Текст книги "Разорванные Узы (ЛП)"

Автор книги: Джей Бри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 26 страниц)

Как, чёрт возьми, я собираюсь это сделать… ну, вот в чём настоящая проблема. Особенно когда она категорически против того, чтобы хоть немного открыться мне. Я смертельно устал быть терпеливым, но, похоже, это единственный вариант, который у меня есть.

Медленно кивая ей, я протягиваю оливковую ветвь, которую, я знаю, она не примет:

– Ты могла бы рассказать мне, знаешь. Это могло бы многое изменить для тебя здесь.

Точно по сигналу, она лишь пожимает плечами в ответ:

– Мы оба знаем, что ничего не изменится. Твой лучший друг уже сказал мне, что нет оправдания, достаточно хорошего для него, чтобы принять. Я в ловушке здесь, и из‑за этого случится что‑то плохое. Я делаю всё, что могу, чтобы это остановить, но… это всё равно, скорее всего, случится.

Правда. Раздражающая и не обязательно факт, но она в это искренне верит.

Я барабаню пальцами по рулю, обдумывая, как с ней поговорить. Сложно найти способ подойти к ней, не спугнув, но теперь я полон решимости:

– Проблема в том, что я знаю: ты в это веришь. Но я также знаю, что, что бы это ни было, ты должна была прийти к нам с этим вместо того, чтобы бежать. Ты должна была нам доверять.

Смех, который она издаёт, звучит мрачно и опустошённо – и это словно нож, вонзающийся в мою грудь:

– О да? Мне было четырнадцать. Ты знал, что оба моих родителя умерли прямо перед тем, как меня протестировали? Ты знал, что я потеряла всё и… это случилось? Я только что узнала, что у меня будут Связанные, и всё должно было наладиться. Я потеряла их, понимаешь? Я потеряла всё.

Кири была прав. Что‑то случилось с ней в той чёртовой больничной палате. Кожа руля скрипит под моими пальцами и вырывает меня из водоворота ярости. Я не могу позволить этому моменту тихой откровенности пройти, не узнав, не задав вопросы, которые я до сих пор не решался ей задать. Эти вопросы могут сломать меня, если её правда не совпадёт с моей.

Момент придаёт мне смелости, наконец, выдавить слова:

– Ты хотела своих Связанных? Тогда, в то время?

Она тяжело сглатывает, слёзы наполняют её глаза, когда она смотрит в окно, избегая моего взгляда:

– Больше всего на свете, вот чего я хотела.

Правда. С трудом справляясь с ошеломляющим облегчением, которое накрывает меня, я продолжаю:

– А сейчас? Ты хочешь своих Связанных сейчас?

Её голова опускается, подбородок прижимается к груди, она тянется к ручке двери, а я нажимаю на автоматическую блокировку, чтобы помешать ей сбежать. На самом деле она не в ловушке – она может просто нажать кнопку разблокировки на своей двери, – но я просто надеюсь замедлить её достаточно, чтобы выманить ответ. Теперь, когда я задал вопрос, я не смогу существовать без ответа:

– Оли, ответь мне. Ты хочешь своих Связанных или нет?

Оглянувшись на меня через плечо, в её глазах всё ещё слёзы, а голос хриплый:

– Нет смысла отвечать. У меня не может быть этих Связанных. Вы все меня ненавидите, и я знаю, что пытаться слишком опасно. Мне лучше одной.

Правда. Не та, которую я хотел бы услышать, но ещё одна подсказка, ещё один момент доверия и дар откровенности, который она мне подарила. Я больше никогда не хочу покидать её сторону. Я не хочу, чтобы этот момент заканчивался, даже когда она практически царапает дверь, пытаясь от меня сбежать. Только теперь я уверен: на самом деле она бежит не от меня… по крайней мере, не без вмешательства кого‑то ещё.

Она выскальзывает из машины, но прежде чем она успевает захлопнуть за собой дверь, я окликаю её:

– Может, это твоя правда, но не моя.

