Текст книги "Разорванные Узы (ЛП)"

Автор книги: Джей Бри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 26 страниц)

Моё детство в гнетущих стенах дома Дрейвенов спасает меня – мне удаётся проглотить полный рот обжигающего кофе, отделавшись лишь слезящимися глазами. К тому же ожоги отвлекают горло от приступа кашля, который вот‑вот должен был начаться. В итоге, чтобы ускользнуть от когтей смерти, достаточно просто прочистить горло. Бросив на Кирию скучающий взгляд и выходя прочь, я понимаю, что, возможно, уже поздно притворяться безразличным, – но моя гордость остаётся нетронутой даже в отступлении.

Я думал, что день уже не может стать хуже, но я только на середине дня, заполненного встречами, прежде чем вынужден это признать. Вместо обычных мелочных игр на заседаниях Совета, которых я ожидал, меня отправляют в сообщество немагических людей – говорить с их представителями о растущем числе смертей. Не нужно быть гением, чтобы понять: среди Одарённых назревает новая война. И мне страшно представить, каково это – быть настолько беззащитным.

Как дать отпор Пламени, способному испепелить целые кварталы меньше чем за минуту? Или Элементалю, который с силой вытягивает воду из ваших клеток, гарантируя, что ваша смерть станет ужасающим взрывом, который травмирует всех свидетелей на годы вперёд?

Как вообще можно выжить при встрече с Торговцем Смерти?

Их страхи не просто обоснованы – это базовые инстинкты выживания, и по моей коже ползёт зуд раздражения, прежде чем я добираюсь до ресторана на обед с Ханнити и Рокелл. Пренебрежительный тон, которым они оба говорят о немагических людях, опасно близок к идеологии Сопротивления – той ерунде, которую они используют как пропаганду, чтобы проникнуть в умы Одарённых и превратить их в пушечное мясо, нужное им в качестве солдат.

Я как раз продумываю, как именно разберусь с ними обоими и дам им понять, что они на прицеле, когда телефон в кармане снова вибрирует – но на этот раз это настойчивый сигнал входящего звонка. Сообщения от моей Связанной поступали весь день, её решимость странно достойна восхищения, но она никогда раньше не пыталась позвонить.

Команда, следящая за каждым её движением, не отметила никаких опасностей или угроз, так что это, без сомнения, что‑то несущественное, а у меня и так скверное настроение. Ничто из того, что гложет меня сегодня, не её вина, но то, что мои Узы постоянно восстают против меня, – да, и я не могу удержаться, чтобы не огрызнуться на неё.

Отвечаю на звонок резким тоном:

– Я как раз иду на встречу, Фаллоуз. Сейчас не лучшее время.

Её голос в трубке обманчиво спокоен – совсем не то, чего я ожидал:

– Всё в порядке, я буду краткой. У Гейба сегодня футбольный матч, и я хотела бы на него сходить. Сейдж тоже идёт, и мы собираемся взять хот‑доги и прочую вредную еду там. Мне просто нужно знать, что ты не отправишь Так‑команду схватить меня с трибун, пока я смотрю матч.

На кончике языка вертится быстрый отказ, за которым последует требование немедленно вернуться в общежитие, но шёпот за спиной резко останавливает меня. Повернувшись на каблуках, я обнаруживаю, что Шарп теперь сидит за столом рядом с Ханнити и Рокелл. Все трое смотрят на меня без всяких притворств. И если два идиота ловят каждое моё слово, будто от этого зависит их судьба, а не судьба моей Связанной, то Шарп впитывает каждую каплю напряжения в моём теле, словно это подпитывает пламя его убеждений. Этот человек – шпион Сопротивления, сочувствующий, который пока не готов признаться миру в соучастии в их ужасающих актах насилия, и он воспользуется любой крупицей разногласий, чтобы навредить моей Связанной, если представится малейший шанс.

Моя Узы вырываются на первый план сознания, шёпот требований к действию превращаются в гулкий призыв к оружию:

Окунись в их крови.

Поглоти их плоть и разорви на куски.

Убей их всех.

