Текст книги "Разорванные Узы (ЛП)"

Автор книги: Джей Бри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 26 страниц)

Разведданные, которые я изучал до их прихода, возможно, не так явно полезны, как остальные, что я уже передал, но я уверен: в них что‑то есть. Во‑первых, ни один из журналов, что я читаю, не был сгруппирован вместе.

В них содержится разная информация: GPS‑координаты, шифр, длинный и на вид произвольный список времени и дат, а также список почти из четырёхсот имён, ни одно из которых нет ни в одном из наших архивов – ни как пропавшие Одарённые, ни как подозреваемые сочувствующие, никак известные бойцы Сопротивления. Лишь немногие из них вообще фигурируют в реестрах Неодарённых. Единственная связь между ними – небольшое пятно красных чернил внизу страниц, настолько крошечное, что только зоркий глаз Азраэля смог разглядеть буквы:

I. W. I.

Для меня в этом нет никакого смысла – а значит, я одержим этим.

После долгого момента напряжённого молчания Норт наконец яростно бормочет:

– Шарп всё ближе к тому, чтобы перейти черту. Мы не можем продолжать делать вид, что не замечаем его истинных мотивов.

Хотя у меня нет никакого желания заново пережёвывать последний час допросов, смена темы бесит до одури.

Кому, чёрт возьми, есть дело до Шарпа, и почему он вообще до сих пор жив?

Я отказываюсь признавать, что Норт вообще что‑то сказал, а Гриф не двигается с места, где он хмуро смотрит в потолок через комнату.

После долгого выдоха, будто он измотан сверх всякой меры, Норт отвечает:

– Мы отслеживали его халтурные прикрытия и предотвратили дюжину рейдов благодаря разведданным, которые вскрылись. Я целиком за то, чтобы избавиться от него, но нам нужно это учесть.

Я ничего учитывать не собираюсь. Шарп не стоит таких усилий. Гримаса на лице Норта говорит, что он явно не согласен, но я сыт по горло тем, что мирюсь с этими шпионами Сопротивления ради пары намёков о расположении лагерей. Даже если он когда‑то был полезен, Шарп уже много лет не даёт нам ничего, что стоило бы продления его жизни.

– Я принёс целый набор разведданных, которые мы всё ещё обрабатываем – что ещё может быть у этого идиота такого ценного, чтобы терпеть его дольше?

Гриффон даже не смотрит в мою сторону, полностью игнорируя меня, когда поворачивается к Норту:

– Без него мы бы не нашли нашу Связанную. Именно его небрежное прикрытие дало нам районы для поиска.

Я ненавижу, когда меня так игнорируют.

Шор, этот мерзавец, прекрасно это знает, но даже осознание того, что он делает это назло, не останавливает ярость, разгорающуюся у меня внутри.

Усмешка кривит мои губы:

– Это было совпадение, и уж точно я не стану его за это благодарить. И вам тоже не стоит, лебезя перед девчонкой, которая вас бросила.

Его челюсть сжимается, затем глаза мельком смотрят в мою сторону, прежде чем снова фиксируются на моём брате. В них что‑то изменилось, и я на секунду задерживаюсь, разглядывая его, – ярость превращается в кислоту, которая скапливается у меня в животе, пока не начинает бунтовать.

Он настолько очевиден, что с тем же успехом мог бы быть физически прозрачным.

– Что эта девчонка сказала, чтобы залезть тебе под кожу теперь?

Взгляд, который он бросает на меня, впрыскивает адреналин в кровь, зажигая меня быстрее, чем любой наркотик, который я мог бы раздобыть.

Подтачивать его Узы может быть защитной мерой, но удовольствие от того, чтобы дразнить остальную Группу Связанных, – неожиданный бонус, к которому я быстро начинаю испытывать жажду.

Часть меня наслаждается их болью, давит на них, тычет в их самые слабые места, пока они не сломаются. Это самая тёмная часть меня – та, что была разорвана в детстве и теперь покрыта рубцовой тканью; это гротескная и пугающая вещь. Ну, я уверен, что именно так описал бы это мой брат или Гриф. Я же скорее назвал бы это предупреждением о том, что ждёт их всех в конце этой тоски, которой они все одержимы, каждый по‑своему.