Моя Связанная не оглядывается на меня, но пока я смотрю, как она исчезает, моя уверенность только крепнет. Кто‑то напугал её настолько, что она была вынуждена бежать, но моя Связанная никогда не поворачивалась спиной к своей Группе Связанных. Она хотела нас всех с самого начала. Есть способ это исправить. Я пока не знаю какой, но я знаю: судьба нашей Связи зависит от того, сможем ли мы это выяснить.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

АТЛАС

Пальцы барабанят по рулю – почти невозможно держать свой Дар под контролем. Я слишком сильно люблю эту машину, чтобы рисковать её повредить, хотя заменить её несложно. К тому же у меня нет времени на глупости: попасться подручным отца ещё до того, как я выберусь из города, просто потому, что не смог сдержать свой нрав? Чёрта с два.

Несмотря на твёрдое решение, тревожная энергия, бурлящая под кожей, может в любой момент швырнуть меня в пропасть.

Я не должен чувствовать себя так сейчас. Я наконец‑то еду к своей Связанной, но в голове крутится «слишком много» и «недостаточно». Нетрудно понять, в чём проблема: у меня почти нет контроля над чем‑либо прямо сейчас – ситуация, с которой я слишком хорошо знаком. Поэтому я меняю то, что могу. Я ничего не могу поделать с сиянием уличных фонарей, но могу выключить музыку. Не могу вытянуть ноги, но могу включить кондиционер так, чтобы кожа покрылась инеем.

Могу напомнить себе, что я жив, что сейчас я делаю что‑то правильное, что я не просто подчинился отвратительным планам отца.

Это работает секунд тридцать, пока я не проверяю зеркала и не обнаруживаю, что за мной никого нет – как и в последние тридцать раз, когда я смотрел. Разочарование возвращается с удвоенной силой, вскипает в груди, пока я едва не задыхаюсь от него, а этот дурацкий свет всё ещё красный.

Никакая ярость и ругань этого не изменят – я уже всё перепробовал. Ночное небо над головой чистое, гул моего автомобиля настроен идеально, а те немногие вещи, что для меня что‑то значат, надёжно уложены в багажнике – но ничто из этого не помогает ни на йоту.

Проблема – в этом красном свете, потому что он горит уже как минимум десять минут, хотя я единственный автомобиль на этой проклятой дороге. Мне повезло ускользнуть от родителей, не попавшись на глаза одному из верных псов отца, и если этот красный свет меня погубит… чёрт. Я буду мёртв и не смогу злиться на это, но зато могу злиться прямо сейчас.

Наконец свет меняется на зелёный – и это словно порция дофамина на целый день: кровь буквально поёт в венах.

Вместо того чтобы выехать на шоссе и начать долгое путешествие через всю страну, я сворачиваю к докам, будто делал это тысячу раз, хотя на самом деле всё обстоит совсем иначе.

Стараюсь особо не думать об этом, следуя указаниям, которые запомнил несколько месяцев назад, пока не заезжаю на парковку и не глушу двигатель. Выхожу сразу же, не давая себе шанса передумать, но в тот момент, когда на меня обрушивается жуткая тишина ночи, в животе скапливается тревога.

Страх только усиливается, когда я оглядываюсь по сторонам.

У меня никогда не было клаустрофобии, но я никогда и не ступал на территорию грузового двора. Гигантские металлические контейнеры сложены в шесть ярусов и выстроены длинными рядами, уходящими вдоль береговой линии так далеко, насколько хватает глаз. Всё аккуратно и опрятно, гораздо чище, чем я ожидал, но зловещее ощущение не проходит, а пот выступает на лбу от чувства, будто меня заперли со всех сторон.

Мама раньше предупреждала меня держаться подальше отсюда. В детстве мне дали очень мало правил, которых я до сих пор хотя бы наполовину придерживаюсь, и только два из них я соблюдаю неукоснительно. И это не имеет отношения к семейным обязательствам или какому‑либо уважению, которое я мог бы испытывать к этой женщине: я делаю это, чтобы защитить свою Связанную.

Я никогда не буду разговаривать с тётей Афиной без присутствия Нулля.

И я никогда не думал, что окажусь здесь – там, где можно купить использование любого Дара в стране, – но только если у тебя хватит денег. Все эти Одарённые – редкость: они родились в семьях Низшего Уровня, но обладают способностями гораздо сильнее, чем должны были дать их родословные. По крайней мере, так проповедуют Одарённые Высшего Уровня.

