Текст книги "Вдова (ЛП)"

Автор книги: Джон Гришем (Гришэм)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц)

ГЛАВА 02

Остаток дня был испорчен. Саймон не мог вынести мысли, что придется целый час сидеть с мистером и миссис Пендерграст и слушать, как они препираются о том, кто виноват в их финансовых бедах. Саймон специализировался на банкротствах, а с ними хлопот зачастую было больше, чем с разводами, которые он терпеть не мог. Он позвонил Пендерграстам и отменил встречу, прибегнув к одной из стандартных адвокатских отговорок, которыми пользуются, когда нужно ускользнуть: сказал, что его неожиданно вызывают в федеральный суд. На самом деле нигде он не был нужен. Самое срочное дело на его столе касалось купли-продажи кафе-мороженого дальше по улице – сделка на двадцать тысяч долларов, за которую ему мог достаться гонорар примерно в тысячу.

Внезапно все дела показались ничтожными. Пожилая клиентка с шестнадцатью миллионами долларов в акциях и еще несколькими миллионами наличными только что ушла из его конторы, а по действующему завещанию ее состояние попадало в руки крысоподобного адвокатишки через дорогу. Саймон ни о чем другом думать не мог. Матильда, как всегда, ровно в пять попрощалась и ушла; десять минут спустя вышел и он и поехал выпить в бар при мотеле недалеко от автострады. Туда любили ходить адвокаты и судьи, не желавшие, чтобы их видели изрядно выпивающими в городе, хотя некоторые пили открыто и без меры. К счастью, сегодня никого из них не было, и Саймон потягивал пиво в темном углу, пытаясь привести мысли в порядок.

Прежде всего нужно увидеть завещание и убедиться, что его дорогая Нетти говорит правду. По-прежнему трудно было поверить, что какой-либо адвокат окажется настолько наглым, чтобы вписать себя в завещание и получить неограниченный доступ к целому состоянию. Однако тот факт, что он сам, достопочтенный Саймон Лэтч, подумывал о чем-то очень похожем, заставлял признать: такое вполне возможно. После смерти Нетти наверняка разразится грандиозная судебная драка и иски полетят во все стороны, но единственный названный в завещании доверительный управляющий – на данный момент некто Уолли Такерман – будет держать всё в своих руках.

Конечно, от состояния не останется двадцати миллионов. Насколько Саймон помнил, федеральный налог на наследство и налог штата составляли сорок процентов, причем почти всего этого можно было избежать с помощью супружеского траста. Но у Нетти мужа не было, а значит, ее наследственная масса попадала под нож и становилась законной добычей налоговиков. Восемь миллионов испарятся на налогах. От одной мысли, что столько денег уйдет государству, он поморщился.

Но и двенадцать миллионов – больше, чем он заработает за тридцать лет в конторе на углу Мейн и Мейпл. Тут он вспомнил что-то прочитанное в газете. Перед декабрьским перерывом Конгресс возился с налоговыми ставками. Подробностей Саймон не помнил и обычно следил за изменениями спустя рукава, потому что его клиентам никогда не приходилось беспокоиться о налогах на дарение и наследство.

Он позвонил приятелю с юридического факультета, работавшему в престижной налоговой фирме в Вашингтоне, в часе езды. После обычной болтовни перешел к делу. Его друг Дирк рассмеялся.

– Да ладно, Саймон. Ты что, не слышал главную новость?

– Похоже, нет.

– Конгресс разошелся на каникулы, так и не отменив поправку.

Саймон не был уверен, что это означает, поэтому промолчал. Дирк все равно любил говорить.

– Эти клоуны проворонили все по-крупному. Сделка по налогу на наследство сорвалась: никакого компромисса, никакого налога. Ноль. Ничего. Совсем ничего. Следующие двенадцать месяцев федерального налога на наследство не будет, а поскольку большинство штатов идет вслед за федералами, сейчас идеальное время умирать. Так что скажи своим стариканам-клиентам привести дела в порядок и готовиться к отключению. В этом году пусть как следует отпразднуют Рождество, а потом – адьос. Дети и внуки будут им благодарны.

