Текст книги "Разорванные Узы (ЛП)"

Автор книги: Джей Бри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)

Кофе сворачивается, не успев дойти до желудка, всё тело восстаёт против этой возможности. Последняя подобная попытка, разумеется, была во время бунтов в семидесятых, и число жертв оказалось катастрофическим. Нет ни одного Одарённого, кто не оплакивал бы потерю близких, а те, кто сражался и выжил, до сих пор носят шрамы. Трещина, впервые расколовшая наше сообщество надвое – на Одарённых и Сопротивление.

После тех ужасов выжившие элитарные подонки забились под камни и за запертые двери своих закрытых поселений, пока не прошло достаточно времени, чтобы перекраситься. Вместо того чтобы признать свои гнусные действия и варварские мотивы, они вдруг начали называть себя «сочувствующими». Это слово было выбрано с точностью мастера‑манипулятора – намеренное искажение правды, чтобы смягчить реальность их преступлений.

Они нарисовали новый образ перед сообществом, где выросло новое поколение Одарённых без непосредственного опыта, на который можно опереться. Их терминология была разработана, чтобы оправдать свои злодеяния. Их кампания велась тихо – шёпоты среди Одарённых и тщательно продуманный план по смене нарратива. Если сегодня поговорить с сотнями Одарённых по всей стране, многие из них занимают нейтральную позицию по поводу тех бунтов. Словно одно это слово – «сочувствующие» – стёрло совершённое зло, словно Сопротивление никогда не было угнетающей силой, а вместо этого – борцами за правое дело. Словно конфликт – это просто разница во мнениях, а не банда могущественных, кровожадных тиранов, охотящихся на самых слабых и уязвимых в нашем сообществе ради бесконечной жажды власти.

Жестокие и маниакальные Одарённые, ответственные за худшие военные преступления, какие знал наш народ, получили новые роли в сознании слабейших Одарённых, их имена теперь достойны уважения и учтивости.

Нокс, всё ещё наблюдающий за мной оценивающим взглядом, коротко кивает, видя, как меня захлестывает волна ярости:

– Не стану врать и говорить, что рад приостановке охоты на Усилителя, но это не попытка обойти Норта и совет. Если мои подозрения верны и у Дэвиса есть план по развёртыванию Одарённых, способных массово убивать других Одарённых, мы должны об этом знать.

Я даже не представляю, как мы могли бы противостоять чему‑то подобному. Сейчас мы не смогли бы. Быть командиром тактической группы значит никогда не сдаваться, никогда не идти в бой без намерения выжить, независимо от обстоятельств, но мне не нужен Дар Истины, чтобы понять: мы в полной заднице, если Дэвис собирается обрушить на нас нечто подобное.

Достав телефон из кармана, я киваю Ноксу:

– Я позвоню Блэку и отправлю замену, чтобы освободить его пост. Мы отправимся, как только он вернётся сюда, так что иди переодевайся. То, что в районе нет признаков Сопротивления, не значит, что мы должны терять бдительность. Полная экипировка, на всякий случай.

Он воспринимает это спокойно, без споров и возражений, и направляется в раздевалку. Это день и ночь по сравнению с тем человеком, с которым я имел дело всего несколько дней назад – рычащим, разъярённым Одарённым, злобно мелочным по отношению к моей Связанной. Всё, что потребовалось, – явная угроза полномасштабной войны, чтобы он снова собрался с мыслями.

Норт был прав, заставив его работать над этим, чтобы отвлечь от ситуации с нашей Связанной. И, надеюсь, он раскрыл этот кошмар до того, как тот расколет наше сообщество ещё сильнее.

Блэк материализуется в рекордное время, подгоняемый срочностью моих приказов, и я едва успеваю ввести его в курс дела, прежде чем Нокс выходит из раздевалки, увешанный оружием и защитными слоями брони.

Киеран тоже пропускает обычные словесные перепалки, которыми они с Ноксом обычно обмениваются, лишь коротко кивает ему и спрашивает:

– Как ты нашёл эти данные? Если это не про Усилителя, где ещё ты копался?