Контроль начинает ускользать, чернильная тьма моих теней захлёстывает разум. Всё, что я знаю, – неумолимая потребность защитить мою Связанную, позволить бешеным кошмарам внутри меня поглотить наших врагов целиком и унести её прочь от любой угрозы, осмелившейся оказаться рядом. Она принадлежит мне, никому другому, никто не может желать того, что моё…

В трубке моя Связанная делает долгий и очень обречённый вздох, и ясность сознания возвращается так резко, что я буквально вздрагиваю, будто меня ударили.

Изо всех сил стараясь звучать нормально, а не так, будто я только что был на грани уничтожения всего, над чем работал всю жизнь, из‑за одного лишь намёка на то, что другой Одарённый смотрит на неё, я всё равно отвечаю ей резко и отрывисто:

– Хорошо. Я буду внимательно за тобой следить, а Гейб встретит тебя после матча и проводит обратно в общежитие. Если это очередная попытка сбежать, я сделаю твою жизнь невыносимой.

Её кипящая ярость в короткой паузе перед ответом действует как бальзам на последствия ярости моих Уз:

– Ты имеешь в виду, будто она уже не такая?

Сжав челюсти, когда линия обрывается, я сажусь за стол – кажется, вся комната задерживает дыхание. Даже Шарп выглядит куда менее самодовольным на другом конце стола и сглатывает, когда я бросаю на него мрачный взгляд, ясно кричащий о его неминуемой смерти от моих рук, если он хотя бы вздохнёт рядом с моей Связанной.

Сделав ещё один глубокий вдох, я отталкиваю монстра, живущего внутри меня, пока не убеждаюсь, что мои глаза вот‑вот не почернеют и не вызовут массовую панику во всём здании. Когда я уверен, что снова держу себя в руках, я подзываю официанта. Возможно, я не смогу по‑настоящему залить кошмар этого дня выпивкой, но одного напитка пока должно хватить.

ТРИНАДЦАТЬ

НОКС

Пальцы яростно подрагивают – требуется вся моя сила воли, чтобы не швырнуть планшет через комнату Грифона в стену. Учитывая, что в этом устройстве хранится каждая крупица информации о Одарённых и силах, проявившихся в нашем роде, это не самый разумный план, но когда очередной поисковый запрос снова не даёт результатов, это единственное, что приходит в голову.

Чувствуя, насколько я близок к тому, чтобы сорваться, Гриф отворачивается от меня и переводит разговор с Кирией подальше от всего, что может вывести меня из себя. Он не использовал свой Дар – мои Узы всегда знают, когда он это делает, – но вместо этого на помощь приходит многолетняя дружба. Лицо Кирии слегка напрягается, она бросает на меня любопытный взгляд, но не задаёт вопросов по поводу внезапной смены темы с братом и следует его примеру, оставляя меня кипеть от злости в углу в покое.

Эта база данных – итог десятилетних исследований, кульминация неустанных усилий по поиску хоть какого‑то порядка в хаосе удручающего ведения исторических записей сообщества Одарённых. Не то чтобы я когда‑либо позволил себе хоть слово жалобы: есть вполне веские причины, почему никто не решился собрать всю эту информацию в одном месте. Сопротивление терроризирует Одарённых последние пятьдесят лет своей идеологически мотивированной войной, но угрозы в наш адрес существовали всегда, независимо от того, насколько мирно мы пытались себя вести.

Лишь под видом безумного, но в целом безобидного профессора мне удалось получить доступ к большей части архивов, и не раз именно защита моего брата прикрывала меня, когда мои изыскания заходили дальше, чем предполагалось. Каждое найденное генеалогическое древо, каждое письмо, написанное столетия назад с пылкими предупреждениями об «охоте на Одарённых», каждый дневник, который вели Центральные Связанные в надежде отыскать своих потерянных Связанных, – всё это было тщательно прочёсано, отсортировано и загружено в эту базу данных, созданную по моему собственному проекту.

