Текст книги "Разорванные Узы (ЛП)"

Автор книги: Джей Бри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 26 страниц)

Несколько членов Совета неловко ёрзают на своих местах из‑за этой сцены, переглядываются через всю комнату, и у меня внутри всё падает при мысли о новой неразберихе, которую Норту придётся улаживать. Несколько недель назад за ужином он говорил Грифу, что Пен безвредна, но, возможно, она не так безобидна, как он думает.

Оглядываясь по сторонам, я понимаю, что Грифона нигде нет, и, когда хмурый взгляд искажает мои брови, Норт встаёт и направляется ко мне, резко одёргивая Рокелла, когда тот издаёт протестующий звук:

– Если вы не можете разобраться, как перевести своё собственное семейство в убежище без моего надзора, советник, тогда вы бесполезны для нашего сообщества и должны уйти со своего поста в Совете, прежде чем ваша некомпетентность приведёт к чьей‑то ещё смерти.

Как всегда эффективно: рот Рокелла тут же захлопывается, его протесты мгновенно стихают. Сплетни прекращаются так, будто от этого зависят жизни, и все широко раскрытые глаза за столом следят за тем, как Торговец Смертью выходит из комнаты. Норт хлопает меня по плечу, выводя следом за собой, и хотя члены Так‑команды Грифона почтительно опускают взгляды, только Киеран идёт с нами рядом, сопровождая нас к гаражу.

Это тревожный сигнал, если я когда‑либо видел такой.

Всплеск паники в моей крови либо настолько очевиден, что Норт не может этого не заметить, либо он просто настолько хорош в наблюдении за всем вокруг – но в любом случае он понижает голос, чтобы десятки лишних ушей в особняке не подслушали нас, и плавно переходит к тому, чтобы меня успокоить:

– Олеандр в безопасности. Она не покидала общежитие, и ни одно из средств наблюдения не зафиксировало признаков присутствия Сопротивления. Произошло что‑то другое, и прежде чем я скажу тебе, просто знай: все живы и идут на поправку.

Он обменивается взглядом с Киераном, из которого становится совершенно ясно, кто пострадал:

– Это был Гриф, да? Насколько серьёзно? Он пошёл за разведчиками или нашёл их здесь?

Киеран выдыхает, почесывая затылок:

– Мы должны были оказать помощь городу, который грабили подонки из Сопротивления, но вместо этого наткнулись на крупного противника… Одарённого, обладающего силой, которую мы никогда раньше не видели. Шор был выведен из строя в ту же секунду, как наши ноги коснулись земли. Его подстрелили, будто они знали, что мы придём. Норту пришлось прийти и выпустить своих кошмарных созданий на охоту, чтобы дать нам шанс эвакуироваться.

Норт открывает дверь гаража и пропускает нас обоих внутрь, ждёт, пока она плотно закроется за нами, прежде чем снова заговорить:

– Вся информация об этом Одарённом считается засекреченной, особенно сведения о ранениях Грифона. Мы находимся в шатком положении, и любые слабости, которые мы сейчас обнаружим, будут использованы Сопротивлением… или Одарёнными в нашем собственном сообществе, которые захотят продвинуть свои собственные планы ценой чужих смертей.

Я оглядываюсь через плечо на закрытую дверь, словно прочная древесина может дать мне какие‑то ответы о семьях Высшего Уровня, готовых перегрызть нам глотки, даже когда мы сохраняем им жизнь. Но бурление внутри быстро превращается в боль:

– С Грифом всё будет в порядке?

Норт снова сжимает моё плечо, слегка встряхивая в знак поддержки:

– Он будет в порядке; с ним Нокс, а ничто ещё не могло пробраться мимо его кошмаров. Я обеспечу охрану для нашей Связанной, но ты должен сосредоточиться на том, чтобы держаться рядом с ней и заниматься своими учебными делами. Держи глаза открытыми, голову опущенной и будь готов вмешаться, если нам понадобится. Так‑команды, размещённые на кампусе, хорошо обучены и готовы к обороне, но нет никого, кому я доверял бы её безопасность больше, чем нашей Группе Связанных. Я рассчитываю на тебя, Гейб, – держи Олеандр рядом.