Губы Нокса сжимаются:

– Они были спрятаны на виду, среди данных об Усилителе. Тот ящик, который мне удалось разграбить, очевидно, содержал записи о самых могущественных Одарённых в их распоряжении. Мне следовало забрать всю эту чёртову штуку.

Пепел, едкий привкус на корне языка, настолько резкий, что мне приходится резко развернуться, чтобы Блэк не заметил моей слабости. Пока он слишком занят, разглядывая Нокса, явно готовясь к язвительным подколкам насчёт своего участия в этой незаконной миссии, а я обхожу стол, чтобы поторопить всех.

Нокс не смотрит на меня, но делает это так, как умеет только он, – давая понять, что всё его внимание сосредоточено на мне. И это отлично, потому что и моё внимание полностью приковано к нему: какого чёрта он врёт Киерану насчёт информации? И если он получил её не из данных об Усилителе, то где, чёрт возьми, он её раздобыл?

Не замечая напряжения, нарастающего между нами, Блэк бросает взгляд на координаты, которые протягивает ему Нокс, а затем протягивает руку, чтобы мы оба за неё взялись. Он один из сильнейших Транспортеров, что у нас есть, но его выделяет не только дальность и выносливость. Он годами изучал всё, что только можно, о картах, соответствующих координатах и странах мира, пока не стал ходячей энциклопедией точного перемещения. Ему достаточно ряда цифр, чтобы доставить нас туда, куда нужно.

В тот момент, когда наши ноги касаются земли, я быстро сглатываю, борясь с резким приступом тошноты, подступившим к горлу. Привыкнуть к транспортировке – значит научиться не выворачивать кишки наизнанку, но полностью контролировать эту реакцию всё равно не получается. Я ненавижу это, но другого выхода нет.

Я всё ещё пытаюсь унять тошноту, едва осознавая, что Нокс отошёл от нас, когда он практически рычит на Блэка:

– Возвращайся и приведи Норта. Сейчас же.

Моя голова резко поднимается, желудок всё ещё бунтует, но дискомфорт тут же отходит на второй план, как только я вижу, в каком потрясённом состоянии находится Нокс. Мгновенно я задействую свой Дар – не против него, а по отношению к окружению, на случай, если мы под атакой, а я каким‑то образом этого не заметил.

Ничего.

Пустое поле где‑то посреди Небраски. Я достигаю пределов своей силы, не обнаруживая никаких признаков человеческой жизни. Если не считать нескольких белок и небольшого стада коров, вокруг – только трава. Простор плоской пустоты простирается перед нами, нарушаемый лишь большим заросшим рвом в нескольких футах от нас.

Трава растёт по идеально ровным краям – единственный реальный признак того, что его вырыли намеренно, – и я не вижу никаких признаков опасности. Но одного взгляда на Нокса достаточно, чтобы понять: здесь скрыто куда больше. Его рука, опущенная вдоль тела, слегка дрожит, пока он смотрит вниз, в яму.

По спине пробегает дрожь.

Нокс не теряет самообладания – если только дело не касается нашей Связанной.

Блэк поворачивается ко мне с хмурым взглядом, но я лишь киваю в ответ. С момента, как Нокс подошёл к моему столу, он был сдержан и обстоятелен – никаких игр и провокаций. Если он нашёл что‑то настолько срочное, что нужно привлечь Норта, значит, так и должно быть.

Я возьму вину на себя, если это окажется ошибкой.

Блэк исчезает из виду, а я делаю глубокий вдох, чтобы собраться, прежде чем подойти к Ноксу.

Тот же вдох застревает в груди, прежде чем медленно покинуть лёгкие.

Природа пыталась вернуть себе это место, стереть ужасы того, что здесь произошло, но свидетельства всё ещё проступают сквозь траву и сорняки. Их можно было бы принять за камни. Если у вас нет опыта с насилием и вы пройдёте мимо быстро, я уверен, вы убедите себя, что это просто яма с обломками. Кошмары придут позже, когда мозг обработает мелькающие образы и попытается их упорядочить. У меня нет роскоши неведения, поэтому чем дольше я смотрю, тем больше вижу – и тем страшнее становится.

Яма костей.