Я встречал немало Одарённых Высшего Уровня, которые с таким же успехом могли бы быть и вовсе без Дара.

Но знание этого мне ничуть не помогает. Как бы сильно я ни ненавидел своего отца, именно он – моя реальная защита здесь, а жизнь моей Связанной значит для меня больше, чем мой собственный комфорт или гордость. Так что пока я не пересеку границу штата, я всё ещё Бэссинджер.

Заставляю себя не думать об этом.

Погружение в бездну самоненависти из‑за проклятой семьи, в которой я родился, может легко убить меня здесь. Или, что ещё хуже, может поставить под угрозу безопасность моей Связанной. Я знаю, какого рода Одарённые сюда приходят, и знаю, что они сделают с ней, если когда‑нибудь узнают, на что она на самом деле способна… или об Узах, живущих внутри неё.

Рыхлый гравий хрустит под кроссовками, и невозможно подойти к офисному зданию, чтобы находящиеся там Одарённые не узнали о моём прибытии. Уверен, где‑то тут есть Нейро, который тоже следит за ситуацией, но в любом случае дверь уже открыта, когда я заворачиваю за угол, и пара светящихся глаз смотрит на меня со стороны какого‑то старого, бездомного вида мужчины.

– Ты говорил, что придёшь, но я всё равно думал, что ты струсишь. Я из‑за тебя проиграл деньги.

За его спиной раздаётся насмешливый гогот, но его это не беспокоит. Очевидно, всё это за мой счёт, и когда я наконец останавливаюсь перед ним, мужчина медленно осматривает меня с головы до ног с ухмылкой.

– Сумасшествие думать, что такой пацан, как ты, может выжать штангу весом с автобус. Хотя, наверное, размер не имеет значения для Бэссинджер, да?

Я провёл всю жизнь, играя в подобные игры, в эти перетягивания каната за доминирование, от которых Одарённые, похоже, никак не могут насытиться, но сегодня вечером я чертовски сыт этим всем. Я просто хочу покинуть это место и никогда не оглядываться назад.

Я готов стать кем‑то другим – рядом со своей Связанной – и наплевать на всех остальных.

Не утруждая себя ответом на его болтовню, я залезаю в карман и достаю конверт, набитый стодолларовыми купюрами. Его глаза загораются при виде этого, он практически вырывает конверт из моих рук, а у меня сжимается желудок от почти маниакального блеска в его взгляде. Я игнорирую это и напоминаю себе, что всё это ради моей Связанной.

Когда он открывает конверт с тихим присвистом, он буквально подпрыгивает на месте, как какой‑то восторженный дошкольник, а шумная толпа позади него затихает, словно присутствие денег усмирило их. Раздаётся шорох, и в дверном проёме появляется ещё один мужчина. На вид ему около сорока, он ниже меня ростом, но не меньше шести футов, а на его джинсах, которые, вероятно, старше меня, видны пятна масла. В нём нет ничего угрожающего, но в глазах есть блеск, свойственный хищникам, когда они оценивают свою добычу. Я бы без колебаний поставил вдвое больше суммы в конверте на то, что он – Шифтер. Пока он сверлит меня взглядом с выражением лица, тупым как камень, я только убеждаюсь в своей правоте.

Я никогда не встречал Шифтера, который не был бы безмозглым идиотом.

Он усмехается, заметив мой взгляд:

– Поверить не могу, что этот голубокровный ублюдок позволил своему отпрыску спуститься сюда поиграть с нами, плебеями… Или он не знает? Ох, какой же ты непослушный мальчик, Бэссинджер, – искать Максима без ведома своего папочки.

Да, он абсолютный болван.

В комнате раздаётся смешок в ответ. Я приподнимаю брови, глядя на Шифтера, пока он ухмыляется собственной шутке, будто гений. Может, он не понимает, что подразумевает, или, может, его жизнь настолько плоха, что он не может позволить себе гордость.

Когда он забирает конверт у первого мужчины, становится ясно: у его морали уже есть цена.