– Точно! Я это видел. Вот облажались.

– Нынче обычное дело.

Разговор начал опасно приближаться к политике, и Саймон сменил тему, спросив о другом их однокурснике, который боролся с раком. Оба были занятыми адвокатами, поэтому быстро закончили разговор обычными обещаниями вскоре встретиться.

Снова двадцать миллионов!

Саймон взял еще пива и долго обдумывал услышанное. Позже он полезет в интернет, почитает и попытается понять, как Конгресс умудрился допустить, чтобы положения о налоге на наследство утратили силу. Как будто вообще можно было понять, что делает Конгресс.

ГЛАВА 03

Саймон и его жена Пола не подавали на развод, потому что не могли себе этого позволить. Оба отчаянно хотели выбраться из брака, но если с одним хозяйством они едва держались на плаву, то о содержании двух не могли и думать. Оба были ранены и измотаны, устали сражаться и устроились в более-менее жизнеспособном сосуществовании, которое позволяло им коротать дни в приглушенном страдании, пока росли трое детей. К счастью, двое старших уже стали подростками и проходили через обычные тяготы полового созревания и взросления, но пока не создавали серьезных проблем. Из своих комнат они почти не выходили, и застать их вне сети было практически невозможно. В руках у них всегда было какое-нибудь устройство. Младшей, Джейни, было девять, и она все еще оставалась милым ребенком.

Чтобы избегать ссор и не втягивать детей в напряжение между родителями, Саймон обычно ночевал в конторе. Наверху он переделал небольшое помещение, снес пару стен и устроил себе крошечное жилье с тесной ванной и узкой кроватью. Про себя называл его Шкафом. Место было так себе, зато подальше от Полы.

В этот вторничный вечер она ушла на ежемесячную встречу книжного клуба, где вино, похоже, значило больше литературы. Так что Саймон мог приготовить любимые фрикадельки из итальянских колбасок с пастой и посидеть с Джейни на кухне. Они болтали о школе, футболе и вообще о жизни. Вопрос дочери застал его врасплох.

– А куда ты уходишь по ночам?

– Ну, я часто работаю допоздна и просто сплю в конторе.

– Странно. Почему не приходишь домой? Тут недалеко.

– Не хочу всех будить. Мама спит чутко, ей нужно высыпаться.

– Бак думает, что вы с мамой разводитесь.

Бак всегда был любопытным паршивцем и слишком взрослым для своих лет. Саймон выдавил улыбку, одновременно осознав, что впервые слово «развод» произнес кто-то из детей – по крайней мере при нем.

– Нет, Джейни, мы не разводимся. Мы с мамой оба слишком много работаем и у нас остается мало времени друг для друга, но сейчас это бывает часто. Все будет хорошо. А Баку скажи, чтобы перестал такое говорить.

На самом деле развод лежал на столе уже не меньше трех лет, но при детях они соблюдали осторожность. Баку было шестнадцать, и от него ничего не ускользало. Дэнни, четырнадцатилетний, витал в облаках посреди бурного созревания. Джейни была еще маленькой девочкой и любила обоих родителей. Мысль о том, что придется ее оставить, причиняла боль.

– Все равно странно, что ты спишь в конторе, когда твоя спальня здесь, дома, с нами. – Она смотрела на него так, будто знала правду.

– Все хорошо, Джейни, обещаю. Паста готова, иди позови братьев.

Бак и Дэнни выходили из комнат только поесть. Аппетит у обоих был ненасытный, а манеры за столом – ужасные. Пола махнула рукой на правила. Дэнни ел в наушниках, уткнувшись в iPad, из которого визжала какая-то кошмарная эйсид-рок-группа – едва слышно, но достаточно громко, чтобы раздражать. У Бака были наушники и телефон. Саймон попросил обоих отключиться от своих устройств и рассказать, как прошел день в школе. Они посмотрели на него как на незваного гостя и демонстративно не подчинились. Можно было хлопнуть ладонью по столу, повысить голос, устроить сцену, ввязаться в спор, который он все равно не выиграет, и добавить еще злобы. Пола узнает и вступится за своих детей. Проще было сделать вид, что ничего не происходит, – очередной акт трусости, давно ставший обычным делом в доме Лэтчей.