Вот что эта девчонка сделает с ними, как только доберётся до них.

– Дело не в том, что она сказала или сделала, – я пересматривал все разведданные, которые мы собирали о ней годами, и мы что‑то упустили. Я это знаю. Даже с нашей лучшей версией того, как выглядели последние пять лет её жизни, остаются пробелы. Слишком много, чтобы их игнорировать. Я не знаю, что это, не представляю, где ещё искать, но я уверен: мы что‑то пропустили.

Взгляд Норта одновременно со мной устремляется на Грифа, но тот успевает заговорить раньше, чем я успеваю осмыслить эти слова:

– Откуда это взялось? Что произошло, что ты так в этом уверен?

Челюсть Грифа сжимается и расслабляется, потом снова сжимается, будто он пережёвывает слова, прежде чем выплюнуть их, и бросает на моего брата стальной взгляд:

– Я скажу одно и больше ничего, так что побереги слова, Дрейвен. Оли врёт не так много, как вы все предполагаете… по большей части она говорит правду.

Я усмехаюсь:

– Это мало что нам даёт, кроме того, что это её правда. Твой Дар не непогрешим. Это не Восприятие Смерти… и не Истинное Зрение.

Даже у этих Даров есть свои ограничения, но видеть, как лицо Грифа каменеет, стоит того, чтобы обойти правду стороной. Его взгляд медленно скользит по мне, но его Дар остаётся от меня на расстоянии – демонстративно, словно он насмехается над моей неспособностью держаться в рамках, пока сам неукоснительно соблюдает мои границы.

Сейчас я ненавижу его так же сильно, как и Норта.

Отодвинув карту Норта со своего стола, я возвращаюсь к единственной задаче, которая меня сейчас волнует, и игнорирую их реакции. Это навык, который я отточил много лет назад, – способность полностью их блокировать, когда они отказываются оставить меня в покое и дать работать.

Последняя страница, которую я изучал до вмешательства, – возможно, самый сложный фрагмент этой искажённой головоломки. Список характеристик, физических черт и описаний, которые не соотносятся ни с чем из того, что я вижу. Единственное, что хоть как‑то бросается в глаза, – единственная строка внизу страницы:

«Каждый всплеск обесцвечивает».

Образ волос девушки вспыхивает у меня в голове, зубы сжимаются, но, когда я снова просматриваю список, ничто даже близко не подходит для её описания. К тому же, не так уж редко травмирующее событие меняет внешность, особенно у Одарённых.

Почти наверняка её белые волосы – не признак её Дара. Теперь я в этом почти уверен. Недели исследований, а я всё ещё остаюсь с пустыми руками.

Когда Норт и Гриф наконец оставляют попытки вернуть моё внимание к безопасности их маленькой Связанной и оставляют меня заниматься работой, волна тревожного дискомфорта подталкивает меня ближе к краю безумия, пока я не вынужден вмешаться.

Мои Узы бодрствуют, маячат на задворках сознания, как всегда в эти дни. Наблюдают, оценивают, ждут момента, когда смогут застать девчонку одну, я уверен. Именно поэтому я изо всех сил стараюсь держаться от неё подальше.

Несмотря на возможные последствия, я обращаюсь к ней напрямую:

– Ты знаешь, почему её волосы белые?

Она отвечает сразу же:

– Конечно. Я знаю всё о своей Связанной.

Даже понимая, что не контролирую её мысли, мой желудок бунтует от этого ярлыка. Она это чувствует, знает причину и игнорирует её. Она не жалеет меня и не испытывает скорби из‑за того, что со мной сделали, а просто наблюдает почти клинически. Наверное, именно поэтому я это выношу – как свидетель своего жалкого и самого никчёмного состояния.

– Связано ли изменение цвета с её Даром? Есть ли у неё вообще Дар, достойный изучения?

– Конечно. Моя Связанная не имеет себе равных.