Мой взгляд опускается – я наблюдаю, как он начинает пересчитывать деньги прямо передо мной. Ни один Одарённый Высшего Уровня не стал бы так открыто копаться во взятке, независимо от обстоятельств, и это ещё одно напоминание о том, где я нахожусь и что делаю.

Когда я не отвечаю на его идиотские попытки меня поддеть, ухмылка этого подонка становится ещё шире:

– Так вот в какие неприятности нынче ввязываются отпрыски Высшего Уровня? Чёрт, в наше время мы устраивали настоящие беспорядки, но, похоже, это ничто по сравнению с тем дерьмом, на которое способны вы, Высшие.

Нетрудно смотреть на этого типа свысока, но дело вовсе не в одержимости сообщества Одарённых системой Уровней и семейными именами. Дело в садистском блеске в его глазах – его невозможно не заметить. Он мне знаком, и это сжигает дискомфорт в животе, пока я не забываю, что вообще его испытывал.

С высокомерием, которое только Бэссинджер может нести так, будто это Дар, я отвечаю ему тоном, который можно описать лишь как «слишком богатый, чтобы волноваться»:

– Я сейчас же увижусь с Максимом.

Ни вопроса, ни колкости, ни просьбы, дающей им хоть каплю власти, – только то, чего я хочу.

Это действует как удар: маниакальные глаза загораются ярче, волна недоверия прокатывается среди остальных Одарённых – судя по вздохам и недовольному бормотанию. Затем раздаётся звук открывающейся двери, и всё замирает. Жутко до чёртиков: внезапно наступает полная тишина, словно весь грузовой двор перестаёт дышать, перестаёт существовать из‑за того, кто, чёрт возьми, только что вошёл в этот крошечный офис.

Должно быть, это Максим – Нейро, которому я только что заплатил королевский выкуп.

После мгновения этого леденящего ужаса – ровно столько, чтобы я понял: он делает это нарочно и получает от этого удовольствие, как больной ублюдок, – новоприбывший говорит:

– Отойди, Иван. Он заплатил свою цену, и тебе следовало знать, что не стоит играть с таким голубокровным. Возраст не сравнится с наследием и правом рождения, не так ли, Бэссинджер?

Моё тело каменеет, а инстинкты вопят, чтобы я бежал.

Я ещё даже не видел этого человека, но уже знаю: это не тот Одарённый, с которым я хочу иметь дело. Даже мои Узы гудят в груди, будто проснулась, а обычно Узы так себя не ведут. Дело не в том, что он говорит, и даже не в презрении, сочащемся из его тона, а в нити силы, которая буквально вибрирует в каждом слове.

Возможно, я унаследовал Дар своего отца, но в основном меня воспитывала мать‑Нейро, и я слышал этот особый звук миллион раз в жизни. Я точно знаю, что он означает. Если слухи о том, на что способен Максим, правдивы – а я уже знаю, что это так, – то он уже в сознании стоящих вокруг Одарённых, и велика вероятность, что он уже прощупывает мои собственные защиты. Мама назвала бы его неотесанным прямо в лицо, но я никогда не встречал Нейро, который не проверял бы окружающих Одарённых сразу, чтобы выяснить, какие секреты можно раскрыть, и мама не была исключением – просто она достаточно сильна, чтобы оставаться почти незамеченной.

Именно так мои собственные барьеры стали такими крепкими.

Не обращая внимания на полный хаос, творящийся у меня в голове, Иван бросает на меня последний раздражённый взгляд, прежде чем отступить в сторону, дёргая головой в сторону бездомного вида мужчины, чтобы и тот сдвинулся с места. То, как они мгновенно смирились, запуганные одним лишь появлением этого Одарённого, в любой другой день заставило бы меня рассмеяться им в лицо.

Но не сегодня.

Не тогда, когда на кону мой побег к моей Связанной, потому что если это не сработает, я не смогу пойти к ней, не рискуя привести к ней отца и Сайласа Дэвиса, а я никогда этого не допущу.

Максим выходит из офиса, но не сразу обращает на меня внимание и даже не смотрит на меня. Вместо этого он жестом велит остальным оставить нас, плотно закрывая за ними дверь, пока мы не остаёмся вдвоём. Когда он наконец поднимает на меня взгляд, это не осторожный осмотр, как у остальных. Он просто смотрит на меня и ждёт.