Непотизм во всей красе: информацию, которую я нашёл о Дрейвенах, я из базы исключил. Несмотря на все заверения, я не мог допустить, чтобы такого рода сведения просто болтались в информационном облаке, дожидаясь, пока какой‑нибудь Технокинетик взломает его. Именно это заверение понадобилось Норту, чтобы согласиться мне помочь, но найти подходящего Одарённого для создания базы оказалось кошмаром. Я прослушал достаточно курсов по кибербезопасности в Дрейвене, чтобы понимать, сколько немагических людей могут нацелиться на эту информацию ради одной лишь выгоды – не говоря уже о том, какой урон может нанести Техно. Мне пришлось восемь недель терпеть присутствие одного из детей Бенсона, чтобы добиться нужного результата. К концу этого срока я был готов его убить.

Заставить Грифона стереть память о помощи мне было неописуемым наслаждением, а убедить его внедрить фальшивые воспоминания о том, как мои тени гнались за ним из‑за какой‑то глупости, – гениальный ход. Теперь этот болтливый мерзавец убегает при одном упоминании моего имени.

Сейчас, глядя на пустое поле поиска и не имея больше вариантов для запроса, я чувствую, как во мне разгорается разочарование. Дело всей моей жизни – и сейчас оно бесполезно для нас.

Сколько ещё промахов потребуется, прежде чем мы узнаем, кто этот Одарённый и какой силой он на самом деле обладает? Сколько оперативников и гражданских должны погибнуть до этого? Как долго я ещё буду доказывать свою бесполезность для всех вокруг, сидя тут со своими книгами и тенями, охраняющими каждое моё движение?

Нет ничего, что я ненавидел бы сильнее этого чувства.

С каждой минутой жар моей ярости опасно нарастает, пока кожа не начинает зудеть от невыплеснутой злости. Один из важнейших уроков, усвоенных после того, как брат спас меня от матери, – никогда не позволять эмоциям накапливаться вот так. Последствия всегда были неуправляемыми, а последствия высвобождения моих кошмаров всегда балансировали на грани жизни и смерти.

Иногда я задаюсь вопросом: не проистекает ли моя одержимость историей Одарённых из глубоко укоренившейся потребности найти объяснение своей трусости? В тот момент, когда я увидел, как кошмарные создания моего брата поглотили мою мать целиком, меня тоже поглотили вина и горе. Потребовалось много лет, прежде чем я смог облечь свои страдания в слова, и только тогда я смог направить их в исследования, которые не дают мне развалиться на части.

В то время как создания Норта действовали бешено, мои были послушны. Его вырывались из‑под контроля и сеяли хаос среди ничего не подозревающих, но заслуживающих этого свидетелей. Его кошмары были сильными, выносливыми и достаточно могущественными, чтобы защитить его независимо от того, кто ему угрожал.

Мои подчинялись только моей команде.

Это значит, что я позволил ей так со мной поступить.

Спустя несколько месяцев жизни вместе в особняке Дрейвенов Норт выяснил мою страсть к книгам и сделал целью своей жизни следить за тем, чтобы у меня никогда не заканчивался новый материал для чтения. Это был не его особняк, не тот, где мы живём сейчас, а тот, в котором умерла его мать. Мы прожили там три года под опекой Уильяма, пока строился нынешний дом, – потому что, когда я сказал Норту, что не слишком люблю нашего дядю, брат отказался переезжать в его особняк.

Я никогда не говорил Норту, что это мои Узы не любили Уильяма.

Я вообще никогда не говорю брату о том, как часто взаимодействую с ней, о том, что именно она была причиной, по которой я всегда вытаскивал себя с края отчаяния, или о том, что только возвращение нашей Связанной сюда стало причиной дистанции, которую я сейчас выдерживаю с ней.

Есть много вещей, которые мой брат ненавидит, но единственные, чего он действительно боится, – это Узы, живущие внутри нас обоих.

Примерно в то время, когда Норт окончил школу и мы переехали в новое место, я впервые нашёл облегчение от постоянного горя, подпитываемого самоненавистью, которое давило на меня. Запоем пролистывая последнюю стопку исторических томов, которые он для меня нашёл, я обнаружил записи о Дрейвене, казнённом в 1802 году за «насылание демонов» на других Одарённых. Он утверждал, что потерял над ними контроль, что внутри него живёт безумие, и его разум не всегда принадлежал ему.