***

Несмотря на нехарактерную тишину в общежитии и удушливо мрачную атмосферу на территории кампуса Дрейвен, только когда мы доходим до столовой, моя Связанная, кажется, начинает осознавать опасность, в которой мы все оказались.

Когда она оглядывается на меня через плечо – по‑настоящему смотрит на меня впервые с тех пор, как я пришёл к её двери, – мне приходится прикусить язык, чтобы не сорваться на неё.

Я не могу перестать одержимо следить за ней. Не знаю, дело ли в том, что она моя Связанная, или в неоспоримом факте, что это самая красивая девушка, которую я когда‑либо видел, – но я не могу не возвращать взгляд к ней при любой возможности. Ни единой секунды рядом с ней я не провожу без того, чтобы она не занимала все мои мысли, чтобы я не наблюдал и не оценивал каждое её выражение лица.

Было бы невозможно пройти от общежития до столовой и не понять, в каком она настроении, – чёрт, я бы не вышел из первого же здания, – но, похоже, ей действительно на меня наплевать. Она постоянно мне это говорит, её слова словно шипы впиваются под кожу, и мне действительно стоит это просто принять. Быть Связанным оказывается жалким опытом – но не успеваю я додумать эту мысль, как всё моё существо отвергает её. Без неё нет меня, как бы сильно она меня ни ненавидела.

Моя Связанная проверяет телефон, отворачиваясь от меня; на мгновение её брови хмурятся, затем она с трудом сглатывает и засовывает телефон обратно в карман. Она оглядывается на остальных студентов, но вокруг – лишь мрачная тишина. Никого из ближайших друзей или семьи Брея здесь нет, как и кого‑либо из близких остальных пропавших Одарённых. Многие студенты из печально известных своей гиперопекой семей Высшего Уровня тоже отсутствуют, так что здесь нет ничего нового, что могло бы дать ей подсказку о происходящем, – только отсутствие людей.

– Что‑то случилось? Я просто думала, ты терпеть не можешь находиться рядом со мной, но теперь очевидно, что дело не только в тебе, – наконец говорит она странным, нерешительным голосом.

Это сжимает мне грудь так, как не должно, – особенно учитывая, что я только что сходил с ума из‑за того, насколько очевидна её неприязнь ко мне. Но, как влюблённый идиот‑Связанной, я отвечаю ей без срывов и без глупых игр разума, в которые мы постоянно втягиваемся:

– Ты же знаешь, что некоторые Связанные пропадают, верно? Так вот, прошлой ночью забрали ещё троих. Четвёртого нашли мёртвым.

Она ждёт, пока мы оба сядем за наш обычный стол, прежде чем заговорить снова:

– Ты знал человека, который погиб?

Теперь я точно не смогу есть – не с этим осторожным тоном, который она использует; если бы я не знал лучше, я бы назвал его нежным. Чего бы я только не отдал, чтобы она всегда говорила со мной таким голосом. Я провожу рукой по лицу и вздыхаю, побеждённый всей этой неразберихой, в которой мы застряли. Я могу говорить о Брее, только если дистанцируюсь от него и его смерти – иначе я закричу, заплачу или меня вырвет прямо здесь, посреди столовой, на глазах у сотен других студентов, и разве это не будет чёртов кошмар?

– Он был в футбольной команде со мной. Он был одним из старшеклассников, но взял меня под своё крыло, потому что сам был Оборотнем и знал, как тяжело контролировать превращение в такой жёсткой игре.

Она выглядит физически плохо.

Сглотнув раз, потом ещё раз, она хрипло произносит:

– Мне жаль. Я знаю, каково это – потерять кого‑то такого. Мне правда жаль.

Мне хватает секунды, чтобы вспомнить: она потеряла родителей в юном возрасте – даже раньше, чем я потерял отца. Наконец найти способ сблизиться с моей Связанной должно было выглядеть совсем не так. Горе борется со страхом на её лице, и я ненавижу, что она это чувствует, ненавижу, что точно знаю, насколько тяжела эта ноша.