Она говорит так, будто это факт, а не мнение, и ледяные пальцы ужаса скользят вниз по моему позвоночнику. Отголоски воспоминаний, едва уловимых, пульсируют в моей крови, пока я не отталкиваюсь от стола, чтобы наполнить бокал заново и заглушить навязчивое желание найти эту девушку. Победит ли непрекращающееся требование моих Уз соединиться с ней или мои собственные желания уничтожить её – последствия будут одинаковыми.

Я наконец узнаю, достаточно ли сильны кошмары моего брата, чтобы противостоять моим собственным, потому что я не сомневаюсь: он выбрал эту девчонку вместо своих обещаний мне – и мне всё равно.

***

Бар «У Эла» тише, чем обычно бывает в пятницу вечером, но с учётом участившихся похищений и того, что Совет медленно начинает пожирать сам себя, я не удивлён. Доволен – да, но не удивлён.

Я сижу в кабинке, которую предпочитает мой брат, – своеобразная месть этому мерзавцу за то, что он не оставляет меня в покое. Мой бокал неуклонно наполняют в течение вечера, пока я наконец заканчиваю проверку работ для своих занятий в Дрейвене. Материал настолько мне знаком, что я мог бы проверять его во сне, будучи смертельно пьяным или в коме, но я всё равно ловлю неодобрительные взгляды половины посетителей, которые приходят и уходят. Опять же, это обратная сторона выпивки в студенческом городке: бары заполнены как сотрудниками факультета, так и студентами.

К чёрту их всех.

– …Нагрубила Джованне? Даниэлла теперь охотится за ней. Дрейвен рискует остаться без единого союзника при таком раскладе… О. Давай… перенесём это куда‑нибудь ещё.

Я даже не утруждаю себя поднять взгляд. Доктор Камиле Тоби – ещё один лектор в Дрейвене, и его голос похож на скрежет ногтей по доске: раздражающий и безошибочно узнаваемый. Он ненавидит меня с тех пор, как преподавал у меня на втором курсе, – из‑за его неспособности признать поражение и моего собственного отказа отступить.

Он – угроза.

Я осушаю бокал одним глотком, поднимаю его над головой, прежде чем поставить обратно, чтобы убедиться, что Эл подойдёт и наполнит его снова. Он справляется с этим хорошо и игнорирует моё кипящее молчание, пока я уговариваю свои Узы отказаться от ненужного кровопролития. Не то чтобы мне было дело до жизни доктора Мудака.

Я никогда не закончу эти дурацкие работы, если буду охотиться на каждого Одарённого, достаточно глупого, чтобы представлять угрозу мне и моему брату.

Они все – угрозы. С ним разберутся, но мы только подвергаем себя риску, если будем бросаться за каждым болтуном. Есть пределы тому, что может сделать даже Торговец Смертью.

Желудок сжимается вокруг бурбона, будто тот прожигает дыру в слизистой. Слова, которые я бросал в Грифа, словно гранаты, теперь взрываются в моих руках. У меня есть пределы, как и у него, как и у всех нас.

Тот Одарённый, который вывел из строя Грифа, может вывести из строя и меня – особенно если я трачу своё время и энергию на жалких сплетников.

Смерть приходит от рук слабых, объединённых своими страхами, ставших неудержимыми благодаря своей численности. Не позволяй им оставаться безнаказанными.

Наша Связь зависит от нашей силы, и на этот раз у нас будет всё.

«На этот раз…» – она одержима этим разом, этой Связанной, и желчь, подступающая к горлу, почти душит меня. Кожа противно покалывает при мысли о прошлом разе, о последней Связанной, к которой меня привязали против воли. Я сжимаю руки в кулаки так сильно, что боль отдаёт в руки, а пот начинает выступать на лбу, пока белый свет пляшет перед глазами. Панику мгновенно останавливает физическая боль от моих травм.