Поэтому Саймон без умолку болтал с Джейни, пока мальчишки ели как свиньи. Чем быстрее закончат, тем быстрее смогут сбежать в безопасные комнаты. Тарелки они оставили на столе – еще одно нарушение правил, которое Саймон снова проигнорировал. После ужина, когда кухня блестела, а в доме воцарилась тишина, он поцеловал Джейни в лоб и сказал, что должен вернуться к работе. Она хотела что-то произнести, но передумала. Он запер двери, убедился, что дом закрыт, и ушел за несколько минут до десяти. Пола скоро вернется, а чем меньше он ее видит, тем лучше.

В прежние годы, когда он работал рано утром или допоздна, Саймон оставлял машину – взятую в лизинг Audi, которую уже пора было менять на более новую модель, – перед конторой на Мейн-стрит. Бесплатная реклама: прохожие должны были восхищаться его неутомимым трудолюбием. Теперь по ночам он прятал Audi в переулке сзади, стараясь пресечь слухи, будто съехал из дома и поселился в конторе. Он подозревал, что слухи уже ходят: у пары подруг Полы были слишком длинные языки, да и Саймона они недолюбливали. Он почти не сомневался, что дамы из книжного клуба гораздо больше времени тратят на вино и жалобы на мужей, чем на обсуждение очередного бестселлера.

Он оставил машину в переулке и вместо того, чтобы подняться по задней лестнице в свое убежище, прошел три квартала до подвала старого банковского здания. Chub’s Pub много лет был частью его жизни. Саймон видел, как Чаб превратил его из захудалой дешевой пивной, известной нелегальным покером и букмекерством, в приличный спортивный бар с дюжиной широких экранов и менее склонной к дракам публикой. Азартные игры по-прежнему процветали: Чаб был крупнейшим букмекером в округе, просто все делалось тихо и подальше от глаз. Отдел нравов раз в неделю наносил формальный визит исключительно потому, что так полагалось. Большинство полицейских в свободное время сами сидели у Чаба. Некоторым он даже платил за дежурство у входа по выходным.

Стоял вторничный вечер начала марта, и посетителей было немного. Саймон занял свое привычное место у края длинной изогнутой стойки и устроился перед экраном видеопокера. Вскоре появилась барменша Валери с бурбоном и имбирным элем, натянутой улыбкой и неизменным приветствием:

– Ну что, адвокат Лэтч?

– Все прекрасно, Валери. А ты как?

– Живу мечтой.

И она исчезла. Говорить им было особо не о чем: Саймон провел два ее развода без установления вины, причем по сниженным тарифам, а результатом второго она осталась недовольна. Со временем они пришли к уважительному противостоянию, требовавшему вынужденной любезности и ничего больше. Почти как в его браке.

Напитки были бесплатными, пока он играл в видеопокер, который в штате все еще оставался незаконным, но Чаб был достаточно умен, чтобы не попадаться. Автоматы были напрямую подключены к системе, где велся текущий баланс выигрышей и проигрышей каждого игрока. На виду деньги из рук в руки не переходили. Отдел нравов не мог увидеть ничего незаконного над стойкой. Саймон и остальные игроки раз в месяц получали из паба расчеты и расплачивались наличными, когда Чаб велел.

Cal Poly играл с UC Irvine, и Саймон поставил на матч пятьсот долларов – свою обычную ставку. Он смотрел игру на экране над рядами бутылок, потягивал коктейль и время от времени поглядывал на видеопокер. Он ничего не знал ни об одном университете, так зачем ставил заметные деньги на игру, которая проходила за тысячи миль? Когда-то он задавал себе такие вопросы, но перестал: ответ был очевиден. Все дело в самом азарте. «Мартовское безумие» было уже не за горами, и в качестве подготовки Саймону следовало смотреть как можно больше матчей. Большое шоу до сих пор его будоражило, особенно после прошлого года, когда он сорвал куш на матчах раунда Sweet Sixteen и выиграл четыре тысячи.

