентки после того, как изменил ее завещание. Саймону Лэтчу, 42 года, сегодня днем большое жюри предъявило обвинение, после чего он добровольно явился в городскую тюрьму. В понедельник утром должен предстать перед окружным судом».

Айрис сделала полдюжины звонков и почти ничего не добилась. Похоже, в пятницу вечером большинство источников в Бракстоне уже отключились. Через пятнадцать минут пришло еще одно анонимное письмо:

«Элеанор Барнетт, 85 лет, объявлена умершей 30 декабря в больнице Blue Ridge Memorial. Причина смерти – пневмония. Но позднее вскрытие показало, что ее отравили. Эксклюзив ваш, но действуйте быстро. История имеет огромный таблоидный потенциал».

Айрис была согласна и еще час копалась в интернете, снова без особого результата. Она легла рано, собираясь утром отправиться в Бракстон и провести долгий день за расследованием.

• • •

Камера была двенадцать на двенадцать футов: с трех сторон бетонные блоки, четвертая – железные прутья, выходящие в коридор. Две койки крепились к стене металлическими кронштейнами. К счастью, верхняя оставалась свободной, и камера досталась Саймону одному. Прямо напротив через коридор один сидел Лумис, угонщик машин. Ему было одиноко, и он хотел с кем-нибудь говорить. Точнее, хотел, чтобы кто-нибудь слушал, пока он без конца болтает. Через две камеры Карл, предполагаемый наркоторговец, уверявший, что невиновен, уже не раз велел Лумису заткнуться. Другие заключенные перекрикивались, но с наступлением ночи разговоры стихли.

Саймон пытался читать, но сосредоточиться не мог. Пробовал все известные приемы, лишь бы не думать о детях, – бесполезно. Им предстояло бесконечное унижение из-за того, чего он не совершал, и ущерб будет нанесен задолго до того, как его оправдают. А наносить его только начинали.

Дешевый матрас был толщиной два дюйма. Одеяло – потертое, но чистое. В камере было прохладно, однако Лумис сказал, что им повезло: тепловой насос барахлил. На улице шел снег, хотя для Саймона это была информация с чужих слов. Он понятия не имел, где ближайшее окно, но явно далеко.

Лумис говорил, что в первую ночь в тюрьме мужчины часто плачут после отбоя. В темноте их всегда слышно, даже если они закрывают лицо подушкой. Жалкие всхлипы взрослых мужчин, запертых вдали от всего, что они любят.

Когда крыло наконец стихло, Саймон знал: мужчины не спят и ждут, когда заплачет он.

ГЛАВА 34

В первое утро заключения Саймон узнал несколько важных вещей. Во-первых, сигнал подъема прозвучал в половине шестого – если верить часам, – что было жестоко в любой день, а особенно в холодную январскую субботу. Во-вторых, через пятнадцать минут подали завтрак: охранник просунул поднос через узкую щель под решеткой. В-третьих, завтрак оказался жалкой попыткой приготовить хотя бы самую примитивную еду. Тост из белого хлеба был холодным и обгорел по краям. Яичный порошок превратили в холодную кашицу и выложили поверх трех ломтей жирного бекона, который даже собака разве что обнюхала бы. Маленькая металлическая миска каши гритс пахла и по консистенции напоминала строительный герметик. Зеленое яблоко горчило. Растворимый кофе был немногим лучше горячей воды и совершенно свободен от всякого вкуса. В-четвертых, каким бы ужасным ни был завтрак, по словам Лумиса из камеры напротив, это лучшая еда за весь день.

Саймон понятия не имел, сколько придется сидеть, но дольше недели на такой пище он не протянет: начнется голод. Что-то не сходилось. Еда едва годилась в пищу, но большинство заключенных были такими же толстыми, как охранники. Где-то в тюрьме обязаны были стоять автоматы с едой.

Минут через пятнадцать охранник пришел за подносом.

– Ух, спасибо, было восхитительно. Во сколько обед?

Охранник – туповатый здоровяк, который в жизни не пропустил ни одной еды, – нахмурился.

– Две тысячи калорий в день, приятель. Больше не положено.