Когда я рассказал об этом Норту, он неохотно сообщил мне, что моя семья всегда называла подобные вещи «проклятием Дрейвенов».

Именно тогда я узнал, что наш отец был не первым в нашей родословной, кого казнили за применение смертоносной силы или, по крайней мере, нанесение тяжких телесных повреждений. На самом деле, для Дрейвена мирная или даже случайная смерть была куда более редким явлением. Чем больше я искал виновных или кого‑то, кого можно было бы обвинить, тем больше узнавал об Одарённых и тех, кто обременён даром Торговца Смерти, – пока не собрал достаточно информации, чтобы поставить сообщество Одарённых на колени, если эти сведения попадут не в те руки.

И всё же факт остаётся фактом: у меня ничего нет. Ни кто они, ни что они такое, ничего конкретного или даже сомнительного… только интуитивное ощущение.

Я кладу планшет на колени и перевожу взгляд на Грифона, который тихо переговаривается с Крией о каких‑то глупых сплетнях, циркулирующих в сообществе. Мой разум полностью поглощён этой загадкой и полностью отключает меня от их разговора. Нейро, пытающийся получить доступ к вашему разуму, вызывает ощущение, сосредоточенное в голове, а не во всём теле. Даже Одарённые, способные манипулировать нервной системой, подчиняются этому правилу: независимо от последующей боли или ощущений, дар берёт начало в мозге.

Ощущения во всём теле возникают у Щитов, и они похожи на то, как будто вы входите в пузырь или скороварку.

Харрисон описал атаку как «одеяло, наброшенное на всех нас», а это совсем другие ощущения. Это немного, но это значит, что я исключил из поиска любые способности класса Нейро.

Другим это может показаться поспешным, но я уверен в этом, и единственный способ найти этого мерзавца из Сопротивления – встретиться с ним лицом к лицу самому.

Грифон поднимает на меня взгляд, когда я встаю и снова засовываю планшет в подушки кресла, но вместо него я встречаюсь взглядом с Кирией:

– Мне нужно кое‑что проверить. Можешь присмотреть за своим братом ради меня? Уверен, Норт преуменьшил для него серьёзность ситуации, но он должен оставаться в постели ещё двенадцать часов, пока Пэйн не вернётся, чтобы его осмотреть, а он уже однажды потерял сознание в ванной, игнорируя указания Целителя.

Глаза Кирии вспыхивают, прежде чем она резко поворачивается, чтобы отчитать брата, и я почти ликую от яда, который она на него обрушивает. Я оставляю их обоих позади под звуки того, как Гриф ругается в мой адрес, – но именно этого я и добивался. Теперь он будет отвлечён достаточно надолго, чтобы я смог забрать его Так‑команду без того, чтобы Норт появился и отменил это. Если я ошибаюсь и он всё‑таки вмешается… что ж… тогда мне просто придётся действовать в одиночку.

***

Обнаружение активности сопротивления – задача несложная, так что спустя несколько минут после того, как я отыскиваю Блэка и остальную часть Так‑команды Грифона, мы выдвигаемся.

Перемещаясь через всю страну, мы держим курс на осаждённый торговый центр, захваченный разведчиками месяц назад. Необычное расположение уже само по себе вызвало подозрения у Норта и Грифона, но как только я осмотрел периметр, мне стало ясно, в чём их цель. Солнечные панели покрывают каждый дюйм обширной крыши – мощности хватит, чтобы питать серверы целого легиона.

Это зарождающийся узел связи и потенциально банк информации.

Команда из тридцати Одарённых, какими бы опытными они ни были, не смогла бы зачистить это место без серьёзного подкрепления, а я слишком нетерпелив. Поиск такого количества поддержки занял бы месяцы переговоров, а составление надёжного плана – ещё дольше. Вместо этого я намерен разведать местность и найти слабые места в их обороне, какую‑то брешь, которую я смогу использовать для тайной операции: проникнуть и выбраться незамеченным, забрав отсюда столько разведданных, сколько получится.