Проблем с азартными играми у него не было. В этом он был уверен, потому что имел двух друзей, у которых они были, и ставки разорили обоих. Он видел, как те скатывались в черную дыру, играя в рискованные игры и ставя больше, чем могли позволить себе потерять. Саймон зарабатывал немного, а значит, и терять ему было особенно нечего. За десять лет спортивных ставок он убедил себя, что выигрыши у него чуть превосходят проигрыши. Он был слишком осторожен, чтобы попасть в беду. И слишком боялся Полы. О его маленьком тайном увлечении она ничего не знала, потому что и Саймон, и Чаб все расчеты вели наличными.

Чаб подошел с другой стороны стойки, как всегда с бутылкой пива в руке.

– На кого поставил? – спросил он, протягивая руку для быстрого рукопожатия.

– Ирвайн плюс семь, – ответил Саймон.

Чаб прекрасно знал, на кого он поставил. Ставку они сделали по телефону в десять утра. Никаких сообщений, никакой электронной почты – ничего, что оставило бы след. Однажды федералы уже взяли Чаба за букмекерство, и он едва не угодил за решетку, но ловкий адвокат – не Саймон – договорился и спас его от тюрьмы. Двенадцать месяцев Чаб держался честно, отработал девяносто часов общественных работ, судя матчи по софтболу, а потом постепенно вернулся к делу.

– Мне нравится Cal Poly, – сказал он и глотнул пива.

Он принимал ставки по обе стороны линии из Вегаса и не переживал, какой вариант выбирают клиенты, потому что с каждой ставки получал десять процентов. Чтобы выиграть пятьсот долларов на Ирвайне, Саймон внес пятьсот пятьдесят. Лишние пятьдесят – букмекерская комиссия, «juice» – уходили в глубокие карманы Чаба.

Валери позвала Чаба с другого конца стойки. Он бросил свое обычное «Удачи» и вперевалку удалился. Как всегда, на нем был дорогой спортивный костюм – сегодня ярко-красный – и дизайнерские кроссовки, словно он только что вернулся с долгой пробежки. Не вернулся. Кто-то прилепил ему прозвище Чаб еще в первом классе, и избавиться от него он так и не смог – как не смог взрослея, избавиться от лишнего веса. Печально, но и в сорок пять он продолжал расти.

Обычно Саймон ограничивался двумя коктейлями. Он разгрызал лед из второго, пока Ирвайн не посыпался на финише и не проиграл пять очков. Но перед матчем им дали фору в семь, поэтому из паба Саймон вышел легкой походкой. Он помахал Чабу через зал, тот помахал в ответ с выражением, которое говорило: Хорошо сыграл. В следующий раз я тебя отыграю.

Пятьсот долларов, которые Саймон только что выиграл, превышали все адвокатские гонорары, заработанные им за день.

А завтрашний день обещал так много.

ГЛАВА 04

Starbucks занимал угол небольшого торгового центра на окраине пригорода, в пятнадцати минутах езды от конторы. Когда Саймон приехал на полчаса раньше, чтобы осмотреться и найти место поуединеннее, внутри было людно. Он потягивал кофе темной обжарки по четыре доллара за чашку и тут же перебрался за столик в углу, едва тот освободился. Как и остальные посетители, он возился с ноутбуком и смотрел на бесконечную вереницу машин, медленно ползущих через окошко обслуживания. Потом увидел, как из-за угла показался старый «Линкольн». Нетти не нашла места поблизости и припарковалась далеко, заехав на желтую линию. Водила она как девяностолетняя женщина, которая и семьдесят лет назад водила из рук вон плохо. Когда она вошла, Саймон поднялся, помахал и помог ей сесть. Нетти выглядела неуютно и оглядывалась по сторонам.

– Ну конечно, – сказала она. – Я здесь единственная пожилая.

– Кофе или чай?

– Только воды, пожалуйста.