Тряхнув головой, будто это может прояснить мои мысли, я из‑за этого разрушительного опыта, который мы оба пережили, немного раскрываюсь:

– Брейден был хорошим парнем; он этого не заслуживал. Очевидно, его убили, потому что он пытался помешать им забрать остальных. Сопротивление не охотится за Оборотнями. Одну из его Связанных забрали, и я хотел бы её вернуть. Я знаю, что он мёртв и для него это уже не имеет значения, но ради его памяти я хотел бы её вернуть.

Я не могу смотреть на лёгкую дрожь её пальцев, не совершив какой‑нибудь глупости, поэтому заставляю себя перевести взгляд на тарелку перед собой и принимаюсь за еду. После минуты молчания моя Связанная делает то же самое, и мы впервые с тех пор, как её притащили сюда, мирно едим вместе. Я бы не назвал это приятным опытом, но крошечная, предательская часть моего сердца надеется, что это хороший знак.

Затем из ниоткуда появляется Сейдж, садится рядом с моей Связанной – и всё портит.

– Значит, ты слышала про Брейдена? – шепчет она Оли, и моя Связанная кивает в ответ.

Сейдж ждёт, пока проглотит, прежде чем прошептать в ответ:

– Райли в порядке? Я знаю, он живёт в мужском общежитии.

Сейдж морщится, и это задевает меня за живое:

– Сейчас он живёт в доме Джованны. Уже несколько месяцев.

Чёрт возьми, я не собираюсь сидеть здесь и слушать, как они вдвоём перемывают кости Группам Связанных, счастливые как никогда, пока я сижу здесь в отчаянии:

– Они Связанные, он должен хотеть жить с ней.

Я мгновенно сожалею о своих словах, когда Сейдж вздрагивает. Я должен знать лучше, чем говорить ей такое: Райли – абсолютный мудак из‑за того, что делает с ней, – но опять же, я позволил своим проблемам причинить боль тому, кто этого не заслуживает.

Прежде чем я успеваю извиниться, моя Связанная оборачивается на меня, её глаза опасно сужаются, а голос почти дрожит от ярости:

– Ты обязательно должен быть таким бесчувственным козлом? Она же не говорила, что злится из‑за этого.

Господи, может, я превращаюсь в Нокса, потому что наконец задеть её за живое кажется слишком приятным, и я ухмыляюсь в ответ, подначивая её:

– О, так ты вся такая добрая со своей подружкой, но наплевать на своих Связанных? Может, Нокс прав, и ты действительно лесбиянка. Это многое бы объяснило.

Она мгновенно ставит меня на место: её лицо лишается всех эмоций, она толкает плечо Сейдж своим и ласково улыбается ей:

– Я рада, что он в безопасности, и мне жаль, что вы всё ещё… боретесь с этим.

Сейдж улыбается в ответ и пожимает плечами, демонстративно не глядя на меня:

– Что есть, то есть. Я тоже рада, что он жив. Пока он жив, думаю, у нас есть шанс всё уладить.

Чёрт, я мудак, и она не заслуживает того, чтобы принимать на себя мой гнев и разочарование из‑за моей Связанной:

– Прости, Сейдж. Я не хотел быть козлом. Я просто… разбит из‑за Брейдена и из‑за своего собственного бардака со Связанной.

Ничего.

Моя Связанная никак не реагирует на мои слова – только мило улыбается Сейдж и говорит с ней так, будто меня здесь вообще нет:

– Хочешь сходить в библиотеку после обеда? Мне бы очень помогла твоя помощь с заданием по экономике, которое у нас обеих. Ты просто гений в этом.

Сейдж пытается сгладить ситуацию, как всегда миротворца, которого я знаю с пелёнок:

– Вовсе нет. К тому же ты так здорово навёрстываешь. Я бы никогда не была на твоём месте, если бы бросила школу на первом курсе старшей школы. Ты потрясающая.

Мой взгляд резко обращается к моей Связанной:

– Ты бросила старшую школу?

Она ёрзает на месте, выглядит смущённой и бросает ещё один взгляд на Сейдж, но это только ещё больше меня злит:

– Я слишком много переезжала, чтобы продолжать учиться. Но я много времени проводила в библиотеках.