Ужасное состояние моих пальцев трудно игнорировать даже тем, кто не знает, как они оказались сломаны или оставлены заживать в том изуродованном виде, в каком они сейчас. Единственный метод заземления, который я когда‑либо находил и который действительно работает, чтобы остановить сползание в безумие, полное ненависти к себе, – это напоминание о том, что я однажды попытался дать отпор. Я пытался остановить ту женщину, и моё тело никогда полностью не восстановится после этого поступка, так же как мой разум никогда не оправится от неё.

Это почти стоило мне жизни, но я узнал не только то, что был слишком слаб, чтобы убить Эммалин, но и то, чего эта неспособность будет стоить нам всем. Её след проник в каждую трещину и щель моей жизни, отравляя всех вокруг меня, ослабляя силу имени Дрейвен до точки слома.

Мой отец был уничтожен ею.

Мой брат тоже будет. Возможно, он избежал каких‑либо последствий за её смерть, но Норт уже больше десяти лет пытается и не может изменить то, как нас обоих воспринимают. И Одарённые, и Неодарённые – все они знают, что среди них есть хищник, как только видят нас обоих, и насильственная кончина Нолана Дрейвена – доказательство, на которое они указывают.

Словно дожидаясь, пока мои мысли вернутся к обычному упорядоченному состоянию, в тот момент, когда хаос рассеивается, мои Узы снова говорят:

– Однажды Связанная, мы станем безграничны. Нет предела силе моей Связанной.

Я усмехаюсь, снова сжимая бокал и оглядывая бар, чтобы отвлечься. Он немного опустел: доктор Мудак явно спугнул остальных посетителей, но несколько студентов всё ещё сидят у стойки, а другие толпятся вокруг бильярдного стола, достаточно уважительно играя и шутя на громкости, которую я до сих пор мог игнорировать.

– У девушки нет Дара… или так она утверждает. Скажи мне, что это такое, и я рассмотрю возможность Связи.

Волна проходит через мой разум, когда мои Узы снова отстраняются от меня, оставляя напоследок одну реплику, словно укоряя меня:

– Ты не можешь лгать мне. Мы одной мысли, дитя.

Вместо того чтобы оскорбиться из‑за пренебрежения, волна триумфа заставляет улыбку на мгновение расплыться по моему лицу. Я разозлил её – немалый подвиг, и, если повезёт, это заставит её замолчать до конца недели.

Осушив бокал снова, я снова сосредотачиваюсь на работах и стараюсь не позволять мыслям отвлекаться. В лучшие времена это сложная задача, но сейчас она стала невозможной.

Я снова ненавижу эту девчонку.

Настойчивее всего, что мучит мой разум сегодня, – её работа, которую невозможно выбросить из головы. В её мнениях нет ничего особенно блестящего или новаторского, никаких новых идей о беспорядках или о древних семьях Одарённых, составляющих Совет, которые могли бы пробудить моё любопытство, и всё же она не выходит у меня из головы всё время, пока я проверяю остальные работы.

Я думал, что, прочитав её первой, избавлюсь от неё, вместо того чтобы она нависала над моей головой весь оставшийся вечер. Я отметил её, как только прочитал её имя, но не мог отложить в сторону, не прочитав сначала.

Даже пока я медленно пробираюсь через остальные задания её однокурсников, определённые мысли, на которых она сосредоточилась, застревают в моей голове. Её точка зрения слишком проницательна для необразованной беглянки, а области исследований, которые она выбрала, превосходят большинство её сверстников. Хуже того, в её работе было по меньшей мере дюжина конкретных фраз, которые эхом отдаются в моей голове, несмотря на все мои попытки отбросить их, пока я наконец не вытаскиваю эту чёртову работу из стопки проверенных, чтобы перечитать её.

Схватив свой блокнот – колоссальный беспорядок из исследований и обрывков информации, которые я регулярно собираю в течение дня, – я принимаюсь за более тщательный разбор работы. Сначала сложно абстрагироваться от того, кто написал эти слова, но как только я это делаю, начинаю выписывать всё, что бросается в глаза, не останавливаясь, чтобы задаваться вопросами и сомневаться. Более глубокий анализ можно оставить на потом, когда все подозрительные моменты будут собраны в одном месте.

Тактики идеологической обработки.

Выборочное отношение к типам Одарённых.