В тот момент, когда мы ступаем на землю, этот план испаряется в воздухе.

Десятки Щитов начинают выстраиваться по периметру здания – насколько хватает глаз. Некоторые улыбаются и шутят друг с другом, явно оказавшись здесь по своей воле, но у других – пустые выражения лиц, явный признак того, что это похищенные Одарённые, которых заставили работать против воли.

Ясно, что время работает против нас, и даже если бы я был тем, кому не всё равно на одобрение, я всё равно решился бы действовать без ведома Норта. На кону слишком многое, и я отказываюсь упускать эту возможность ради того, чтобы униженно вымаливать разрешение у Совета.

К чёрту их всех.

Блэк ругается себе под нос, осторожно подходя ко мне сбоку, но наш собственный Щит прикрывает нас достаточно, чтобы он мог шепнуть мне без опасений:

– Чёрт возьми, как обычно: каждый раз, когда нам кажется, что у нас есть шанс взять верх над ними, они бросают нам в лицо ещё одну Пустошь.

Китара фыркает, её глаза ярко блестят, пока она прикрывает нас:

– Почему кто‑то добровольно соглашается работать на передовой – выше моего понимания. Даже если бы Сопротивление не было полностью прогнившим, здесь им не дают передышки. Они отдают всю свою жизнь, и ради чего?

Она в любом случае никогда не смогла бы работать в роли одного из таких Щитов. Её Дар концентрированный – некоторые могут назвать это слабостью, но мы нашли способ использовать это в нашу пользу. Она не может прикрывать большие площади или даже среднее пространство, как большинство Щитов, но её Щиты – непробиваемые. Например, однажды Норт прошёл мимо самого Сайласа Дэвиса во время тайной миссии, и сильнейший Нейро‑психопат Сопротивления не смог его обнаружить. Он был истощён, слишком сильно выложился, преследуя меня, и если бы Дэвис поймал его, он стал бы лёгкой добычей для этого мясника.

В тот день Китара спасла жизнь моему брату, мы в этом уверены.

Наблюдая сейчас за погрузочной платформой перед нами, я усмехаюсь над её излишним сочувствием к этим людям:

– Только самые слабые умы становятся жертвами пропаганды Сопротивления; они слишком тупы, чтобы понять, что они всего лишь мясо в мясорубке для своих так называемых спасителей.

Киеран бросает на меня косой взгляд из‑за насмешки в моём тоне, но когда я не огрызаюсь в ответ, он, видимо, убеждается, что я не представляю угрозы для всех них, и снова поворачивается к торговому центру. Будет непросто проникнуть внутрь и найти что‑то действительно полезное для меня, но это лучше, чем сидеть сложа руки, пока Сопротивление усердно работает над тем, чтобы нас уничтожить.

Мои глаза вспыхивают, превращаясь в пустоты, когда я связываюсь со своими Узами, обнаруживая, что они более чем готовы к кровопролитию и насилию – против каждого Щита, занимающего позицию, и всех солдат, неустанно работающих на погрузочной площадке.

Сотни чёрных контейнеров выгружают из грузовиков, передавая от человека к человеку, прежде чем они исчезают внутри здания. Они тяжёлые – некоторые женщины и невысокие мужчины с трудом их несут, – но ни на одном нет маркировки, и с такого расстояния их невозможно различить.

Азраэль спускается со своего укрытия за моим ухом и, увеличившись до полного размера, садится у моих ног, послушно виляя хвостом от возбуждения, которое не может сдержать. Он выглядит как щенок, которому пообещали лакомство, хотя на самом деле это теневое создание, которому обещают кровопролитие и хаос – кошмар, готовый к прыжку. Мне никогда не нравилось, что другие Одарённые называют мои тени «кошмарами», но когда я использую это слово, в нём звучит только гордость.

Сопротивление и его сторонники заслуживают худшего, что мы можем им дать, – и угадайте, кто это? Я.

По крайней мере, сегодня.