Сложенные в кучи, очевидно, ещё когда на них была плоть, а судя по тому, как кости разбросаны, я бы предположил, что когда‑то они лежали аккуратными рядами трупов. Хотя кости куда менее отвратительны, чем свежие или разлагающиеся тела, чем дольше я смотрю на эти груды белого, тем ужаснее это становится. Я не эксперт по археологическим раскопкам, но здесь есть очевидные маркеры, позволяющие оценить общее число тел, на которые я смотрю.

Здесь сотни черепов.

Я ожидал увидеть тела – с реакцией Нокса я боялся неизбежности того, что это дети. За то короткое время, что у меня было на размышления, в голове промелькнула череда кошмаров, которые я видел, работая против Сопротивления, и я приготовился к худшему, но это нечто совершенно иное.

– Они все умерли в одно и то же время, – говорит Нокс.

Я не могу оторвать глаз от поля зазубренных белых останков, когда отвечаю:

– Как ты можешь быть уверен? Может, я чего‑то не замечаю? Мы бы знали, если бы столько Одарённых исчезло одновременно.

Его глаза вспыхивают чёрным, но кошмарное создание, которое появляется из‑за его уха, послушно садится у его ног, словно даже оно не хочет прикасаться к чему‑либо в этой яме. Я видел, как эти твари прорубались сквозь людей – своих и тех, кого им подбрасывало Сопротивление, – и они никогда не колебались раньше.

А сейчас оно сидит неподвижно, как сама смерть.

– Гейб, – произносит Нокс.

Я хмуро смотрю на кости, сбитый с толку внезапной сменой темы:

– Что?

Нокс продолжает тем же пустым голосом:

– Это числа, которые дал ему его кузен, привели меня сюда. Я понял, что это координаты, даты и время. Понятия не имею, как парень их раздобыл, нам нужно немедленно его допросить, но они соответствуют атакам Усилителя… все, кроме одной.

Он приседает у края, ближе рассматривая одну из высоких куч, наклоняет голову, словно видит что‑то, чего я явно не замечаю:

– Я доверяю Блэку, но не настолько, чтобы рисковать Гейбом. Это нечто большее, чем всё, что мы видели до сих пор. Это… то, что Сопротивление планирует для всех нас.

Я не понимаю, откуда у него такая уверенность, несмотря на мою собственную реакцию, но он отказывается говорить что‑либо ещё. Я обхожу периметр рва, находя среди белых куч карманы, которые только увеличивают число погибших. Очень быстро становится ясно, что пытаться подсчитать кости бессмысленно: они сложены в кучи, природа возвращает их себе, скрывая, насколько глубоки эти нагромождения.

Проходит час, прежде чем Блэк возвращается. Вместе с ним появляется Норт – всё ещё в костюме, но поверх надет тактический жилет и, шлем приминает его идеально уложенные волосы члена Совета. На лице у него кислое выражение, словно в воздухе стоит запах, который он не может игнорировать. Он кивает моему заместителю в знак благодарности, а затем направляется к нам.

Я встречаю его посередине.

Он бросает на меня взгляд, который я слишком хорошо знаю, и я протягиваюсь к нему с помощью своего Дара – только чтобы обнаружить, что его слова уже нетерпеливо ждут меня там:

«Мы договорились приостановить все разведывательные миссии».

Блэк – единственный здесь, помимо нашей Группы Связанных, кто нас слышит, и это не несёт угрозы никому из нас, так что я отвечаю вслух:

– Нокс нашёл кое‑что ещё, спрятанное среди данных об Одарённых, и я согласился, что это стоит изучить. Это не ставит под угрозу никакие соображения безопасности, из‑за которых были приостановлены миссии Тактических групп.

Губы Нокса впервые за сегодняшний день кривятся, и он резко бросает брату:

– Это не имеет никакого отношения к твоей драгоценной маленькой Связанной. Весь мир не вращается вокруг неё – только твой. Жалкое зрелище.

Он направляется обратно к заросшему рву. Норт наблюдает за ним минуту, затем бросает на меня взгляд. Я пытался не провоцировать его.