«Переезжала».

Что за чушь, жалкий способ сказать: «Я гуляла по всей стране, чтобы сбежать от своих Связанных».

Перед глазами всё краснеет, хрупкий контроль над своим гневом окончательно лопается, и я не могу удержаться – отталкиваю тарелку и срываюсь на неё, прежде чем выбежать прочь:

– Ты настолько хотела сбежать от нас всех, что бросила старшую школу? Чёрт возьми, Фаллоуз, ты настоящая сука!

Она даже не пытается меня остановить, ни единого слова, и никогда ещё я не ненавидел свою жизнь сильнее, чем сейчас.

ДВЕНАДЦАТЬ

НОРТ

Серебристые локоны волос скользят, словно шёлк, сквозь мои пальцы – успокаивающее действие, которое к этому моменту почти стало мышечной памятью. Я знаю: я лежал здесь с моей Связанной, раскинувшейся на моей груди, уже тысячу ночей до этого, наслаждался бесконечными удовольствиями её кожи, прижатой к моей, в самые тёмные часы наших совместных ночей – больше раз, чем я могу сосчитать, – и всё же этого никогда не бывает достаточно.

Солнце ещё не взошло, всё ещё кокетничает с горизонтом, а в долине за грубо вырубленным окном висит густой туман. Деревянные рамы выглядят по‑деревенски, самодельными, в них нет стёкол – только тонкие льняные занавески, шелестящие от лёгкого ветерка, наполняющего воздух ранним утром.

Я не узнаю ни комнату, ни вид за окном, но, несмотря на бугристый матрас и возмутительное отсутствие подушек на этой кровати, мне никогда не было так комфортно. Моя Связанная в безопасности. Она спит там, где ей и положено быть, каждый дюйм её тела удовлетворён после ночи поклонения моим рукам, и никто в мире не знает, где мы находимся.

Затем что‑то шевелится в дальнем конце кровати, и я узнаю это движение: мой брат во сне придвигается ближе к своей Связанной. Её лицо поворачивается к нему в ответ – их Узы притягивают их друг к другу и объединяют нас всех вместе.

Моё спокойствие мгновенно рушится.

Это сон.

Ничего из этого не реально.

В груди глубоко внутри появляются трещины – сначала едва заметные, волосяные, но когда приходит следующая, они разрастаются, словно паутина, пока каждый дюйм моей души не оказывается покрыт ими.

У меня никогда не будет этого будущего. Независимо от того, насколько общие точки соприкосновения я смогу найти со своей Связанной, независимо от того, что может дать ей небольшое взросление, я никогда не познаю этого покоя внутри своей Группы Связанных – потому что для Нокса это невозможно.

Во мне открывается разлом, отчаяние устремляется внутрь, пока эти крошечные трещины не раскрываются под давлением, и моя защита не оказывается полностью разрушена.

Погружаясь в страдание и душераздирающую правду, от которой я больше не могу прятаться, я оказываюсь в ловушке совершенства этого жестокого кошмара.

Я лежу в этой кровати со своей Связанной и братом, только это не совсем они – лишь те их версии, которые были у нас отняты вместе с будущим, которое у нас могло бы быть.

***

– Я больше не могу это выносить. Мне что, нужно изложить свою жалобу в письменном виде, чтобы к ней отнеслись серьёзно? Какой член Совета занимается всей этой ерундой?

Бросив на Грифона скучающий взгляд поверх стопки бумаг в руках, я ловлю облегчение от того, что его нытьё отвлекает меня от тревожных сведений в этих документах.

– Рассмотрение отзывов, проблем и жалоб от сообщества входит в мою компетенцию, хотя должен предупредить: мои электронные письма фильтруются по уровню важности, так что не жди быстрого ответа на своё нытьё.

Он фыркает, скрещивая руки на груди, но угрюмый вид, который он мне демонстрирует, противоречит запавшим глазам и болезненной бледности, от которой он всё ещё не может избавиться. Приподнявшись в кровати, он выглядит так, будто провёл десять раундов с Жнецом – или, может, с трудом возвращается к жизни после тяжёлой формы чумы. Даже после полноценных десяти часов сна он выглядит жалко.