Я не могу не пялиться на него в ответ, как идиот.

На целый фут ниже меня, он худее, чем я, в его фигуре совсем нет мышц, и всё же ни у кого не возникнет мысли, что ему не хватает присутствия. Словно его Дар стоит в комнате вместе с нами, несмотря на то, что его глаза едва светятся. Моя мама тоже овладела этим навыком, выработав порог чувствительности, чтобы её глаза больше не светились, когда она использует низкий уровень силы. Она может заставить умы вокруг себя верить, что её манипуляции – это правда, и без явного признака действия её Дара никто ничего не подозревает.

Интересно, она научилась этому у него или он у неё? Максим одного возраста с моей мамой, они вместе учились в Баселле, и впервые я услышал его имя от неё.

Она бы упала замертво на месте, если бы узнала, что я стою здесь с ним.

– Полагаю, ты горишь желанием покончить с этим и отправиться в путь, но я должен предупредить тебя… то, о чём ты просишь, нельзя воспринимать легкомысленно. Мой Дар может показаться таким же, как у любого другого Нейро, может, чуть сильнее, но это далеко не так.

Я качаю головой:

– Я никогда так не думал. Я искал именно тебя, я знаю, о чём прошу, так что избавь меня от предупреждений. Они мне не нужны.

Его брови слегка сдвигаются, челюсть напрягается:

– Обычно мне всё равно, но ты слишком похож на свою мать, я ничего не могу с собой поделать.

Этот человек, должно быть, слеп – я совсем не похож на маму.

Даже не произнеся ни слова, мой ответ, должно быть, написан у меня на лице, потому что он качает головой:

– В тебе всё от Эрин; не будь настолько поверхностным, чтобы думать, будто лицо Алана полностью вытеснило её. Послушай меня, мальчик, и подумай получше. То, что я делаю, – это не внедрение чего‑то в чей‑то разум, как это делает Эрин. Представь это как извлечение из разума, рану, которую прижигают, пока не останется только шрам. Там, где Эрин создаёт, я разрушаю. Её Дар плетёт, а я вырезаю дыры в этом гобелене, не заботясь о рисунке.

Он замолкает на секунду и смотрит на меня уже по‑настоящему, прежде чем продолжить, и тон его становится смиренным, словно у него закончились причины уговаривать меня отказаться:

– Когда это будет сделано, пути назад не будет, Бэссинджер. Ты это понимаешь, верно? Если у тебя закончатся деньги или связи в твоём маленьком приключении… тем хуже.

Я смотрю на него, не дрогнув и будучи уверенным. В конце концов, его губы сжимаются, и он твёрдо кивает. Затем его глаза начинают ярко светиться, сила его Дара подобна физической волне, которая вырывается из него и ударяет в меня, как стена.

Он даже не направляет её на меня или кого‑либо поблизости, и всё же я чувствую силу настолько интенсивно, что она потрясает меня до глубины души.

Я почти теряю сознание, но всё заканчивается меньше чем за минуту.

Во мне ничего не изменилось, но моя рука непроизвольно поднимается и прижимается к виску, словно это мой мозг был перемешан, а не три десятка других. Глаза Максима снова приобретают спокойный карий цвет, с которого они начинали, и, кроме того, что морщины на его лице кажутся глубже, а тёмные круги под глазами – темнее, в нём тоже нет особых изменений. Ничего, что говорило бы о том, что он только что совершил преступление, которое любой член нашего сообщества, независимо от того, на какой стороне линии Сопротивления он стоит, классифицировал бы как акт террора.

Это явно не первый раз, когда он это делает.

Он достаёт из кармана пачку сигарет и зажигает одну, его рука не дрожит:

– Было бы намного проще для нас обоих, если бы ты немного опустил свои барьеры. Я бы вдвое снизил цену, не то чтобы тебе это было нужно, я уверен. Если хочешь, чтобы работа была сделана как следует, ты всё ещё можешь это сделать, и я позабочусь о том, чтобы весь город забыл, что ты когда‑либо существовал.