Я отвечаю ему тем же:

– А я – нет. Либо измени свой подход с ним, либо разберись с последствиями того, что вместо тебя это сделаю я, потому что я устал ходить на цыпочках только ради того, чтобы моя Связанная не несла на себе всю тяжесть его травмы. Чёрт. Просто… подойди и посмотри на это, Норт, пока всё не полетело к чертям.

Не дожидаясь ответа, я следую за Ноксом к рву, чтобы рассмотреть фрагменты костей, торчащие из земли. Я не такой учёный, как Дрейвены, но за годы в Пустошах я видел достаточно мёртвых тел, чтобы понять: перед нами массовое захоронение, подобного которому мы ещё не встречали. Один Бог знает, насколько оно глубоко, сколько там слоёв, насколько широко оно простирается.

У меня сжимается грудь.

Норт подходит к нам, оставив Блэка на вершине холма следить за округой. Мой Дар не обнаруживает поблизости никого, и ни одно из кошмарных созданий Нокса не подало сигнала тревоги, так что мой заместитель, без сомнения, даёт нам пространство для спора без зрителей. Он хорош в этом.

После минуты молчания Нокс наконец говорит:

– Мои Узы отреагировали на это.

В самих этих словах нет ничего, что должно было бы вызвать у меня дрожь, но то, как Нокс произносит их – тщательно бесстрастным тоном, – определённо вызывает.

Я оглядываюсь и вижу, что его глаза снова опустели, и до меня доходит: это его Дар сообщает ему всю ту информацию, которую я не могу увидеть, – Торговец Смертью, разглядывающий бойню и распознающий в ней нечто.

Мой желудок сжимается, но я не знаю, страх это, неуверенность или отвращение к тому, насколько низко пало Сопротивление.

Я никогда раньше не заглядывал в голову Нокса. Я проникал в сознание Норта, но только с его разрешения – или, скорее, по его настоянию, потому что он был полон решимости помочь мне обрести полный контроль над своим Даром и использовать его на полную против наших врагов.

Те ужасы из прошлого Нокса, которые я видел, всплывали в моменты, когда его травма была настолько подавляющей, что он не просто тонул внутри себя, но эти образы просачивались в мой разум без моего участия. Это изменило то, как я видел Нокса, но не так, как думали оба Дрейвена.

Воспоминания могут вводить в заблуждение, но реакции – нет, особенно для моего Дара.

Моё реальное преимущество перед большинством Нейро – тот факт, что моя способность охватывает весь мозг, а значит, я могу видеть, какие его части задействованы в любой момент.

Я могу отличить травму от природы, физическое ограничение от сознательного решения или разорванный путь от намеренно построенного моста. Всё это означает, что в тот момент крайнего стресса снимок Нокса Дрейвена, который врезался в мой разум, был абсолютной истиной, сопоставимой с законами физики.

Эгоистичные прихоти или желания вовсе не движут его действиями – это самосохранение, тип, проистекающий из травмы, пережитой с рождения. Мир глазами Нокса Дрейвена – искажённая и больная штука. Он может научиться отличать реальное от выдуманного и научиться функционировать «нормально», но это никогда не изменит того, что его глаза всегда будут видеть. В моменты крайнего стресса и страха его инстинкты в девяти случаях из десяти пересилят его обучение.

Именно тогда Норт полностью вошёл в нашу дружбу и начал доверять мне без исключений. Тот факт, что я знаю: это он убил ту отвратительную подобию женщины, что у него был тот же «проскальзывание», что и у его отца, – и я никогда никому об этом не проговорился, – вот истинное начало нашей Группы Связанных.

Мы можем спорить между собой, не соглашаться, играть в мелочные игры и таить обиды до конца, но всё остаётся между нами. Когда результаты анализов крови подтвердили то, о чём мы уже догадывались, мы сомкнули ряды. Единственная разница была в том, что Гейб постепенно включался в эти разговоры. Мы фильтруем и сдерживаем худшую часть всей этой дряни, чтобы она не попадала в его поле зрения, но это связано с его возрастом, а не с его положением или уровнем доверия. Наша Группа Связанных была нерушима, не имела себе равных – свидетельство труда и жертв, которые мы все принесли.

А потом мы нашли нашу Связанную.

Глаза Норта слегка расширяются – единственная реакция на слова брата:

– Под «этим» ты имеешь в виду могилу или сами кости? Или всю территорию? На что конкретно реагируют твои Узы?