С ноутбуком и толстой папкой документов под рукой я устроился за неиспользуемым столом в углу его комнаты, пока Нокс спал в кресле через комнату, а вокруг него кружили полдюжины его кошмаров. Я не планировал совсем отказаться от сна, но подробности насилия и ужасов, изложенные в отчётах, заняли меня настолько, что вся ночь прошла незаметно.

Не тревожа зверя, спящего у Грифона на груди, Нокс поворачивается к нему с язвительным взглядом, и ухмылка на его губах приобретает особенно режущую остроту:

– В прошлый раз, когда я заметил, что он ноет, Гриф пригрозил вырубить меня. Может, он и правда чувствует себя лучше, и нам стоит выпустить его отсюда. Надо будет сообщить Вивиану, что он освоил новую защитную тактику: потеть и дрожать перед врагами и надеяться на лучшее. Уверен, это чудесно скажется на наших показателях выживаемости.

Оставить его присматривать за «уходом» за Грифоном могло быть в основном корыстной задачей, но оказалось правильным решением после того, как упрямый засранец рухнул. Настаивая, что разбирается в этом лучше Целителя, и игнорируя указания Пейна отдыхать, он попытался принять душ. Нокс более чем способен переместить Грифона самостоятельно, так что, когда его кошмарное создание пришло за мной, у меня не возникло сомнений: он просто хотел добавить ещё одного свидетеля к тому, что он воспринимает как позор своего друга.

Неважно, что мы с Грифоном за последние пять лет выстроили отношения, достаточно крепкие, чтобы выдержать куда более серьёзные угрозы, чем эти мелочные выпады, – мой брат никогда не сможет принять эту истину. Для Нокса любая проявленная слабость, независимо от того, насколько крепка дружба или кровная связь, недопустима и должна избегаться любой ценой.

Когда мой телефон вибрирует на столе, взгляд Нокса падает на него, а насмешка на его лице приобретает ещё более злобный оттенок, когда он видит, что это не номер советника Дрейвена, а мой личный. Из‑за моей должности в Совете лишь немногие Одарённые имеют доступ к моей частной линии. Мой брат прекрасно об этом знает, и за пределами этой комнаты есть только трое Одарённых, кто мог бы мне написать.

Понизив голос до спокойного, не угрожающего и совершенно ровного тона, чтобы не дать ему лишнего повода для нападок, я бормочу:

– Это Гейб. Бэссинджер мне никогда не пишет, а Фаллоуз едва ли признаёт наше существование.

Грифон не отрывает взгляда от покрывала и фыркает, но прежде чем я успеваю закипеть из‑за преимуществ, которые даёт ему его Дар, он протягивает с сарказмом, слова сочатся ядом:

– Совет бы сожрал сам себя, если бы узнал, что неукротимый Норт Дрейвен подчиняется исключительно своему нестабильному и, возможно, маниакальному брату.

Я приподнимаю бровь, но он этого не видит – вместо этого поворачивается, чтобы бросить яростный взгляд на Нокса, – так что я пытаюсь переключить его гнев на себя и отвести его от закипающего темперамента моего брата:

– Я и не знал, что Нокс так глубоко залез тебе под кожу. Может, тебе нужно больше, чем несколько дней постельного режима. Я позову Пейна обратно.

Это не срабатывает, и вместо этого Гриф и Нокс обмениваются взглядами, полными ненависти, а Нейро резко отвечает:

– Он активно изводит нашу Связанную, наполовину забивает до смерти мою команду на тренировках, навязывает мне женщин при каждой возможности, а теперь ещё и нянчится со мной с дополнительными комментариями, после того как мой мозг буквально размолотило, будто мой собственный Дар взбесился… Сказать, что я зол, – это мягко сказано.

Наконец он поворачивается ко мне с язвительным взглядом:

– Ты не глупый человек, Норт. Всё это не ускользнуло от твоего внимания. Сейчас ты выбираешь мелкие игры своего брата и лелеешь свою уязвлённую гордость вместо благополучия Группы Связанных.