Его глаза снова начинают светиться, но на этот раз постепенно, так что я едва замечаю начало. Прежде чем я осознаю, что происходит, они снова ярко сияют – неестественный белый цвет, невозможно точно сказать, на чём он сосредоточен, но я каким‑то образом точно знаю, что у него всё моё внимание, каждый пронзительный дюйм его.

Медленная, уговаривающая ухмылка растягивается на его губах, голос странно успокаивает мои абсолютно измотанные нервы:

– Ты уже знаешь мою репутацию, Бэссинджер, – я лучший из лучших. Ты можешь мне в этом доверять.

Мои Узы отшатываются в груди, дёргает за конечности – почти невозможно это игнорировать, она словно пытается увеличить дистанцию между нами. Ясность обрушивается на меня, как ведро ледяной воды на голову: он всё ещё пытается пробиться сквозь мои защиты, только теперь пытается склонить меня на свою сторону, вкладывая в это столько силы, что мои Узы реагируют на воздействие.

Это пугает меня ещё сильнее, потому что Узы так не реагируют.

Узы, обладающие собственным самосознанием и внутренними побуждениями, отделёнными от самих Одарённых, – не просто редкость, это неслыханно. Файлы, которые Сайлас Дэвис хранил о моей Связанной, были не просто записями о мерзких экспериментах, которым он её подвергал, а попытками выяснить, как вообще получилось, что у неё такие Узы. Эволюция, аномалия или что‑то совершенно иное?

Холод пробегает по спине, пока кровь не стынет в жилах: у одних Уз есть такие свойства, и если он проникнут в мой разум, он узнает всё об Олеандр Фэллоуз и о живущих в ней пустоглазых Уз, способной убить сотни людей в мгновение ока, не истощаясь при этом.

Ухмылка, которую я надеваю на лицо, могла бы соперничать с отцовской, и на этот раз мысль об этом меня не тошнит.

– Ты получил свои деньги. Забудь, что когда‑либо видел меня здесь, иначе с тобой разберутся – так же, как с остальными прихвостнями, выходящими за рамки дозволенного.

Его губы кривятся – ненависть к моему отцу выплёскивается во всей силе, – но его ответ едва не разрывает мой мозг:

– Ты мог бы быть моим, знаешь? Твоя мать когда‑то любила меня – больше, чем когда‑либо любила того мерзавца, которого ты называешь отцом. Он украл вас обоих у меня. Я бы отдал жизнь, чтобы сломать этого подонка раз и навсегда. Дай мне то, что мне нужно, и тебе больше никогда не придётся его видеть – я об этом позабочусь.

Может, он и украл мою маму, но нет никаких сомнений в том, кто мой отец, какие бы иллюзии ни питал Максим. Что бы он ни говорил и ни думал, я практически двойник своего отца. Мама считает, что моя одержимость татуировками – просто способ досадить ей и образу идеальной семьи Высшего Уровня, но в тот момент, когда я понял, что могу отдалиться от образа этого человека, я не смог удержаться.

Я бы покрыл татуировками всё лицо, если бы нашёл что‑то, что мне достаточно понравится… и когда буду уверен, что моя Связанная не будет против. Так же, как я буду жаждать её, независимо от того, как она решит себя преподнести, я отчаянно жажду её одобрения. В какой‑то альтернативной вселенной, возможно, я стыдился бы этой неукротимой отчаянности, но она – моя Связанная, и я отказываюсь быть хоть сколько‑нибудь похожим на Алана Бэссинджера.

Для меня нет ничего важнее Оли.

Вместо того чтобы оглянуться на него или поддаться его жалкой истории, я иду обратно к машине, не показывая, что вообще услышал его слова. Даже когда он снова окликает меня – голос злее, а нить силы настойчивее, – я игнорирую всё это. Он ничего не может мне сделать, у него нет способа одолеть меня: мои барьеры только что доказали, что они прочнее его способностей, как бы я ни был потрясён.

Ему остаётся лишь смотреть, как я ухожу.