Саймон принес бутылку воды. Она не обратила на нее внимания.

– Мы правда можем здесь разговаривать? Я хочу сказать, место не очень-то уединенное.

Ближайший посетитель сидел в трех метрах, сгорбившись над ноутбуком; из-под красного капюшона тянулись провода к невидимым ушам.

– Да здесь вполне уединенно. Никто не услышит ни слова – у всех уши заткнуты.

– Молодежь нынче…

– И не говорите. Не выпускают из рук телефоны и ноутбуки. Куда катится мир?

– Согласен.

Она отвинтила крышку и отпила воды.

Наконец Саймон сказал:

– Мы собирались поговорить о вашем завещании. О том, которое составил Уолли Такерман.

– Да. Просто мне с ним неспокойно.

– Вы его принесли?

Она полезла в большую сумку и достала конверт. Передавая его Саймону, снова огляделась.

– Расслабьтесь, Нетти. Эти дети настолько поглощены собой, что им нет никакого дела до наших разговоров.

Саймону хотелось разорвать конверт и немедленно выискать в завещании скандальные формулировки, но он заставил себя не спешить и продолжал ей улыбаться. Всего четыре страницы. Первые абзацы были забиты обычной юридической чепухой, за которую он и сам брал с клиентов деньги. А потом началось самое интересное. Завещание учреждало «Мемориальный траст Элеанор Корсак Барнетт» и передавало туда все ликвидные активы. Дом предписывалось продать вместе со всем остальным имуществом и вырученные деньги тоже внести в траст. Всю изящную юридическую акробатику должен был исполнять – разумеется – достопочтенный Уолли Такерман, который назначил себя не только исполнителем завещания и единственным доверительным управляющим траста, но и адвокатом, ведущим все дела. Ставка его гонорара устанавливалась в семьсот пятьдесят долларов в час, и Саймон почти видел толстые, раздутые счета, которые Уолли будет подавать суду для промежуточной оплаты.

Саймон нахмурился. Гримаса была вызвана искренним недоверием, но отчасти служила и драматическому эффекту: Нетти смотрела на него и ждала.

– Все так плохо? – громким шепотом спросила она, тут же прикрыла рот и снова оглянулась.

На нее никто не смотрел. Никто даже не замечал ее существования.

– Дайте дочитать, – спокойно ответил Саймон с натянутой улыбкой, словно текст был совершенно возмутителен, но исправить его мог один только он.

Если отвлечься от будущих гигантских гонораров, хуже всего были полномочия доверительного управляющего. На полстраницы юридической казуистики Уолли предоставлял себе право делать с трастом практически все что угодно. Он мог жертвовать деньги «подходящим» благотворительным и некоммерческим организациям, выдавать займы практически кому угодно, нанимать консультантов, оценщиков, бухгалтеров и налоговых специалистов для «защиты» траста. Через десять лет подобных фокусов он мог – если к тому времени что-нибудь останется – распределить остаток по своему усмотрению и закрыть траст.

Саймон старательно держал лицо. Требовалась осторожность. Он не мог прямо разгромить завещание – ведь теперь сам набрался смелости составить нечто очень похожее. Но покритиковать его нужно было достаточно, чтобы окончательно перетянуть Нетти на свою сторону и убедить: он направит ее активы в более безопасное русло.

– Здесь ничего не сказано о двух ваших пасынках, – заметил он, по-прежнему хмурясь; очки для чтения висели на кончике носа.

– Им ничего. Я же вам говорила.

– Говорили, но из этого могут возникнуть проблемы. Если они не получат ничего, то могут рассердиться, нанять еще адвокатов и оспорить завещание.

– Но им ведь ничего не положено, правда? Этот Уолли сказал, что человек может исключить из завещания собственного ребенка – во всяком случае в этом штате. Это правда? А раз они мне вообще не дети, то на мое имущество никаких прав у них нет?

– Верно. Исключить можно кого угодно, кроме супруга.

– Ну, мой супруг умер и оставил все мне. Ни цента этим двум бандитским сынкам. Ничего. Вычеркнуть, вычеркнуть, вычеркнуть.