Мой желудок резко сжимается.

Кожа мгновенно покрывается мурашками стыда. От любого другого Одарённого это был бы жалкий удар в темноте, не стоящий моего времени и усилий. Сомневаюсь, что это вообще запомнилось бы среди потока яда, с которым я сталкиваюсь ежедневно, – но исходящее от Грифона, это мгновенно заставляет меня стыдиться… потому что он прав.

Независимо от того, что я говорил ей, моё отвратительное отношение к Олеандр подпитывалось моим собственным стыдом и уязвлёнными чувствами, хотя описывать это так кажется грубым упрощением. После десятилетий ожидания, пока я найду свою Связанную, в то время как мои Узы с каждым днём становились всё более осознанной и жестокой, потерять её в тот же день, когда мы её нашли, было разрушительно.

Сначала мы предположили, что её схватило Сопротивление, и я чуть не убил себя, пытаясь её найти. Передав большую часть своих обязанностей в Совете дяде, я неустанно работал с Тактическими Командами, чтобы зачистить столько лагерей, сколько мы могли найти. Два года я почти не ел, почти не спал, и вина почти съела меня заживо. Я поставил хрупкий контроль Нокса над рассудком выше её безопасности – и мы её потеряли. Я подвёл свою Связанную ещё до того, как увидел её.

Неважно, что остальная Группа Связанных не винила меня – я знал, что это моя вина. Даже если бы у меня возникло искушение оправдать себя, мои Узы никогда бы мне этого не позволили. Она позволила мне жить только потому, что я был полезнее в поисках нашей Связанной живым. Тем не менее, именно страх перед пытками, которым подвергалась моя Связанная, разрывал меня на части.

А потом мы нашли её живой.

Весь страх и вина, терзавшие меня, превратились в ярость на девушку за то, что она бросила нас всех. Но как бы мне ни хотелось сказать, что она это заслужила, это не так. Да, она нас бросила, но технически это не преступление.

Даже с учётом того, как осуждается такой поступок в нашем сообществе, она ничего нам не была должна. Технически, именно мои усилия удержать её в Дрейвене – единственное настоящее преступление, которое здесь совершается.

Проклиная Грифона про себя, я поднимаю телефон, когда он снова вибрирует.

«Если Так‑команды всё ещё полностью укомплектованы и следят за Оли, я пропущу занятия, чтобы сегодня проведать маму. Я расслабился, и мои мысли не на месте, чтобы находиться рядом с нашей Связанной. Прости, Норт. Я возьму себя в руки и завтра буду лучше, обещаю».

Снова закипая, мой стыд испаряется под обжигающим жаром гнева. Успокоить Гейба, что он никого не подвёл, – задача не из лёгких, но у меня более чем достаточно глаз на нашей Связанной, чтобы уберечь её от неприятностей, пока он занимается своей возмутительно отсутствующей матерью.

Сообщение, которое я отправляю своей Связанной, куда менее любезно, но мне удаётся сохранить его в рамках приличий.

Нокс наконец распрямляется в кресле, и существо легко соскальзывает с его груди к ногам, когда он садится. Острые ряды зубов выступают из его пасти, когда оно зевает, с отработанной лёгкостью подражая щенку. Я ненавижу на это смотреть, но уже много лет назад научился скрывать от брата и свой взгляд, и своё отвращение к его мрачным утешениям.

Когда Нокс поворачивается к Грифону с всё той же насмешкой на губах, я без усилий снова беру на себя роль миротворца, хотя на этот раз выбираю тактику, которая никогда не подводила в том, чтобы отвлечь внимание Нокса от его изводящих игр:

– У нас есть какие‑то зацепки насчёт Одарённого или о том, какова на самом деле его сила? Я ещё не успел просмотреть отчёты, которые прислал генерал и его команда.

Грифон морщится, но тон его наконец выравнивается:

– Он ничего не нашёл, я уже читал отчёты. Они зачистили сортировочный лагерь, но там были только пустые камеры и поддельные файлы.