Ага. А ты столько же получаешь одними утренними пончиками.

Саймон откинулся на койке и приготовился к долгому дню скуки и унижения. Он все еще был голоден. В центре потолка горела одна лампа, выключить ее было невозможно. Спать не получалось, читать тоже, а начинать день с болтовни Лумиса о машинах, которые тот угнал, не хотелось.

• • •

Айрис Кейн предположила, что лучшие сплетни надо искать в кофейнях, и оказалась права. Она пробиралась по тротуарам, покрытым двумя дюймами снега, прошла мимо City Café, увидела толпу, нырнула внутрь, заняла табурет у стойки и заказала кофе и булочку. Длинное заляпанное зеркало давало хороший обзор зала. Быстрого взгляда хватило, чтобы понять: она единственная женщина. Мужчины сидели в нескольких слоях фланели и толстых пуховиках. На каждой голове – кепка дальнобойщика. Половина – с бородами. Айрис вспомнился лагерь лесорубов в Орегоне, о котором она когда-то писала.

Говорили все. Ничто не оживляет местных лучше хорошего убийства, хотя этому недоставало насилия и зрелищности, к которым их приучило телевидение. Отравить старуху? Какое трусливое преступление.

За две минуты даже начинающий репортер узнал бы всю городскую версию главной истории дня.

– Слышал, Лэтчу светит смертная казнь.

– Продажный сукин сын охотился за ее деньгами, вот и все.

– Кто-нибудь вообще встречал эту старушку?

– Нет. Слышал, она из Атланты. Приехала сюда на пенсию с кучей денег.

– Помоги ей бог, если она доверилась этим адвокатам.

– А я Лэтчу никогда не доверял.

– Обчистил ее до нитки. Или пытался.

– Хитрый тип.

– Погодите. Саймон мне нравится, много лет его знаю. Нормальный парень.

– Слышал, они с женой подали на развод. Всё, разбежались.

– Ну, теперь дом и дети достанутся ей, пока его задница сидит за решеткой.

– Когда его поведут в суд?

– Слышал, в понедельник утром. Уже пытается выйти из тюрьмы.

– А за убийство вообще можно выйти под залог?

– Конечно. Он же адвокат. Ни один судья надолго адвоката в тюрьме не оставит. Не успеете оглянуться – будет на свободе, а убийство на него еще попробуй повесь. Для разных людей разные правила.

– Слышал, он нанял Рэймонда Ласситера.

– Ну вот. Самый скользкий тип во всей Виргинии, в суде не проигрывает никогда.

– С этим делом ему придется попотеть.

Айрис старалась делать пометки так, чтобы ее не поймали. Скорее всего, она единственная чужая в заведении, и если мужчины заподозрят в ней журналистку, мгновенно замолчат. А то и выставят. Она нашла бесплатный рекламный справочник и сделала вид, что читает.

Одно было очевидно: Саймон Лэтч и его защита должны требовать переноса дела и уводить его подальше от этих зарегистрированных избирателей. Мнение было у каждого, и явное большинство уже решило, что Лэтч виновен.

Айрис расплатилась и ушла, прежде чем кто-нибудь обратил на нее внимание. Город просыпался; владельцы магазинов вдоль Мейн-стрит скребли тротуары и сгребали снег к бордюрам. Публичная библиотека открылась в восемь, и Айрис нашла тихий угол. Открыла ноутбук и стала записывать как можно больше услышанных реплик. Нашла Рэймонда Ласситера и позвонила в его офис, но ответила только запись. Все-таки суббота. Нашла номер городской тюрьмы, однако дежурный отказался подтвердить, кто там содержится. В архивах Journal и Braxton Gazette она подняла довольно редкие упоминания Саймона Лэтча. В окружных судебных записях нашла заявление о разводе, не сообщавшее почти ничего. Была ссылка на недавнее ходатайство, связанное с Элеанор Барнетт, но дело по судебному приказу закрыли от публики. Подозрительно?