Она словно и вправду вычёркивала их из завещания, и глаза у нее при этом загорелись – первый намек на возможную злость характера. Саймону понравилось, что она уже называет своего почти бывшего адвоката «этим Уолли». Он читал дальше, умно хмурясь. Закончив, отпил кофе.

– Мне не нравится это завещание.

– Я же говорила.

– Оно дает адвокату слишком большую власть над вашим трастом.

– Как это исправить?

– Понадобится несколько часов, но я сразу возьмусь. Очевидная сложность, Нетти, – придумать, куда девать деньги. Я хочу, чтобы вы составили список благотворительных организаций, которым могли бы помочь.

– Например?

– Вы ходите в церковь?

– Ну… вроде того. Гарри был лютеранином, и мы старались ходить раз в год.

– Уже идея. Мыслите широко. Есть миллион достойных некоммерческих организаций, которым можно помочь.

– Например?

– Девочки-скауты, кардиологические фонды, детские дома, приюты для животных, местная библиотека, небольшие колледжи, беженцы, программы борьбы с детским голодом, экологические организации. Вы рассказывали о паукообразных обезьянах.

– Это было мошенничество.

– А животных вы любите?

– Не особенно.

– Хорошо. Неважно. Сегодня вечером сядьте и составьте список всех организаций, инициатив и благотворительных проектов, которым бы вы хотели помочь.

– А какая у вас любимая благотворительная организация?

Дело было не в бессердечии – просто лишних денег у Саймона не водилось. Как он мог выписывать чеки в помощь другим, если они с Полой сами сидели по уши в долгах, а троим детям скоро предстояло поступать в колледж? За последние пять лет они не пожертвовали и ста долларов.

Он быстро соврал:

– Sierra Club.

– Никогда не слышала.

– Вам он, пожалуй, не подойдет. А друзьям вы не думали что-нибудь оставить?

– Мои друзья – те, кто еще жив, – ничего не знают о деньгах. Если рассказать, они сведут меня с ума и жизнь страшно усложнится. Вот что делают деньги, Саймон: создают проблемы.

И отсутствие денег тоже, – подумал он, сохраняя умно-озабоченное выражение лица. Что-то записал в блокнот и сказал:

– Хорошо, идем дальше. Кто каждый год готовит вашу налоговую декларацию?

– А зачем вам знать? – резко спросила она, мгновенно насторожившись.

– Потому что, когда вы умрете… Ненавижу так говорить, но ведь именно поэтому мы здесь, верно? Так вот, когда вы умрете и начнет действовать новое завещание, адвокату по наследству придется вместе с вашим налоговым консультантом готовить декларации.

– А кто будет адвокатом по наследству?

– Решать только вам, но довольно часто адвокат, составивший завещание, потом ведет и дело о наследстве.

– Примерно как этот Уолли.

– Да, примерно.

– А что вы спросили?

– Кто ваш налоговый консультант?

– Ах да. Есть один сертифицированный бухгалтер в Атланте, маленький такой. Он готовит мои налоги уже целую вечность. Старый приятель Гарри. Я разговариваю с ним раз в год, так что беспокоить его вам незачем.

– Хорошо, но мне, возможно, будет важно с ним связаться.

– Уолли говорил то же самое. Почему вы, адвокаты, вечно хотите во все совать нос?

Еще одна вспышка раздражения – почти злости. Она вдруг ушла в оборону, и Саймон тут же сменил тактику и отступил. Пока ему неплохо удавалось завоевывать ее доверие, и раздражать ее он не хотел.

Совать нос? О да.

На самом деле Саймону очень хотелось получить хоть какое-то доказательство, что его дорогая Нетти действительно владеет всеми этими акциями Coca-Cola и Wal-Mart, не говоря уже о нескольких миллионах долларов, просто лежащих в банке. Он ей верил – отчаянно хотел верить, – но был достаточно осторожен, чтобы двигаться не спеша. Клиенты врали ему постоянно. Адвокаты, особенно после пары рюмок, обожали рассказывать друг другу о невероятной лжи, которой их потчевали клиенты.