Нокс качает головой, его лицо всё ещё свирепое, но пренебрежительный оттенок в словах наконец смягчается:

– Они безумны, но не глупы: Одарённый такой силы, с которым мы ещё не сталкивались, наверняка является любимым проектом кого‑то из высшего руководства. Вряд ли Дэвис оставит свои медицинские файлы просто валяться в палатке посреди пустыни.

Грифон фыркает и качает головой, на время принимая перемирие с Ноксом:

– А команда генерала никогда не оставляет достаточно членов Сопротивления в живых, чтобы получить реальные разведданные прямо из источника, так что мы снова вернулись к исходной точке.

Нокс смотрит на него мгновение, слегка наклонив голову в сторону, а затем медленно качает ею:

– Не совсем. Я просмотрел допросы всей твоей команды, и Харрисон сказал кое‑что, что привлекло моё внимание.

Отложив бумаги обратно на стол, я полностью переключаю внимание на Нокса:

– Харрисон? Я был на его разборе после задания, он не сказал ничего такого, чего бы уже не озвучили остальные.

Его голова наклоняется чуть сильнее, и меня поражает сходство этого жеста с его кошмарным существом, всё ещё послушно сидящим у его ног. Его жуткие пустые глаза перемещаются между Грифоном и мной, пока оно продолжает наблюдать, не расслабляясь ни на секунду. Напряжённая поза, которую оно принимает, – явное предупреждение нам обоим: держись подальше или умрёшь мучительной смертью.

Взгляд Нокса фокусируется на ковре перед ним, он слегка щурится, объясняя:

– Он описал тот же набор событий, что и все остальные, только сформулировал это иначе. Не могу точно сказать, в чём дело, но это показалось знакомым. Должно быть, я читал что‑то подобное раньше, какой‑то другой допрос, но я бы запомнил, если бы это было за последнее десятилетие. Я уже поднял старые отчёты о беспорядках, сейчас пробираюсь через архивы.

Он снова шевелится, доставая планшет оттуда, куда засунул его в подушки кресла прошлой ночью, когда сон наконец взял верх. В тот момент, как он входит в систему, его взгляд стекленеет, и в одно мгновение он снова погружается в свои исследования. Это единственный момент, когда мой брат по‑настоящему доволен: когда он слишком занят, разбирая проблему, пока не решит её, чтобы думать об ужасах, таящихся в самых тёмных уголках его разума.

Грифон наблюдает за ним мгновение, затем поворачивается ко мне с твёрдым кивком, словно мы пришли к соглашению:

– Я перечитаю допрос Харрисона сейчас, посмотрю, не покажется ли что‑нибудь знакомым. Не уверен, насколько я буду полезен, но попробовать стоит.

Снова собрав бумаги, я бросаю взгляд на телефон, когда тот снова вибрирует на столе – как раз в тот момент, когда кто‑то стучится в дверь. Грифон окликает Кирию, и улыбка на его лице, когда он приветствует сестру, – первая искренняя, которую я видел от него с тех пор, как мы нашли нашу Связанную и вернули её.

Прошло два года с тех пор, как Кирия покинула Так‑команды, чтобы взять на себя управление кафе их матери, когда генерал покинул Дрейвен. Но когда она наклоняется, чтобы крепко обнять брата, на каждом её бедре закреплён пистолет, а в сапоге заметно торчит нож. Воспитанная безжалостным мерзавцем, который без проблем открыто предпочитал ей сына, Кирия – воплощение сдерживаемой ярости и проблем с отцом.

Она одна из немногих Одарённых за пределами моей Группы Связанных, кому я бы доверил свою жизнь, но втайне мне жаль того, кто окажется её Связанным. Как только она стала достаточно взрослой, она съехала из дома генерала и с тех пор жила в тридцати разных квартирах. Так‑команды давали ей достаточно разнообразия, поэтому она оставалась там почти десять лет, но я не удивился, когда она ушла в отставку. Кто бы ни был предназначен ей, ему придётся чертовски постараться, чтобы убедить её остепениться хоть в каком‑то аспекте её жизни.

Я рад, что Грифон не такой.