Голова Азраэля наклоняется в сторону, когда я поднимаю руку в безмолвной команде – скорее как предупреждение для команды Грифона, чем что‑то, что нужно моему существу.

Затем он движется так быстро, что становится скорее тенью, чем формой, растворяясь в тёмных пятнах испачканного асфальта и разбитых машин, разбросанных по округе.

Киеран внезапно замирает, поднимая руку к своему устройству связи.

Как только его глаза расширяются и взгляд сталкивается с моим, губы сжимаются в жестокую линию – это мой брат на другом конце линии. О, счастливые деньки. Я ухмыляюсь ему в ответ – в основном, чтобы вывести его из себя, – но он почти так же хорошо обучен, как Грифон, в навыках «управления Ноксом и деэскалации».

Сдерживая раздражение, его голос ничего не выдаёт, когда он отдаёт приказы остальной команде, отправляя их рассредоточиться настолько далеко, насколько может их прикрыть Китара, прежде чем снова подходит ко мне.

Скрестив руки на груди, он качает головой:

– О чём ты, чёрт возьми, думаешь, Дрейвен? Я понимаю, что ты любишь быть непредсказуемым братом, но это уже слишком. Норт понятия не имеет, где мы и что делаем; ты мне солгал. Если что‑то пойдёт не так, мы все покойники.

Я бросаю на него взгляд:

– Я не лгал. Я сказал тебе, что он знает: я работаю над чем‑то крупным, и это следующий логичный шаг. Ты сам решил, что эти два утверждения связаны – это твоя ошибка, а не моя. Как насчёт того, чтобы наконец проявить характер, Блэк? Ты хочешь найти этого Одарённого и убрать его, прежде чем он убьёт кого‑то ещё, или нет?

Он качает головой:

– Не нарушая приказов, нет. Это не те старые времена, Нокс. Есть причина, почему мы не бросаемся на каждую Пустошь очертя голову!

Обойдя его, я снова сосредотачиваюсь на грузовиках, с которых выгружают контейнеры.

– Жалкое зрелище. Ты говоришь прямо как все они.

Он фыркает:

– Что, здраво? Не склонно к самоубийству?

Через глаза Азраэля я наблюдаю, как он проскальзывает в торговый центр и следует за линией солдат, переносящих контейнеры вглубь здания. Место в основном заброшено и разрушено: стёкла витрин разбиты, трещины бегут по богатому напольному покрытию. Каждый магазин, мимо которого мы проходим, разграблен, хотя я сомневаюсь, что они отдают товары своим солдатам или сторонникам. Сопротивление не заботится о своих, не говоря уже о тех, кто в нужде.

Они забирают всё, что могут, для себя и обвиняют менее удачливых в своих проблемах.

Когда болтовня Киерана начинает отвлекать меня от охоты Азраэля, я обрываю его рыком:

– В чём, чёрт возьми, твоя проблема, Блэк? На Грифона напали, и я делаю всё, чтобы это не повторилось; конец истории. Все потеряли свои чёртовы хребты – неужели эта девчонка околдовала и тебя тоже? Норт и Грифон теряют здравый смысл, это я понимаю, но ты? Чёрт, кто бы мог подумать, что этот бездарный ничтожный кусочек ничего окажется настолько притягательным.

Он смотрит на меня секунду, затем качает головой так, что у меня сводит зубы:

– Я рад её присутствию не больше твоего…

– Очень сомневаюсь, Блэк…

Он взрывается, размахивая руками, будто пытается удержаться от того, чтобы на меня броситься:

– Это не имеет значения, Дрейвен. Ты погубишь мою команду!

– А я‑то думал, это команда Шора? Я всегда считал тебя самым верным другом и заместителем, которого он мог иметь, но с этими протестами я начинаю думать, что ты надеешься на повышение.

Он снова качает головой и протягивает ко мне руку, но мои глаза вновь вспыхивают – и внезапно я окружён своими созданиями.

– Коснёшься меня – и они атакуют. Это единственное предупреждение, которое я тебе даю.