Я жду, пока не вернусь на дорогу, прежде чем достать телефон. Голос мамы звучит пронзительно, как только соединение устанавливается:

– Что ты наделал? Глупый, глупый мальчик… зачем ты вообще пошёл к Максиму?! Ты…

Я усмехаюсь, растягивая слова – тон, который, я знаю, она ненавидит:

– Он сказал, что никто не запомнит обо мне достаточно, чтобы сильно интересоваться моим местонахождением, – и всё же вот ты, звонишь мне, чтобы отругать. Может, я развернусь и потребую возврата денег.

Я не упоминаю, что он сказал мне: мама запомнит достаточно, чтобы знать, что произошло. Всех остальных было бы легко отсечь – семейные связи, значимость меня, будущее и планы, которые они все строили для наследника Бэссинджер, – но не мою маму. Её способности Нейро и одержимость мной победят в девяти случаях из десяти, и это было самой сложной частью убеждения Максима выполнить работу. Но в конце концов я нашёл способ обойти это.

Важная часть – не стереть Оли из её памяти, и, слава богу, это невозможно из‑за того, сколько людей вовлечено в проект IW. Однако Максим мог стереть достаточно деталей о моей Связанной, чтобы замедлить маму и выиграть мне время добраться до Дрейвена. Даже с её Даром она не сможет проникнуть на вражескую территорию, не дав отцу или Дэвису узнать об этом.

Мне просто нужно успеть туда, прежде чем она соберёт всё воедино.

– Что с тобой не так, Атлас? Быть таким безрассудным из‑за какой‑то… какой‑то девушки? Связанная или нет, это всего лишь девушка! Как она может стоить всего этого…

Я ухмыляюсь её очевидной фрустрации из‑за того, что не помнит имени моей Связанной, и перебиваю:

– Если бы Алан Бэссинджер был моей Центральной Связанной, я бы тоже ни черта не рискнул. Так что я понимаю, откуда твоё замешательство.

Она издаёт сдавленный звук ужаса – или, может, ярости, – но я почти смеюсь, услышав это. Она всегда пытается притвориться, что слишком утончённа и изысканна для вульгарного поведения, носит имя Бэссинджер так, будто родилась с ним. Ощущать её столь открытую реакцию – словно победа.

После паузы она пробует снова, на этот раз ровным тоном, явно пытаясь меня урезонить:

– Всё это гораздо опаснее, чем ты можешь себе представить…

Закатив глаза, я перебиваю:

– Потому что она – Душерез? Или это её Узы так тебя тревожат?

Абсолютная тишина в ответ одновременно и красноречива, и чертовски жалка.

Когда я столкнулся с ней после того, как наткнулся на цифровые записи пыток моей Связанной Дэвисом, я никогда не говорил маме точно, что узнал. Я не сказал ей, что уже прошла неделя, и за это время я прочитал каждый файл, относящийся к «Бесконечному Оружию». Я также не сказал, что сделал множество копий и сохранил их в десятке разных мест, так что её попытки скрыть данные оказались слишком запоздалыми.

Даже в самом бешенстве я никогда не проговорился, что нашёл и посмотрел не одно видео, а сотни часов записей, где эту прекрасную, идеальную девочку‑подростка резали на части.

Когда становится ясно, что она лихорадочно ищет новый подход ко мне, я фыркаю:

– Даже не пытайся со мной со своим враньём. Я уже знаю всё, что нужно знать о моей Связанной. Ну, всё, что знаешь ты, по крайней мере – всё, что Дэвис и тот, с которым ты Связана, выпытали из неё. Как ты думаешь, чем я занимался последние два года, мама? Ты правда думала, что я просто сижу в своей комнате, дуюсь и ною из‑за вас всех, как какой‑то капризный ребёнок? Уверена, ты говорила себе это каждую ночь перед сном – что ты не злодей в этой истории, а это просто какой‑то подростковый бунт, который я продолжаю, как бы ты ни пыталась меня из него вытащить… но ты ошибаешься. Ты – монстр, и я не собираюсь когда‑нибудь встать в строй.

Пауза, только слышно её прерывистое дыхание.