Нокс игнорирует вопрос Норта, делает шаг вперёд, затем приседает над кучей костей. Достаточно фрагментов сгруппировано вместе, чтобы я мог сказать: это череп и челюстная кость, но Нокс пристально изучает их минуту, прежде чем осторожно вынимает один фрагмент.

У Норта два случайных Дара – двойственное «Прикосновение Смерти», которое не просто редко, а неслыханно. У него есть способность лишить жизни другого одним прикосновением и способность точно так же определить причину смерти. Нокс позвал его сюда, чтобы подтвердить то, что говорит ему его собственный Дар.

Он встаёт и передаёт фрагмент Норту, всё без единого слова. Он уже поворачивается, чтобы уйти, но останавливается с хмурым взглядом, и я бросаю взгляд на Норта, чтобы понять, что привлекло его внимание.

Глаза Норта чёрные, опустошённые тем жутким образом, как это бывает у Дрейвенов, но весь цвет ушёл с его лица. Обычно он сдержаннее в реакциях, но сейчас он выглядит так, будто вот‑вот потеряет сознание.

– Что это, Норт? Как они умерли?

Он сглатывает:

– Я не… знаю.

Я бросаю взгляд на Нокса, но тот хмуро смотрит на кость, всё ещё зажатую в руке Норта:

– Ты всегда знаешь.

Норт качает головой, всё ещё потрясённый:

– Они просто упали замертво, но без причины. С ними ничего не произошло: ни атаки, ни травмы, ни яда, ничего. Они просто… перестали жить.

Образ клочковатого поля с заросшей травой, усыпанного жуткими разбросанными костями, остаётся в моей голове даже после того, как мы возвращаемся в Дрейвен и отчитываемся. Я вижу это, когда принимаю душ и переодеваюсь, когда останавливаюсь, чтобы перекусить, и даже после того, как еду прокатиться, чтобы подышать воздухом.

Белые, потрескавшиеся останки Одарённых, убитых и брошенных, словно мусор, продолжают нависать надо мной, пока я не оказываюсь у двери моей Связанной – хотя на самом деле я вовсе не собирался её искать. Скорее я вступлю с ней в спор, чем найду утешение, но всё равно стучу в дверь.

Одного взгляда на её лицо достаточно.

Но моя Связанная не открывает дверь. Мне не нужно проникать в её мысли, чтобы понять: она даже не встаёт с кровати. Я уверен, она знает, что это один из её Связанных, но, вероятно, слишком устала, чтобы хотеть разбираться ещё с одним спором.

Я ничего не могу с собой поделать:

– Открой дверь, Оли.

Связанная, которая открывает дверь, – совсем не та рычащая и разъярённая девушка, на которую я впервые положил глаз. Под глазами – тёмные круги, уголки губ опущены, словно она старается не смотреть на меня с откровенной неприязнью.

Она измотана.

Чем дольше я смотрю на неё – сохраняя на своём лице тщательно бесстрастное выражение, пока оцениваю её состояние, – тем более настороженной она становится. Всё начинается с того, что её щёки розовеют, затем она теребит ручку, всё ещё зажатую в руках, пока её лицо почти не начинает светиться от смущения. И всё же я не могу отвести взгляд. Она никогда так легко не реагирует. Я видел её в ярости, стыде и даже в страхе, но всегда был какой‑то катализатор, который подталкивал её к краю.

А сейчас я просто смотрю на неё.

Инстинктивно я делаю шаг вперёд: моё тело тянется к ней, готовое утешить, но она отступает, впуская меня в крошечную комнату общежития, где Норт её укрыл. Коридор и так был пуст, но закрытая дверь за нашими спинами всё равно приносит облегчение моим Узам.

Комната буквально кипит недовольством ещё до того, как я запираю дверь и понимаю, что это самая никчёмная защита, какую я когда‑либо видел. Любой может её выломать, и тот факт, что кто бы ни занимался поиском подходящего жилья для моей Связанной по приказу Норта, подверг её такой опасности, – непростителен.