После двух часов поисков Айрис захотелось пройтись. Она укуталась и вышла. Нашла офис Рэймонда Ласситера и постучала – никто не открыл. То же самое в офисе «Саймон Ф. Лэтч, адвокат и юридический советник». В городском управлении полиции почти никого не было, а дежурный мгновенно замкнулся, когда она сказала, что журналистка. Айрис дошла до тюрьмы и попыталась еще раз – никакой информации. Поехала в больницу, побродила там, но все, кто мог что-то знать или обладал полномочиями, в выходной не работали. Заглянула в похоронное бюро, где на эти выходные не было назначено ни одной церемонии. Секретарь, работавшая неполный день, ничего не знала.

Домашний адрес Саймона у Айрис был, но тревожить семью она не стала. Жена подала на развод. Он сидел в тюрьме по обвинению в убийстве. Трудно было представить кошмар, который они переживают.

На обед Айрис выбрала другое кафе в центре, не такое людное. Ела салат и прислушивалась, но об аресте никто не говорил. Она вернулась в тихий угол библиотеки и начала собирать статью. Рабочий заголовок: «Адвокат арестован за отравление богатой клиентки». Айрис он нравился, но она знала, что редактору не понравится. Ему редко нравилось то, что нравилось ей.

Словно кто-то следил за ее работой, компьютер звякнул новым призрачным письмом. Анонимный источник вернулся: «Вашингтонский адвокат Тедди Хаммер представляет наследников Э. Барнетт. Он любит поговорить».

Источник создавал проблемы: он или она знал о деле слишком много. Для Айрис – как и для любого следователя – это означало, что аноним, вероятно, каким-то образом причастен к преступлению. Почему этому человеку так хотелось, чтобы Саймона Лэтча расследовали и унижали? Вопросов множество, ответов почти нет.

Айрис позвонила на рабочий номер Тедди Хаммера и услышала стандартную запись для нерабочего времени. Оставила сообщение и вернулась к заметкам. Через десять минут завибрировал мобильный. Тедди Хаммер.

– Для публикации и с указанием моего имени я говорить не могу. Но могу дать информацию без атрибуции.

Она осторожно спросила:

– Как вы связаны с делом?

– Договоримся, что меня не назовут источником? Что все это – без атрибуции?

Айрис терпеть не могла анонимные источники и каждый раз раздражалась в таких ситуациях, но выбора практически не было. Известный адвокат знал дело, хотел многое рассказать и сам позвонил. В ее статье пока зияло слишком много дыр, а интуиция подсказывала, что этот человек способен заполнить большинство.

– Хорошо. Вас не цитируем и как источник не называем. Информация без атрибуции.

– Я записываю разговор и советую вам сделать то же самое.

Айрис нажала клавишу.

– Я записываю разговор с мистером Тедди Хаммером в субботу, шестнадцатого января, в 14:20.

Хаммер сразу спросил:

– Пресса до сих пор ничего не писала. Как вы узнали об аресте?

– Вчера вечером получила анонимную наводку по электронной почте.

Пауза – он обдумывал услышанное.

– Хорошо. Первый вопрос?

– Как вы связаны с делом?

– Я представляю двух пасынков Элеанор Барнетт, Джерри и Клайда Корсаков. Две недели назад мы экстренно обратились в суд, чтобы не допустить кремации миссис Барнетт через считаные часы после ее смерти.

– Кто пытался ее кремировать?

– Он сидит в тюрьме.

ГЛАВА 35

В половине шестого следующего утра Саймон, как ни странно, спал, когда зазвонили сигналы подъема и охранники вошли в крыло, гремя дверями и крича, чтобы все вставали. Подавали завтрак. Будто завтраку здесь стоило радоваться. В комнате отдыха дальше по коридору Саймон обнаружил автоматы и теперь в основном жил на кока-коле и картофельных чипсах.

Кока-коле. И тут же вспыхнула знакомая мысль: Нетти и все те обыкновенные акции – существовали ли они на самом деле?

Охранник Мейсон работал в раннюю смену и потому имел удовольствие раздавать своим мальчикам два изысканных блюда. Накануне Саймону удалось с ним немного разговориться.

– Утречка, Лэтч.

– И вам доброе утро, офицер Мейсон. Как приятно снова вас видеть. Что сегодня готовят?

– То же самое.