– То, что живёт внутри неё… это убьёт вас обоих, Атлас. Если бы ты просто остался здесь со мной, если бы послушал меня и хоть раз сделал, как тебе говорят, я бы со всем разобралась. Я была так близка к тому, чтобы выяснить, как стереть её из твоей памяти…

Мой желудок сжимается, желчь подступает к горлу, и я практически рычу, перебивая её:

– Ты больше никогда меня не увидишь. Я сделал себя забываемым, призраком воспоминания. Так что вместо того, чтобы цепляться за то, что у тебя осталось, считай меня мёртвым. Не ищи меня – ни меня, ни нас. Ты уже мертва для меня, мама. Но если всё‑таки начнёшь искать, я доведу дело до конца как следует.

***

Поездка с Восточного побережья на Западное – пункт из списка желаний для многих, но для меня это сущий ад. Навигатор в моей машине говорит, что с учётом необходимых остановок дорога займёт неделю. Я проделываю её за пять с половиной дней. Я бы справился за три, если бы на второй день не остановился, чтобы избавиться от старого телефона и купить новый.

Даже после того, как я заблокировал её, мама лишь удвоила усилия, чтобы меня остановить. Понятия не имею, до какой низости она могла опуститься, пытаясь выяснить, куда я направляюсь, но даже найдя достаточно мощного Технокинетика, способного отыскать мой новый номер и отследить меня здесь, она не успела найти меня вовремя, чтобы помешать мне добраться до Дрейвена.

Ничто не остановит меня от встречи с моей Связанной, и теперь, когда я здесь, я никогда не позволю нам снова разлучиться.

Теперь мне просто нужно, знаете ли, встретиться с ней.

Я собирался пойти прямо к ней в тот момент, как приеду в Дрейвен. Чёрт, я мечтал выбить дверь в одну из аудиторий, где она слушает лекции, и вытащить её из этого кошмара. Но то ли это нервы на меня так действуют, то ли ещё что – сначала я направляюсь в свою новую квартиру.

Она ужасна.

Во‑первых, она крошечная – даже по меркам, далёким от стандартов Бэссинджер, – и всё в ней такое же маленькое. На диване невозможно вытянуться, в холодильнике едва помещается еды на один день, а чтобы пройти в дверные проёмы, приходится пригибаться. Кровать размера «королевский калифорнийский» – единственное, что подходит мне по размеру, – имеет самый неудобный матрас из всех, на которых я когда‑либо спал.

Серьёзно, даже в общежитиях Баселла кровати лучше.

Не хочу думать о том, откуда я точно это знаю.

Проблема в том, что это также единственная меблированная квартира в пешей доступности от колледжа и общежития моей Связанной – так что пока придётся обойтись этим. Если бы у меня было больше времени, я бы выкинул эту мебель и начал с нуля, но я не готов провести здесь ни единого дня, не попытавшись найти мою Связанную. Чёрт, я планирую проводить с ней каждую свободную минуту, держаться рядом, если она позволит. Так что, если повезёт, мне вообще не придётся спать в этой кровати – но на всякий случай я закажу новый матрас с доставкой.

Меньше чем за двадцать минут я осматриваю квартиру, решаю, что ненавижу её, понимаю, что ничего не могу с этим поделать, разгружаю машину и снова отправляюсь на поиски моей Связанной. Я почти дрожу от предвкушения, когда заезжаю на парковку. Здание старое, но солидное, в хорошем состоянии – впрочем, здесь это норма. Фонд семьи Дрейвен владеет всем городом.

Каждым зданием. Большинством предприятий тоже, а те немногие, что остаются независимыми, всё равно арендуют помещения у Фонда. Влияние этой семьи на сообщество Западного побережья настолько велико, что мой отец может только мечтать о таком контроле.

Позиция Норта Дрейвена в совете – иллюзия: он держит власть в своих руках.

Это делает отношение моей Связанной к нему ещё более приятным: знать, что её не впечатляет эта благожелательная маска, которую он на себя надевает. Насколько я понимаю, между Дрейвеном и Сайласом Дэвисом не так уж много различий – только Дрейвен доволен той частью сообщества, которой правит, а Дэвис – нет. Он хочет большего, всего сразу, хочет стать вершиной величия Одарённых, которого никто не сможет коснуться, и хочет полностью истребить неодарённых.