Я не могу решить, хочу ли я сам убить этого жалкого подобия Одарённого или посмотреть, как кошмары Дрейвенов поглотят его. Оба варианта одинаково заманчивы, но я уже знаю, что всё сведётся к Норту и к тому, сможет ли он переступить через своё уязвлённое эго, чтобы признать: он сам хочет разобраться с этим оскорблением в адрес своей Связанной. Никогда не заботясь о мнении других, он воспринял её отказ тяжелее, чем многие думают. Он – классический пример человека, которому небезразлично мнение только тех, кого он любит и о ком заботится… и мнение его Связанной значило больше всего.

Это ни в малейшей степени не оправдывает допущенную оплошность, но я ясно вижу, как мы дошли до этой низкой точки.

Когда становится ясно, что моя Связанная не собирается нарушать молчание, я начинаю сам:

– Целитель неплохо поработал. Я был уверен, что ты будешь прикована к постели из‑за укуса той суки из пруда.

Это попытка сохранить нейтральность, а она кривится, садясь на кровать, пружины которой возмутительно скрипят:

– Она была не так плоха.

Бравада.

От любого другого Одарённого мне даже не понадобился бы мой Дар, чтобы понять, что это всего лишь слова, – и всё же… правда.

Смогу ли я когда‑нибудь полностью понять эту мою Связанную? Перестанет ли она когда‑нибудь открывать новые слои сложных и неожиданных реакций на вещи, которые выбивают меня из колеи? Лишённая Дара – или, по крайней мере, притворяющаяся таковой, – и всё же она не сочла ужас лабиринта «таким уж плохим»?

Я откидываюсь на дверь, изображая безразличие, хотя отчаянно жажду её ответов:

– Она питается страхом. Большинство Одарённых, столкнувшись с ней, буквально обделываются от ужаса, потому что она становится худшим кошмаром, который им когда‑либо приходилось пережить. Ты не дала ей ничего, даже после того, как она тебя напугала. Это ненормальная реакция.

Её лицо мгновенно каменеет, словно тонна кирпичей внезапно складывается в стену между нами:

– Я никогда не утверждала, что я нормальная.

Эта стена и защита делают меня безрассудным, моё раздражение из‑за этого тупика закипает. Образ ямы с костями всё ещё маячит в моём сознании, и мысль о том, кто или что могло вызвать массовую гибель такого масштаба, не оставив следов, – это не просто смутный страх, на котором я зацикливаюсь из‑за своих защитных инстинктов Связи.

Центральная Связанная грозной и чудовищной Группы Связанных Дрейвенов всегда будет мишенью. Сколько Одарённых хотят, чтобы эта упрямая, решительная, прекрасная, идеальная Связанная лежала мёртвой в яме, такой же, как та, пока не останется никаких воспоминаний о ней? Насколько большой станет мишень на её спине, пока мы слишком заняты спорами о её прошлом?

Сколько времени пройдёт, прежде чем она снова ускользнёт у меня из пальцев?

Мой голос почти дрожит:

– Я думаю, ты совершила ошибку, и вместо того, чтобы признать её и загладить вину, ты только усугубила её. Тебе следовало довериться нам… Что бы ни произошло в той больничной палате, из‑за чего ты сбежала, тебе следовало бежать к нам.

Мой Дар Истины всегда полагался на сознательное, вербальное взаимодействие.

Я могу заглядывать в умы других, чтобы добывать информацию, просеивать воспоминания и узнавать всё, что мне нужно, – но это задействует мой основной Дар. Я точно это знаю, потому что, хотя это требует определённой работы и умозаключений с моей стороны, мой случайный Дар – сенсорная реакция:

Привкус пепла на языке при лжи;

Эйфория чистой, намеренной правды.

Я никогда раньше не ощущал леденящей уверенности страха. Я даже не знал, что это считается правдой, но нет сомнений в том, какой Дар сейчас улавливает ужас моей Связанной.

Она не произнесла ни слова.