Мой телефон снова вибрирует, и я глубоко вздыхаю, переводя его на беззвучный режим, когда бровь Нокса злобно дёргается в мою сторону. Когда я наконец проверяю сообщения, ожидая ответа от Гейба, я обнаруживаю длинное и преувеличенное описание утренней рутины моей Связанной – каждая минута расписана утомительно подробно, будто мне есть какое‑то дело до её глубокого анализа преимуществ зубной пасты с прохладным ментолом перед перечной мятой.

Впрочем, я никогда не был человеком, упускающим тонкости, и изучение каждой мельчайшей детали внутреннего мира моей Связанной когда‑то было моим единственным приоритетом. Даже сейчас это входит в тройку моих главных задач, но по куда менее приятным причинам.

Я хочу не просто предугадывать её реакции и ответы на происходящее, но знать её зоны безопасности, её зоны комфорта и точно понимать, куда она побежит, если когда‑нибудь получит шанс. Я хочу знать абсолютно каждый уголок её разума, пока, по сути, не начну думать за нас обоих.

Меня снова охватывает яростная, жестокая зависть к Нейро‑Дару Грифона, поглощая с такой силой, что он мгновенно это улавливает и прерывает разговор с сестрой, чтобы огрызнуться на меня:

– Что бы ни было в твоём телефоне, это не имеет ко мне никакого отношения, так что перестань на меня так смотреть. К тому же, если кто и имеет право быть здесь мудаком, так это я. Мне не нужно больше отдыхать, и уж точно мне не нужно, чтобы Нокс нянчился со мной.

Кирия переводит взгляд с одного из нас на другого, слегка нахмурив брови:

– Киеран сказал, что постельный режим – это мера предосторожности… Если угрозы нет, зачем тебе ещё и охранник?

Чёрт.

Подняв руку, я обрываю Грифона, прежде чем он успевает полностью меня обругать:

– Нокс был здесь не для охраны, он следил за тем, чтобы твой брат следовал указаниям Целителя. И прежде чем ты начнёшь меня отчитывать, Шор, помни: я с радостью переселю сюда Кирию, чтобы она взяла это на себя, если ты собираешься поднимать столько шума из‑за всего этого.

Единственное, что эффективнее, чем использовать беспокойство Кирии как повод подчиниться, – это пригрозить Грифону её опекой, потому что с ней он никогда не сможет позволить себе свои капризы. Они близки – такой тип отношений я когда‑то надеялся разделить с Ноксом, – но из‑за напряжённой обстановки и динамики власти в их семье они всегда яростно защищали друг друга.

Очень показательно, что она ещё не встречалась с нашей Связанной.

Ещё более показательно, что она не спрашивала о ней в моём присутствии и не требовала ответов. Когда она узнала, что наша Связанная исчезла из больничной палаты, когда мы впервые её нашли, Грифон ещё учился в колледже, но она уже служила в Так‑командах. Генерал предпринимал все попытки помешать нашим поискам, но Кирия противостояла ему на каждом шагу, даже сначала отсеяв оперативников, верных ему, чтобы создать собственную команду без официального разрешения. За те месяцы, что мне потребовалось, чтобы вырвать контроль над Так‑командами у Совета, команда быстрого реагирования Кирии работала сверхурочно и подрабатывала на меня. Грифон и Киеран были привлечены под её руководством, обучены нашими самыми доверенными оперативниками и получили ценный опыт – всё это во время поисков.

Мой телефон снова вибрирует – ещё одно длинное и бессмысленное описание, на этот раз лестничной клетки общежития и того, почему она представляет опасность для студентов, пользующихся ею каждый день. Я наконец отвечаю ей – краткий и лаконичный ответ, что займусь вопросами безопасности, – и совершаю ошибку, яростно бормоча себе под нос, пока это делаю.

Подняв взгляд, я обнаруживаю, что Кирия ухмыляется мне, блеск в её глазах слишком уж заговорщический на мой вкус. Но когда я бросаю на неё предупреждающий взгляд, она лишь хохочет надо мной:

– Какое время, чтобы жить! Я получаю возможность наблюдать, как Норт Дрейвен находит своё истинное призвание в роли укротителя сорванцов.

Я чуть не задыхаюсь насмерть от кофе.