Маркеры ДНК.

Концентрация типов Даров в зависимости от географического положения.

Закономерности роста и падения рождаемости на протяжении десятилетий конфликтов.

В этом нет ничего, что должно было бы меня насторожить, но список растёт.

Меры, принятые для остановки эскалации насилия. Список наблюдения за Одарёнными, который когда‑то считался мифом, оказался индексом Даров и родословных, который Сопротивление вело, чтобы предсказать, когда, скорее всего, родятся Одарённые беспрецедентной силы – благодаря установленным закономерностям, обнаруженным в ходе этой работы. По какой‑то причине, всё ещё находящейся за пределами нашего понимания, в обществе есть «горячие точки», которые, похоже, дают больше шансов на появление Даров Высшего Уровня, независимо от родословной.

Усилители.

Как доза героина, адреналин мчится по моим венам так быстро, что я почти теряю сознание.

Дрожащими пальцами я листаю блокнот назад, к сканам разведданных и своим заметкам, пока не нахожу это. В шифре шла речь об «усилении» силы. «AMP» использовалось несколько раз в текстах.

Дар Грифа был усилен и обращён против него самого. Это был не Нейро, как он думал, но это явно не пассивный Дар. Когда его направили против него, величайшая угроза для Сопротивления в его Так‑команде была устранена за долю секунды – благодаря силе его Дара, а не вопреки ей.

Это Бесконечное Оружие Сопротивления.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

НОРТ

В обычный четверг вечером в радиусе ста миль от Дрейвена за час пропадают двести Одарённых.

Это крупнейшее массовое похищение со времён беспорядков семидесятых годов – и почти невозможно удержать эту информацию в секрете. Если сообщество узнает о масштабах того, с чем мы имеем дело прямо сейчас, начнётся массовая паника и новая волна бунтов – только на этот раз она прокатится по нашим собственным рядам.

Мы не готовы справиться с этим, несмотря на все мои усилия и усилия других Одарённых, которым действительно не всё равно – в отличие от большинства. Я единственный член Совета, который приходит в офис и работает всю ночь напролёт в ответ на случившееся, единственный Одарённый с креслом в Совете, кто хмуро изучает карту известных лагерей сортировки и планирует разведывательные миссии в попытке найти пропавших. Я единственный оставшийся член Совета, кто чувствует себя опустошённым на рассвете – без каких‑либо новостей.

Остальные появятся позже днём на собрании, но сама мысль о том, чтобы сидеть напротив них всех, наполняет меня такой яростью, что, возможно, мне стоит его отменить или отказаться от участия. Это было бы не просто удобно – это необходимо, учитывая, что мы все должны быть здесь и что‑то делать: работать с Так‑командами, реагировать на угрозу, проверять, как строители в Убежище обеспечивают безопасность людей, или заниматься чем‑то ещё полезным.

Единственная участь хуже этого собрания, конечно, – вызов в Дрейвен из‑за того, что моей Связанной грозят дисциплинарные меры за проступок. Мне даже не нужно спрашивать: каждой клеточкой своего существа я знаю, что за этим стоит Нокс, и теперь мне придётся осторожно балансировать между травмой моего брата и тем ущербом, который тайны моей Связанной наносят всем нам.

Без сна, без еды и без единой минуты тишины с той секунды, как мы получили известие о похищениях, почти невозможно спорить со своей Связанной и противостоять её требованиям – так что нет худшего времени для того, чтобы находиться рядом с ней. Мне требуется десять минут, чтобы успокоиться достаточно для того, чтобы собрать ноутбук и кое‑какие документы для чтения по дороге, прежде чем уехать.