Саймон предполагал, что акции хранятся на брокерском счете и каждый месяц Нетти получает аккуратную краткую выписку, как из банка. Он стиснул зубы и спросил:

– У вас есть финансовый консультант?

Она раздраженно закатила глаза и снова осмотрелась, выискивая подслушивающих. Нахмурилась, и на лбу собрались глубокие складки.

– То есть биржевой брокер?

– Да. Кто занимается акциями?

– Ох, там все сложно. Гарри много лет работал с одной фирмой в Атланте, потом она слилась, кажется, с фирмой покрупнее, потом еще что-то. После смерти Гарри одну фирму продали другой. Я уже не успеваю следить. Теперь всем занимается какой-то человек в Атланте.

– Понятно. Есть кто-нибудь, с кем я могу поговорить о ваших активах?

– Не знаю. Зачем вам вообще разговаривать с кем-то о моих активах?

– Налоговая служба может потребовать подтверждения ваших активов.

Саймон понятия не имел, о чем говорит, но ссылка на Налоговое управление могла немного ее напугать.

– Уолли сказал то же самое, – пробормотала она.

Это насторожило Саймона, но он решил пока не цепляться и надавить позже. Сделал вид, что не расслышал последней реплики, многозначительно взглянул на часы и сказал:

– Хорошо, я начну работать. Давайте встретимся через пару дней и посмотрим черновик.

– Что это?

– Первая версия нового завещания. А пока подумайте, пожалуйста, какие благотворительные организации и фонды вы могли бы туда включить.

– По-моему, мы уже это обсуждали. Я же сказала, что любимых благотворительных организаций у меня нет.

Ни благотворительности, ни друзей, ни семьи, ни дальних родственников. Ни одного человека, которому достанется состояние, когда его дорогая Нетти отправится на тот свет. Возможно, именно поэтому Уолли Такерман не назвал в завещании ни одной конкретной некоммерческой организации. По сути, его схема оставляла все новому фонду, который после похорон превратился бы в личную копилку Уолли, с добрым десятком способов перекачивать деньги себе в карман. Саймону неприятно было это признавать, но завещание Уолли впечатляло, хотя представляло собой совершенно неприкрытую попытку заграбастать деньги.

Саймон поклялся сделать лучше. Надел колпачок на ручку, собрал записи и сказал:

– Есть еще один момент, Нетти. Я не могу составить завещание, не проверив ваши активы. Для большинства моих клиентов это не особенно нужно, потому что они небогаты. Но вы относитесь к другой категории.

Она пустым взглядом смотрела в окно, словно пришло время еще немного вздремнуть. Покачала головой и тихо произнесла:

– Все эти юридические дела…

– Знаю, знаю. Но важно все сделать правильно. Ваше нынешнее завещание – сплошная путаница, и оно позволит Уолли Такерману в итоге получить большую часть денег. Это неправильно.

Она выглядела так, будто вот-вот заплачет.

– Я чувствую себя такой дурой.

– Перестаньте. Я все исправлю. Но мне нужно имя вашего брокера в Атланте.

– Бадди Браун.

Саймон повторил имя про себя. Почему-то «Бадди» совсем не вязалось с этой профессией. Он снял колпачок с ручки и записал имя на бумажной салфетке.

– А фирма как называется?

– Appletree… дальше что-то.

Она словно угасала: веки затрепетали, голос становился все тише, будто от усталости. И впервые Саймон задумался о ее дееспособности. Перед ним сидела пожилая женщина, которая вдруг стала выглядеть еще старше.

Держись, старушка.

Среди множества мыслей, грохотавших в голове, была и проблема двух свидетелей для нового завещания: им придется подтвердить, что Нетти находилась «в здравом уме и твердой памяти». Обычно это была чистая формальность – Матильда и секретарша из соседней конторы просто подписывали бумаги. Ну что ж. Еще одна задача на потом.

Он проводил Нетти до машины и смотрел, как она уезжает по встречной стороне дороги, держа одну ногу на тормозе.