Прошло больше десяти лет с тех пор, как я выяснил пределы своего Дара, и мир, кажется, наклоняется на своей оси. В тот момент, когда наши взгляды встречаются, вся борьба мгновенно покидает её, постоянная маска, застывшая на лице, тут же рассыпается. Если я думал, что она выглядела измотанной, когда я пришёл, это ничто по сравнению с той мучительной усталостью, которая отчаянно в ней цепляется. Снова мои Узы пульсируют в груди, словно отвечают. Я никогда не знал, чтобы она была так отзывчива, даже к ней, но сейчас во мне закипает неоспоримая ярость из‑за того состояния, в котором она находится.

Её глаза наполняются слезами, но голос твёрд, полон правды, которая вливается в меня, словно наркотик:

– Твои мнения говорят мне, что я поступила правильно, и я не злюсь из‑за этого. Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, потому что, по крайней мере, ты, чёрт возьми, дышишь, Грифон. Пожалуйста, уходи. Я всё ещё измотана после Исцеления и не могу сейчас этим заниматься.

Коротко кивнув, я делаю, как она просит, и ухожу, хотя мои Узы гудят от осознания. Нехорошо узнавать, что кто‑то угрожает моей Связанной… или что что‑то её напугало. Но это первый раз, когда она хоть немного подтвердила, что беспокоится о своих Связанных. Я готов поставить жизнь на то, что её страх за нашу безопасность и отталкивает её от нас.

Если я выясню, что произошло, я буду знать, как исправить нашу сломанную Группу Связанных.

Я жду, пока не услышу, как этот жалкий замок щёлкает за моей спиной, прежде чем достать телефон, чтобы организовать охрану у двери, пока я не заменю замок на более надёжный, – и обнаруживаю дюжину пропущенных звонков от Норта и сообщение от Вивиана:

Сопротивление нанесло ответный удар.

Ещё больше Одарённых пропали.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

ГЕЙБ

Благодаря этому крошечному листку бумаги, переданному на футбольном матче, мой кузен Тоби изменил ход войны.

Может, я и не знаю этого наверняка, но тошнота, скручивающая желудок, пока я наблюдаю, как Тактические группы мобилизуются и выдвигаются, кажется довольно убедительным подтверждением.

Норт не делится со мной всеми деталями, но узнать, что кажущийся случайным список чисел – это координаты атак и массового захоронения, шокирует. Как он наткнулся на такую информацию – загадка, но Нокс рвётся его допросить.

Возможно, это ностальгия или какое‑то давнее чувство вины из‑за состояния моей собственной разрушенной семьи, но, покинув Тренировочный центр, я возвращаюсь, чтобы переночевать в комнате своего детства. Я жалею об этом в ту же секунду, как моя голова касается подушки: кажется, это место полно призраков, и мне требуется вечность, чтобы уснуть.

Даже зная, что Сопротивление наращивает атаки и что для всех нас всё будет только ухудшаться, я оказываюсь абсолютно бесполезен, когда Киеран Блэк приходит к дому моих родителей, чтобы сообщить: Тоби похитили члены Сопротивления за мгновения до того, как до него добрались наши.

Это последнее, чего я ожидал, открывая дверь и уже хмурясь из‑за того, что дверной звонок звенит в пять утра в понедельник. Мне не следовало быть здесь, ему не следовало сообщать мне это, а Тоби не должен был оказаться тем Одарённым, кого забрали. Ничего из этого не имеет для меня смысла, и волна замешательства вызывает такую боль в животе, что в итоге я наклоняюсь к идеально подстриженным кустам и меня рвёт. Приступ такой сильный, что к моменту, когда он заканчивается, по моему лицу текут слёзы – я уверен, что это не настоящие слёзы, потому что во мне не осталось никаких эмоций. Нет, они все скопились вокруг роз, которые отец купил для мамы, просачиваются в мульчу, высыхают и отравляют корни новым ужасом этого глупого и бессмысленного конфликта.

Как только дрожь прекращается и разум снова включается, единственная мысль – о моей Связанной.

Её безопасность, её благополучие, её присутствие: я хочу её и боюсь за неё, пока ко мне не возвращаются хоть какие‑то ощущения, – только страх терзает меня так сильно, что, кажется, я уже должен истекать кровью.