В тот момент, когда я открываю дверь своего кабинета и делаю шаг в коридор, ко мне разом бросаются с десяток человек, будто ждали у моей двери часами. У каждого в руках кипы бумаг и планшетов с данными, и все начинают говорить одновременно, их взволнованные голоса становятся всё выше, пока они борются за моё внимание:

– Советник Хеннесси пытался дозвониться до вас по поводу своих опасений насчёт переезда ради безопасности, это становится довольно срочным, потому что в его летнем доме сейчас слишком холодно…

– Советница Талли не может связаться со своим флористом, который был из этого района, есть ли какие‑то новости…

– Советник Шарп хочет знать…

Одно лишь упоминание этого невыносимого мерзавца обрывает моё терпение пополам, и все разбегаются, как перепуганные мыши, от рыка, который я выпускаю в гневе:

– Довольно! Я не позволю, чтобы меня атаковали прямо у входной двери, а вы все выдвигали требования, которые сочли нужными ваши начальники! Возвращайтесь к своим советникам, передайте им, что я буду на собрании и рассмотрю их опасения там. А до тех пор перестаньте паниковать и вернитесь к работе на благо сообщества, а не только тех, кто щёлкает пальцами с своих мягких кресел!

Я успеваю сделать ещё три шага по зданию, прежде чем меня останавливает очередной самодовольный протяжный голос:

– Советник Дрейвен, вы не считаете, что ситуация заслуживает паники?

Повернувшись на каблуках, я вижу рядом с собой Даниэллу с невинным выражением лица – настолько же подлинным, как и тот «Ролекс», который Шарп подарил мне, когда я занял своё место в Совете. Коробка, в которой он лежал, стоила больше, чем сами часы, – оскорбление, которое он даже не пытался скрыть.

– Этот «вопрос», как вы его называете, – ужасное и бессмысленное преступление против нашего сообщества. Это акт войны, совершённый бесхребетными и садистскими немногими, кто использует имеющуюся у них власть, чтобы сеять страдания ради собственной выгоды. Они упиваются нашими страданиями, нашими страхами и нашим расколом. Я не поддамся их желанию спровоцировать панику, которую они могли бы использовать, – просто не дав им этого.

– Будьте уверены, Даниэлла, это злодеяние не останется без ответа.

Она ухмыляется в ответ, будто что‑то выиграла, будто ей удалось как‑то забраться мне под кожу, хотя на самом деле всё наоборот. С каждым словом, слетающим с моих губ, моя решимость только крепнет. Терпеть присутствие столь очевидных сочувствующих Сопротивлению – непростая задача, но безопасность моего сообщества и наиболее уязвимых Одарённых стоит личных жертв.

Независимо от нашей текущей ситуации, я по‑прежнему считаю, что моя Связанная стоит этих жертв.

Телефон вибрирует в кармане, словно напоминая мне о текущем положении моей Связанной и о том, как мало внимания я хочу тратить на эту мерзкую женщину. Меньше чем за минуту я успеваю успокоить тех немногих Одарённых на пути от моего офиса к машине, кто заслуживает такого внимания, после чего Рейф везёт нас к кампусу колледжа, и мы не обмениваемся ни словом.

Вздох, который я испускаю, когда здания появляются в поле зрения, пропитан усталостью и всепоглощающим разочарованием, которые я пытаюсь – и, вероятно, безуспешно – скрыть с лица.

– Мистер Шор звонил, появились новые обстоятельства, которые он должен обсудить с вами лично. Должен ли я сообщить ему, чтобы он встретился с нами здесь, сэр?

По крайней мере, моя натянутая улыбка Рейфу искренняя – ощущение её на лице приносит облегчение после столь долгого ношения маски «хорошего советника».

– С учётом ситуации, ради которой я сюда приехал, боюсь, присутствие Грифа только усугубит дело. Мы можем встретиться с ним в поместье после того, как закончим здесь.

Рейф легко кивает, ловко лавируя в печально известной переменчивой пробке – так, как мне никогда не удавалось, – пока мы не оказываемся перед административным зданием. Десятки студентов ходят вокруг: одни целеустремлённо, другие явно просто убивают время между занятиями. Нет никаких признаков того ада, в который, я уверен, мне предстоит войти. Глубоко вздохнув, я стираю всякое выражение с лица, благодарю Рейфа, выхожу из машины и поднимаюсь по лестнице.