– Везет же мне.

Когда Саймон забирал поднос, Мейсон просунул под решеткой газету.

– Может, захочешь взглянуть. Первая страница раздела Metro. Ты вышел в большую лигу, Лэтч. Настоящая звезда.

Воскресный Journal, два дюйма толщиной, набитый купонами. Саймон знал, что увидит, поэтому сел на край койки и глубоко вдохнул. Ему казалось, он подготовился к плохой прессе. Хуже быть не могло.

Раздел Metro, материал над сгибом, большая черно-белая фотография Саймона Лэтча: улыбка, пиджак, галстук, позирует в камеру. Кто-то взял снимок из справочника окружной коллегии адвокатов, изданного несколько лет назад. Рядом – ничем не сдерживаемый таблоидный заголовок: «АДВОКАТА ПО НАСЛЕДСТВУ ОБВИНЯЮТ В ОТРАВЛЕНИИ БОГАТОЙ КЛИЕНТКИ-ВДОВЫ».

Статья охватывала все: краткая биография обвиняемого; такая же – жертвы; новое завещание, дававшее ему полный контроль над ее активами; затем доверенность и предварительное медицинское распоряжение, подписанные в больнице за считаные дни до смерти и давшие ему право отключить аппарат ИВЛ – что он и сделал; подозрительные попытки кремировать тело через несколько часов после смерти; героическое вмешательство пасынков, потребовавших вскрытия; и тот факт, что ее отравили, вероятно, прямо в больнице. Статья была длинной, намеков и предположений в ней хватало с избытком. Всякий раз, когда хватило бы одного слова, но три звучали бы зловеще, мисс Кейн предпочитала длинную формулировку. Ни один источник не согласился быть процитированным или названным, но не под запись они болтали без остановки. Саймон сразу заподозрил Тедди Хаммера в числе заговорщиков. Хвалебное описание поступков его клиентов, пасынков, было слегка чрезмерным. Некоторые подробности слушания по судебному запрету у судьи Пойнтер мог передать только человек, находившийся в зале, – прямое нарушение приказа судьи.

Статья заканчивалась сообщением, что мистер Лэтч предстанет перед судом в понедельник в девять утра для формального предъявления обвинения и попросит отпустить его под залог; решение оставалось на усмотрение судьи, но в делах об убийстве залог давали редко. По тону это было почти приглашение всем желающим прийти завтра в суд и поглазеть на обвиняемого.

Саймон вытер пот со лба, заметил, что руки дрожат, и вдруг бросился к маленькому металлическому унитазу в углу камеры. Его рвало, выворачивало и душило спазмами, пока все вчерашние чипсы не оказались либо в чаше, либо на крышке.

Из камеры напротив Лумис спросил:

– Эй, дружище, ты как?

Саймон не ответил. Когда тошнота наконец отступила, он растянулся на койке и натянул одеяло до глаз. Хотелось умереть. Можно ли задушить себя подушкой?

Любой потенциальный присяжный, прочитавший Journal, мгновенно проголосовал бы за обвинительный вердикт, и Саймон не мог их винить.

По воскресеньям утром в тюрьме было тихо, и Мейсон один сидел за стойкой. В девять другой охранник надел на Саймона наручники и повел вперед.

– Я хотел бы воспользоваться телефоном, – вежливо сказал Саймон.

– Кому звонишь? – спросил Мейсон.

– Жене и адвокату.

– Местные номера?

– Да, сэр.

Мейсон кивнул на дверь, и второй охранник провел Саймона в комнату, где на длинном столе стояло несколько телефонов. Снял наручники.

– Я буду снаружи.

Он закрыл дверь, и Саймон остался один.

Саймон набрал мобильный Полы, она не ответила, что было неудивительно: звонки с неизвестных номеров она почти никогда не принимала. Он оставил сообщение, что перезвонит через пять минут. Перезвонил – Пола ответила после первого гудка.

– Как дети?

– Держатся, наверное. Им тяжело.

– Ты видела Journal?

– Конечно. Статью еще вчера вечером выложили в интернет, Матильда мне позвонила. К полуночи знал весь город. Теперь она повсюду. Телефон не умолкает, электронных писем куча.