– Дормы… Мне нужно… Оли… – Киеран не задаёт вопросов и не колеблется: прежде чем я успеваю даже подумать о том, чтобы выпрямиться, он хватает меня за руку, и его Дар рывком переносит меня через пространство, мгновенно выплёвывая у двери комнаты моей Связанной. Дверь закрыта, нетронута, выглядит точно так же, как каждое утро, но лёд всё равно пробирает меня до костей.

«А если её тоже нет?»

– Она там. Я только что связался с Шором, и он подтвердил, – голос Киерана вырывает меня из паники, мир вокруг снова обретает чёткость, и я осознаю, насколько глубоко погрузился в хаос.

– Чёрт, прости. Я в порядке, я не собираюсь терять контроль и Обратиться, я просто… хотел знать, что с ней всё хорошо.

Мой голос постыдно слаб, но он лишь пожимает плечами в ответ:

– Ты беспокоишься о своей Связанной и хочешь убедиться, что она в безопасности – именно так ты и должен реагировать, Гейб. Искать у неё утешения – это не плохо.

Уставившись на свои босые ноги, я не решаюсь посмотреть на него:

– Но и не совсем хорошо, правда? Не похоже, чтобы ей было до этого дело, и жалко, что я не могу просто это принять.

Коридор молчит: все студенты ещё спят. После паузы Киеран тихо отвечает:

– Я когда‑нибудь рассказывал, почему жалею, что внёс свою кровь в реестр?

Моё сердце всё ещё громко стучит в груди – настолько громко, что я почти не слышу его слов, и я поднимаю взгляд, чтобы нахмуриться на него:

– Я даже не знал, что ты это сделал… Я знаю, что семьи за пределами сообщества Высшего уровня обычно не делают этого, если только не находят кого‑то, кого считают подходящей парой.

Он подходит и встаёт рядом со мной, прислоняясь к стене, отделяющей нас от моей Связанной, которая, вероятно, мирно спит, ничего не подозревая. Он достаточно расслаблен, но выучка держит его настороже. Его взгляд скользит по точке входа – достаточно небрежно, чтобы, не будь у меня собственной подготовки, я мог бы этого не заметить. Тем не менее голос его звучит искренне:

– Я знаю, что Гриф и Нокс не выдали бы меня, каким бы кошмаром я ни стал. Чёрт, они даже не рассказали Норту обо всём этом грёбаном… беспорядке, в который всё превратилось, хотя именно он всё это и исправлял.

Мои брови поднимаются, и он бросает на меня робкий взгляд:

– Ты ведь уже знал, что я вырос не здесь, верно? Ну, я родом с Восточного побережья. Моя семья была Низшего уровня и жила за пределами местного сообщества. Это довольно распространено среди Одарённых, которые не хотят присоединяться к Сопротивлению… Там совсем другой мир.

– Я знал об опасностях налаживания хороших отношений с другими Группами Связанных ещё до школы. Родители вбили это в меня: любой Одарённый, проявляющий доброту, лишь пытается завербовать тебя, чтобы ты умер за их дело вместо них.

Он замолкает на секунду – звук открывающейся двери в конце коридора привлекает его внимание. Но когда девушка направляется прямиком в ванную, даже не взглянув в нашу сторону, он продолжает:

– Моя мама погибла так, когда я был маленьким. Меня воспитывал отец и его другие Связанные после того, как им пришлось бежать, чтобы нас всех не постигла та же участь. С возрастом становилось только хуже из‑за силы моего Дара. Если бы Сопротивление прознало о нём… ну, мы все знали, что я стану мишенью. Отец настаивал, чтобы я подал заявку на стипендию в Дрейвен, и я был готов присоединиться к Тактической группе и стереть этих ублюдков с лица земли, но отец хотел, чтобы у меня была хорошая работа подальше от Сопротивления. Мы много спорили из‑за этого, но он боялся потерять меня так же, как потерял маму, и из‑за этого я бросил ТТ на последнем курсе. Я чувствовал себя слабым ничтожеством, избегал всех, обычная ерунда, но Гриф нашёл меня и не принял отказа. Он выслушал меня и вместо того, чтобы бросить, предложил помочь перевезти мою семью в Дрейвен. Это было… самое доброе, что кто‑либо когда‑либо делал для меня. Через месяц после того, как они переехали сюда, мою семью забрали разведчики.