Проведя рукой по костюму, когда вхожу в приёмную, я стараюсь не морщиться от того факта, что всё ещё ношу его – я надел его вчера утром. Мнущийся и небрежно выглядящий, я не сомневаюсь, что кампус будет обсуждать стремительное ухудшение моего внешнего вида из‑за отказа моей Связанной.

Им всем нужно скорректировать восприятие реальности.

– Спасибо, что позвонили, Шерри. Я разберусь с этим, так что вам больше не придётся смотреть на мою рыдающую Связанную.

Помощник декана Майера поднимает взгляд от стола, и облегчение заливает её лицо в ту секунду, как она видит меня.

Бросив взгляд через плечо на мою Связанную, она отвечает:

– Она вовсе не доставляет хлопот, мистер Дрейвен. Просто я думаю, что ей нужна поддержка.

Я знаю Шерри дольше, чем у меня были настоящие отношения с Ноксом, – из‑за проклятого влияния моей тётки, – и гримаса, которую она делает в ответ на мой резкий тон, пробивает ту дикую ярость, в которую меня вогнали сплетни. Я мгновенно сожалею о своём тоне и поворачиваюсь к ней с раскаявшимся видом:

– Прошу прощения за то, что позволил своему разочарованию взять верх надо мной, Шерри, вы определённо не заслуживали такого обращения. Мой брат допустил ошибку из‑за собственных разочарований, и наша Связанная снова несёт на себе основную тяжесть сплетен. Трудно ориентироваться в этих противоречиях, и я не справляюсь.

Это максимально близко к тому, чтобы критиковать его – дальше я себе не позволял.

Вина пронзает мою грудь, и требуется вся моя сила, чтобы не схватиться за неё в отчаянии. Последнее, что мне нужно, – чтобы ко мне вызвали Целителя из‑за реакции на собственные неудачи.

Шерри издаёт тихий вздох, качает головой и спешит меня успокоить:

– Она такая юная и без родителей! Хорошо, что у неё есть вы.

Я снова бросаю взгляд на свою Связанную, но она смотрит в пол, а слёзы по‑прежнему безостановочно текут по её щекам. Вокруг неё витает аура ярости, а не страдания, и я не понимаю, как Шерри могла принять это за что‑то другое.

Ещё раз ободряюще улыбнувшись, я обхожу её стол и подхожу к своей Связанной, останавливаясь перед ней. Она не реагирует какое‑то время, и когда наконец поднимает глаза, чтобы встретиться со мной взглядом, потухший огонь в них вместе с опущенными плечами ещё сильнее сжимают мне грудь.

Я не могу дрогнуть сейчас или поддаться её играм, даже если последствия её действий теперь причиняют ей боль.

Это борьба, но я заставляю свой тон оставаться низким и ровным:

– Шерри сказала, что всё из‑за какой‑то работы. Она у тебя с собой?

Она кивает без единого слова и даже без капли своего обычного запала. Тянущее чувство в груди становится всё настойчивее, острее и нетерпеливее, пока это же ощущение не распространяется по моим конечностям, и меня наполняет потребность что‑то сделать. Я отворачиваюсь от своей Связанной прежде, чем совершу какую‑нибудь глупость – например, утешу её или вытащу из этого здания подальше от всего этого фарса, в котором мы все застряли.

Без стука я открываю дверь в кабинет декана Майера. Он вздрагивает от моего внезапного появления, в то время как мой брат сидит напротив его стола совершенно невозмутимо.

Никаких его теневых ночных кошмаров не видно, но мне не нужно их видеть, чтобы знать: его Узы бодрствуют, осознают происходящее и отслеживают всё взаимодействие. Теперь это для меня вторая натура – ощущение, над которым у меня нет контроля, и всё же оно определяет каждое моё действие в отношении брата. Когда‑то я думал, что это особенность Торговцев Смертью, ещё одна аномалия нашего проклятия, но теперь я знаю: это какая‑то необъяснимая связь между нашими чудовищными Узами, выходящая за рамки нашей Группы Связанных.

Это предупреждение действовать осторожно.