Он злобно ругается и делает два шага назад. Остальные члены команды уже не пытаются украдкой подслушивать – теперь все смотрят на нас. Аарав выглядит бледным, будто прикидывает, придётся ли ему ввязываться в эту стычку вслед за своим нынешним командиром, а Китара лишь качает головой, глядя на нас обоих.

– Шору будет что сказать по этому поводу.

Мои глаза снова вспыхивают, и ещё дюжина теней срывается с места, устремляясь в торговый центр вслед за Азраэлем.

– Да мне плевать на выговор от него. И если это заставляет вас трястись от страха, значит, вы все слишком размягчились. Я не стану прятаться от сложных или грязных операций. Я не остановлюсь, пока каждый мерзавец из Сопротивления не окажется в земле – или не будет съеден заживо моими тенями.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

АТЛАС

– Если мне придётся высидеть ещё одну речь Эммерсона про «традиции Одарённых» и «права на силу по рождению», меня стошнит. Ковёр здесь – катастрофа, так что ничего страшного, но надеюсь, твои туфли не фамильная реликвия или что‑то в этом роде, Басс. Знаю, твоей маме нравится, когда ты в этой фигне. Чёрт возьми, когда эти вечеринки стали такими скучными?

Кайл бросает на меня взгляд, постоянно выпрашивая моего одобрения, и ухмылка, которую я вынужден ему подарить в ответ, доставая телефон из кармана, чтобы подыграть, заставляет его чуть ли не извиваться от гордости на своём месте.

Это чертовски жалко.

Бросив взгляд на телефон, я мгновенно начинаю ненавидеть каждого в этой комнате в тысячу раз сильнее, чем раньше, – чёрт, я и не знал, что такое возможно. Я поворачиваюсь спиной к друзьям, как можно сильнее прикрывая экран.

Фото, которое прислала моя Связанная, – селфи, в нём нет ничего особенно вызывающего или даже постановочного, но достаточно одного взгляда, чтобы у меня подкосились колени. Связанная или нет, она – всё, чего я когда‑либо хотел. Великолепная, идеальная, потрясающая – никакие слова даже близко не описывают её.

Её серебряные волосы теперь отливают фиолетовым, простые локоны падают по обе стороны лица, заставляя кожу сиять, а лазурная глубина её глаз выглядит ещё пронзительнее. Её взгляд мог бы пленить мою душу без участия её Дара, и я бы стоял на коленях, умоляя о большем.

Я хочу знать, какова она на вкус, как движутся её губы напротив моих, какие звуки она издаёт, когда извивается подо мной и умоляет о большем. Такая ли мягкая её кожа, какой кажется? Легко ли она краснеет, или мне придётся постараться? Чёрт, не знаю, чего я хочу больше, но каждой клеточкой тела чувствую: мне это понравится.

Я уже её люблю.

Боже, я отчаянно хочу эту девушку, и никто не должен об этом узнать.

Вытряхнув себя из этих мыслей, я оглядываю столовую и вижу, как мой отец допивает последние капли бурбона в бокале. Затем, не отрывая взгляда от Одарённого, с которым разговаривает, высокомерно протягивает бокал. Без паузы один из официантов бросается к нему, чтобы наполнить его снова, и в моей крови вспыхивает адреналин, пробуждая Узы в груди.

Это тот момент, которого я ждал весь вечер, терпя часы этой ерунды с приклеенной улыбкой, которую даже моя мать не смогла раскусить. Это уже шестая порция отца; хитрый блеск в его глазах становится острее теперь, когда он слишком пьян, чтобы это скрывать, и он начинает перекликаться с другими лидерами Сопротивления, хвастаясь их последними «победами». Он всегда обожал эти отвратительные самовосхваления, свои маленькие торжества, будто есть что‑то, чем можно гордиться в насилии, за которое они несут ответственность. Главное, что пока он занят подпитыванием своего эго, он не будет следить за мной.

Идеальный прикрывающий фон для того, что мне нужно.