– Дети видели?

– Ты шутишь? Бак и Дэнни живут в интернете и ничего не пропускают. Заперлись в комнатах, не выходят. Плохо мы следили за их устройствами.

– Наверное, в сети много разговоров.

– Ужас.

– А соцсети?

– Ужас.

Она говорила тем же ледяным тоном, к которому Саймон за долгие годы привык, только теперь в нем появилась еще более жесткая грань. Винить ее он не мог.

– А Джейни?

– Она разваливается. Они все в шоке, Саймон. А чего ты ожидал? Их отец сидит в тюрьме по обвинению в убийстве. Сначала наше расставание, потом развод, теперь это. Первая полоса, вирусная история в интернете. Дети травмированы.

– Ты объяснила им, что я невиновен? Что я никого не убивал?

– Да, пыталась, и они хотят в это верить, правда хотят. Они любят отца. Но все слишком запутано, они просто ошеломлены. Сейчас на улице перед домом стоят два телевизионных фургона. Выйти мы не можем. У подъезда дежурит городской полицейский. В восемь утра репортеры уже стучали в дверь. Эти мерзавцы наглые и бесстыдные, Саймон, но они здесь и никуда не уйдут. Нам надо уехать из города. Думаю тихо сбежать к родителям. Завтра они в школу не пойдут, да они сами не хотят идти.

Саймон одной рукой потер глаза, другой держал трубку. Никогда еще он не чувствовал себя настолько разбитым.

Пола продолжила – твердо и ледяно:

– И это только начало, Саймон. Завтра тебя поведут в суд, там будет зоопарк. Но это всего лишь первое появление – первое из многих, ведущих к процессу, который превратится в цирк мирового масштаба. Эти мерзавцы с улицы будут преследовать тебя и твою семью на каждом шагу.

Саймону показалось, что она слегка сгущает краски, но спорить у него не было никаких оснований. Это не он сидел дома и выглядывал из-за штор на мерзавцев с камерами.

– Послушай, Пола, мне надо поговорить с детьми и убедить их, что я невиновен. Они должны прямо сейчас, с самого начала, знать: их отец не убийца.

– Саймон, прямо сейчас это кажется невозможным.

Еще один удар под дых.

– В интернете подавляющее большинство считает тебя виновным, и полно людей, которые хотят знать, почему тебе предъявили обвинение в убийстве первой степени, а не в убийстве, за которое возможна смертная казнь. Они требуют смертной казни.

Еще один удар под дых.

На тридцать секунд установилось перемирие: оба поняли, что никуда не продвигаются. Наконец Саймон сказал:

– Мне нужна услуга. Позвони, пожалуйста, Рэймонду Ласситеру и попроси быть здесь, в тюрьме, сегодня в два.

– А кто такой Рэймонд Ласситер?

– Мой адвокат. Пока, во всяком случае.

– А, да. Видела имя. Сколько это будет стоить тебе, Саймон?

Тебе. Не нам.

– Не знаю. Мы еще торгуемся. Вполне возможно, сегодня днем он меня бросит.

– Тогда кто будет тебя представлять?

– Наверное, какой-нибудь молодой адвокат по назначению, вчера выпустившийся из юридической школы. Об этом я буду беспокоиться завтра.

Было ясно: о нем она почти не беспокоится. Не спросила о залоге и шансах выйти, не проявила никакого интереса к жизни за решеткой. Саймона это устраивало. Ее волновали только дети.

Чтобы закончить мучение, он сказал:

– Мне пора, время вышло.

– Я не знаю, что сказать, Саймон. Мне жаль, что это происходит. Хотела бы помочь, но мы ведь практически разведены. Меня сейчас заботит только одно – защитить детей, а я понятия не имею как. Есть идеи?

– Увези их из города.

Саймон открыл дверь и подождал, пока охранник наденет наручники. Когда он проходил мимо стойки, Мейсон сказал:

– Эй, Лэтч, снаружи несколько репортеров ошиваются. Что хочешь с ними сделать?

– Арестуйте, посадите в соседнюю камеру, и я дам им интервью.