Нокс вообще не реагирует на моё присутствие, его взгляд прикован к картине, висящей за спиной Майера. Раньше она висела в столовой дома моих родителей – в том доме, куда я не мог ступить после смерти матери, – и я забыл до этого момента, что вся коллекция картин моего отца выставлена по кампусу Дрейвена по просьбе Уильяма.

Попытка сохранить память и наследие брата, не вызывая подозрений у Совета, явно растревожила Нокса воспоминаниями из детства, которые никогда не должны были на него обрушиться.

Я сажусь рядом с ним, с отработанной лёгкостью принимая позу, ясно дающую понять: независимо от того, с какой стороны стола я сижу, моё слово в этом вопросе будет окончательным. Редко мне приходится действовать так, но я готов на всё, чтобы защитить брата – и свою Связанную.

Майер переводит взгляд с одного на другого, явно озадаченный, а затем одаривает меня натянутой улыбкой, вытирая пот со лба:

– Я понимаю, что ситуация деликатная, но я оказался в довольно затруднительном положении.

Откинувшись на спинку стула, я пожимаю плечами:

– Уверен, мы сможем прийти к соглашению относительно правильного решения.

Взгляд Майера мелькает в сторону Нокса, прежде чем снова встретиться с моим:

– Вы кажетесь очень уверенным, но, к сожалению, профессор Дрейвен, похоже, не разделяет этих взглядов.

Почти невозможно не стиснуть зубы и не выдать своё раздражение наружу, и спокойная улыбка на моём лице вот‑вот рассыплется. Я отказываюсь смотреть на Нокса или вовлекать его в разговор. Любая возможность для язвительности и насилия будет им непременно использована в таком состоянии, и Майер не переживёт столкновения.

– Олеандр Фэллоуз посещала все занятия и достаточно уважительно участвовала в обсуждениях. Такое поведение нехарактерно для неё, и вопрос следует решить предупреждением.

Майер выглядит так, будто предпочёл бы умереть, чем продолжать, но, надо отдать ему должное, он продолжает:

– Даже если я соглашусь с этим, советник Дрейвен, это не решит проблему полностью. Нет смысла в том, чтобы студентка посещала занятия, которые она провалит. А профессор Дрейвен ясно дал мне понять, что именно это и произойдёт.

Кровь и боль.

Последнее, что нужно этому разговору, – вмешательство моих Уз. Чёрная полоска дыма обвивает моё запястье в предупреждении, и когда я слегка сдвигаюсь, чтобы скрыть её, внимание Нокса наконец обращается ко мне. Он не смотрит на меня и даже не поворачивается в мою сторону, но изгиб его губы говорит более чем достаточно.

– Пока Фэллоуз способна посещать занятия, от профессора Дрейвена больше ничего не требуется. Я возьму остальное на себя. Если личное присутствие на занятиях невыносимо, она может перейти на просмотр лекций онлайн. Она будет посещать занятия, а профессор Дрейвен продолжит исполнять свои обязанности – и то, и другое без каких‑либо последствий.

***

Вививн Уэнтли редко отдаёт приказы или выдвигает требования, но когда он это делает, я без вопросов освобождаю для него время в своём расписании.

«Тебе нужно найти для меня время сегодня».

Неопределённость этих восьми слов – без приветствия и каких‑либо любезностей, смягчающих их, – ложится на мои плечи неприятной тяжестью. Я не боюсь этого человека, как многие мои сверстники, но я чертовски его уважаю.

Если он ищет встречи со мной с такой срочностью, это стоит моего времени и внимания.

Но это вовсе не значит, что сегодня, из всех возможных дней, легко выкроить время в своём графике.

К моменту, когда пришло его сообщение, я уже проводил свою разъярённую, плачущую Связанную обратно в её комнату в общежитии. И хотя ситуация разрешилась, я не чувствую никакого удовлетворения.

Поездка на машине обратно в поместье с Грифоном тоже была полна напряжения из‑за моего кипящего раздражения и его бычьей ярости. Я начал читать работу моей Связанной, чтобы отвлечься от скверного настроения и не затевать очередной бессмысленный спор, но к третьему прочтению я забыл обо всём остальном – кроме неё.