Ухмыляясь, я беру бокал у проходящего мимо официанта, наблюдая, как женщина открывает рот, чтобы возразить, но едва не прикусывает язык, осознав, что это я. Кайл тоже это ловит, хихикает себе под нос и хлопает Уокера по плечу. Зарии здесь нет – небольшое облегчение, но только потому, что я сказал маме, что прекращу то небольшое послушание, которое я ей сейчас позволяю, если она заставит меня находиться рядом с ней.

По тому, как работает мамин мозг, мне было очевидно: сначала она попробует самые простые решения и попытается подбросить мне моих бывших подружек в качестве средства против Связанной, независимо от того, насколько мерзкой является такая манипуляция.

И для меня, и для тех девушек, но маме на это наплевать.

Угроза раскрыть моей отцу информацию о моей Группе Связанных остановила её, но лишь настолько, чтобы избавить меня от необходимости проводить вечер с Зарией.

Ужин устраивает моя мать, в списке гостей – все ближайшие друзья моего отца. То, как она дёргает за ниточки своих марионеток, приглашая сюда моих так называемых друзей, буквально швыряя их мне в лицо в попытке вернуть меня к роли идеального сына и наследника Бэссинджер, по меньшей мере оскорбительно. Будто я такой непостоянный, такой слабовольный, что всё, что нужно, чтобы забыть о моей Связанной, – это алкоголь и претенциозные сплетни с этими ничтожествами.

Опрокидываю весь бокал одним глотком, поворачиваюсь, чтобы оставить пустой бокал на шкафу позади нас, и растягиваю слова, обращаясь к Кайлу и Уокеру тихим тоном:

– К чёрту мои туфли и к чёрту вечеринку моей мамы; давайте найдём что‑нибудь стоящее.

Кайл уже на крючке, но, к удивлению, Уокер тоже резко оборачивается ко мне:

– Чёрт возьми, Басс, только не говори мне, что ты хочешь свалить только ради того, чтобы найти себе кого‑то на ночь? С такими темпами ты подхватишь какую‑нибудь заразу.

Каким бы безвольным чудаком ни был Кайл, у Уокера хоть есть стержень. Не могу представить, каково это – быть связанным с кем‑то настолько противоположным мне в том, что действительно имеет значение, и если бы Уокер заслуживал моего сочувствия, оно бы у него было.

Но поскольку он – ребёнок, рождённый в Сопротивлении, без единого слова протеста или вопроса о его существовании, сочувствия он не получает.

Я пожимаю плечами, засовывая руки в карманы и делая шаг в сторону от них обоих с обманчиво небрежной ухмылкой:

– Я сказал «стоящее нашего времени». Я не собираюсь рисковать тем, что родители устроят мне разнос ради этого.

Кайл ухмыляется, таща Уокера за собой, послушно следуя за мной:

– Ты уже перебрал всех лучших, так что, наверное, теперь тебе скучно. Мои соболезнования твоему члену, Бэссинджер.

Чёрт, как же я хочу, чтобы они перестали говорить о моём члене и обо всей… глупой, жалкой, незрелой – список можно продолжать – ерунде, которую я творил последние несколько лет. Из‑за этого намного сложнее притворяться, что я провожу лучший вечер в своей жизни, пока вина и ярость пожирают меня изнутри.

Под звуки музыки и смеха, звенящие в ушах, я ещё раз ухмыляюсь через плечо своим так называемым друзьям, проверяя, следуют ли они за мной, пока пробираюсь через дом, уворачиваясь от пьяных идиотов и официантов, разбросанных повсюду. Я не утруждаю себя следить, кто наблюдает за нашим уходом, – сегодня здесь присутствуют крупные шишки из Сопротивления.

И только когда мы добираемся до лестницы для прислуги, мы оказываемся там, где нам, строго говоря, быть не положено.

Когда я отодвигаю панель и ныряю в тёмное помещение без окон, Кайл наконец понимает мой план и драматично стонет.

Он ведёт себя тихо – он уже бывал здесь достаточно часто, чтобы понимать, в какую беду мы попадём, если нас поймают, – но просто так сдаваться он не собирается, чёрт бы его побрал.

Когда мы спускаемся достаточно низко – теперь точно никто сверху нас не подслушает, – он почти шипит на меня: