Текст книги "Разорванные Узы (ЛП)"

Автор книги: Джей Бри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)

Он на мгновение замолкает, не заканчивая эту часть истории, но я и так это знаю. Моего собственного отца забрали те же разведчики, а его тело нашли спустя несколько дней. Теперь и Тоби пропал. Может, он жив, может, уже мёртв. Неважно, сколько групп Норт отправит за ним – наш процент успешных спасений катастрофически низок.

«Он пропал».

Бросив на меня косой взгляд, Киеран продолжает:

– Я присоединился к Тактическим группам с Грифом и Ноксом. И дело было не только в том, чтобы выследить подонков, убивших мою семью: теперь, когда не осталось никого, кто мог бы обо мне скучать, я чувствовал себя расходным материалом. Поиск моей Связанной был последним, о чём я думал. Боже, после того как твоя Связанная исчезла в воздухе, я только укрепился в мысли, что не хочу приглашать такую боль в свою жизнь.

Когда он снова замолкает, он смотрит на свои ноги – точно так же, как только что смотрел я, – словно ему неловко или стыдно за следующую часть истории. Это так непохоже на него, что часть моего собственного стыда тает. Я понимаю, почему он один из очень немногих Одарённых, кому Гриф и Дрейвены доверяют. Ему поручили сообщить мне ужасные новости, и вместо того чтобы отвести меня к моей Группе Связанных или просто уйти, как только меня перестало рвать, он здесь и делится тем, о чём явно предпочёл бы забыть.

Я делаю глубокий вдох и напоминаю себе: каким бы ужасным ни был сегодняшний день, мне повезло оказаться там, где я есть. Даже если моя Связанная меня ненавидит. Даже если она никогда не сочтёт меня достойным её внимания. У меня гораздо больше, чем когда‑либо было у большинства других Одарённых.

– В прошлом году в день ориентации для первокурсников у меня взяли кровь на анализ. Меня вообще не должно было здесь быть, но Шор сдвинул время нашего выхода на час, чтобы он мог провести тебя в Тренировочный центр и официально познакомить с Вивиан. Всё утро он огрызался на остальных членов Команды – чертовски нервничал из‑за тебя, потому что знал: ты придёшь без семьи, – и его это бесило. Так что я отвлекал внимание и пытался сдержать последствия, когда наткнулся на Одарённую, которая буквально сбила меня с ног. Она была… абсолютно, чёртовски идеальна.

На мгновение он улыбается, но улыбка тут же тает – словно этот миг и впрямь был светлым воспоминанием. Я с трудом сглатываю, понимая, что счастливого конца не будет.

– Я сразу отправился в лаборатории: не было никакого другого объяснения, кроме того, что она – моя Связанная. Но потом… ничего не подтвердилось. Я подумал, может, она не сдавала кровь. Дрейвен не такой большой, так что я поспрашивал вокруг – и легко узнал всю историю её жизни. Не было ни единого шанса, что она моя Связанная: она даже не была Центральной. Что бы я ни чувствовал, она точно не испытывала того же.

Он делает ещё один вдох, прежде чем оттолкнуться от стены и поскрести ботинком по ковру:

– Если я испытал всё к этой Одарённой, которая не была моей Связанной, могу только представить, в каком аду вы сейчас все находитесь. Не будь к себе слишком строг.

Я медленно киваю, отводя взгляд от него и глядя в окно: солнце неуклонно поднимается, заливая кампус оранжевым светом.

– Я стараюсь, но трудно не чувствовать себя абсолютно жалким и бесполезным. Гриф и остальные держатся, а я просто хожу на занятия и теряю самообладание из‑за всего. По крайней мере, остальные справляются, не создавая проблем.

Киеран фыркает и бросает на меня усмешку:

– Нокс определённо создаёт проблемы, но, если честно, как и я когда‑то. Не думаю, что моя печень когда‑нибудь полностью восстановится. Я пил три месяца подряд, и Шор был на грани того, чтобы заставить меня отстраниться… а потом я нашёл Связанную твоей Группы. Это помогло занять меня настолько, чтобы перестать думать об Одарённых, своей ужасной удаче и о том, насколько бутылка «Джека» помогла бы мне забыть, что всё это вообще существует.

Из комнаты моей Связанной доносятся звуки жизни – облегчение заливает мои вены даже после его ободряющих слов. Киеран тоже бросает взгляд на дверь, затем поворачивается ко мне; усмешка на его лице выглядит куда более привычной, чем хмурость, которую она сменила.

– Нам лучше отвести тебя обратно, чтобы ты подготовился, пока твоя Связанная не выгнала тебя за дверь. Нокс натравит на тебя легион своих кошмаров, если ты попытаешься явиться на его занятие босиком и в трусах.

***

Столько, сколько мог, я надеялся, что другие студенты проявят хоть каплю приличия или хотя бы крупицу эмпатии и просто оставят меня в покое, мой телефон разрывается от сообщений про Тоби ещё до того, как я ступаю на территорию кампуса.

Проведя больше часа в душе, пытаясь привести мысли в порядок, чтобы продержаться день и не потерять контроль, я всё порчу, пытаясь рассказать маме о похищениях. Бог знает зачем – может, я чувствовал вину за то, что скрываю это от неё, а может, во мне взыграла эта глупая, детская потребность в том, чтобы она наконец поговорила со мной по‑человечески, и я надеялся, что смогу заставить её хоть раз проявить заботу обо мне. Это не просто дало обратный эффект – это взорвалось прямо у меня перед лицом.

Она даже не помнила имени собственного племянника.

Излишне говорить, что к тому моменту, когда я стою перед дверью комнаты моей Связанной, я – полная развалина. Телефон по‑прежнему настойчиво вибрирует в кармане. Как бы мне ни хотелось выключить эту дурацкую штуку, сама мысль отрезать себя от потенциального следа по Тоби или чего‑то, что могло бы приблизить нас хоть на дюйм к решению проблемы с Сопротивлением, вызывает тошноту, так что приходится мириться с этим. Но кожа зудит от потребности Обратиться. Тысячи хищников рвутся наружу, желая рвать, кромсать и калечить, пока жажда убийства не утихнет.

Моя Связанная открывает дверь, пока я всё ещё борюсь с собой, – буквально через секунду после того, как мои глаза вернулись из золотисто‑белого свечения, выделяющего меня среди других Обращающих в нашем сообществе. Той аномалии, которую «прощали» ровно до тех пор, пока моя кровь не связала меня с чудовищной Группой Связанных Дрейвенов.

То, как она замирает и смотрит на меня секунду, вызывает неприятное ощущение, скручивающее желудок. Я волнуюсь, что, может, она увидела цвет и это лишь добавило в её список причин, почему я недостоин её. Затем она сглатывает и опускает подбородок, выходит из комнаты и запирает за собой дверь – и это совсем нехарактерно для неё.

Она не говорит мне ни слова.

Молчание между нами – не редкость, но вместо обычного высокомерного вида, которым она обычно окутывает себя и который медленно сводит меня с ума, она просто молчит.

Когда я придерживаю для неё двери по пути, она кивает мне в знак благодарности, а затем осматривает оживлённый коридор, словно ищет среди ребят, с которыми я вырос, спящего агента Сопротивления. Я, в общем‑то, тоже так делаю, но я в таком состоянии уже месяцами. С той секунды, как она появилась в Дрейвене, я гипербдителен к каждому Одарённому рядом с ней и готов перервать им глотки в ту же секунду, как они причинят ей хоть какой‑то вред.

После ещё нескольких быстрых взглядов в её сторону в горле начинает расти комок. Сейчас в ней нет ничего вызывающего. Звучит не так уж много, но единственный раз, когда моя Связанная не в нападении, – это когда она с Сейдж, и только когда они одни – или думают, что одни, по крайней мере. Это первый раз, когда она такая в моём присутствии. Она не угрюма и не раздражена, явно не зла и не напугана, но в её глазах нет и жалости, и я начинаю думать, что кто‑то рассказал ей про Тоби.

Погружённый в эти мысли, я почти упускаю это.

Чёрт, я так глубоко в своих мыслях сейчас, что почти пропускаю величайшее, самое потрясающее событие, которое когда‑либо случалось.

Её Узы тянутся ко мне.

Едва ощутимое ощущение, словно лёгкое, как пёрышко, прикосновение, больше воздуха, чем контакта, они ищет мои Узы в древнем порыве к соединению и утешению, о котором я только слышал. Замерев на месте, я могу лишь глупо таращиться на неё. Я не осознавал, насколько безнадёжным стал во всей этой неразберихе, пока не сейчас, потому что это крошечное, хрупкое, мимолётное прикосновение заставляет меня хотеть сломаться и расплакаться.

Её Узы исчезают прежде, чем я успеваю осознать, что происходит, а мои собственные тут же бросаются за ними, окутывая меня волной ледяного негодования из‑за упущенной возможности соединения. Чёрт, это почти парализует меня: тугой поводок моего контроля натянут сильнее, чем когда‑либо прежде, и к тому моменту, как я прихожу в себя, я практически потею.

Мне требуется секунда, чтобы взять себя в руки, прежде чем я наконец могу разомкнуть губы:

– Прошлой ночью ещё трое Одарённых были похищены из одного закрытого сообщества примерно в двадцати минутах отсюда. Мой кузен был одним из них.

Теперь она паникует.

Не чуть‑чуть – она паникует так, как может только Одарённая. Словно её Узы посылают сигнал бедствия, беззвучную тревогу, исходящую от неё, которую невозможно объяснить, но невозможно и забыть. Мои Узы рвутся ответить на него, извиваясь в ярости от вкуса её страха, от того, как он сгущает воздух вокруг нас обоих, пропитывая мои лёгкие с каждым вдохом.

Та самая девушка, которая на прошлой неделе смотрела на ту суку из пруда так, будто в этом не было ничего особенного, теперь на грани срыва Дара.

За исключением того, что, по словам моей Связанной, у неё его нет.

Бросив взгляд на её испуганное лицо, я ловлю на себе её расширенные глаза – лишь на секунду, прежде чем они отворачиваются. Здесь слишком много людей, чтобы остановиться и поговорить, как бы отчаянно мне ни хотелось знать, о чём она думает, так что вместо этого я направляюсь прямиком в столовую. Опустив взгляд, я сосредоточен на том, чтобы лавировать между телами и защищать мою Связанную от утренней толчеи.

К тому моменту, как мы садимся друг напротив друга с полными тарелками, её страх уходит, и, слава богу, за это. Столовая – единственное место на кампусе, где в это время дня тихо, но все взгляды здесь устремлены на нас, и вокруг нашего стола держится широкий периметр, пока остальные студенты ищут себе места.

Шёпоты и перешёптывания звучат не так уж почтительно, расстояние ничего не скрывает, но никто не встречается со мной взглядом, пока я отмечаю, кто здесь.

Интерес зала, возможно, полностью сосредоточен на нашем столе, но на этот раз явно из‑за меня. Никто не пытается подойти к нам напрямую, но несколько моих товарищей по футбольной команде бросают на меня взгляды, словно хотят подойти и поговорить, но не станут, пока рядом моя Связанная. Сегодня она словно щит для меня, вместо того чтобы я защищал её, и, несмотря на то, насколько это вывернуто наизнанку, это меня утешает.

Она тоже не знает никаких подробностей, но не выспрашивает. Единственный человек, от которого я не против услышать вопросы, которого я, может, даже хочу видеть задающим их, но вместо этого она берёт тайм‑аут в своей защитной тактике, чтобы дать мне пространство для дыхания. Это доброта, которой я не ожидал, особенно когда остальные студенты не дают мне даже этого, хотя и называют друзьями.

Может, я не так жалок, как думал сначала… может, для этой Связи всё‑таки есть надежда.

Доев первую тарелку, я останавливаюсь, чтобы посмотреть на мою Связанную, вместо того чтобы сразу пойти за добавкой, как обычно. Она ест медленнее, чем обычно, всё ещё поглядывая вокруг, чтобы следить за обстановкой, но почти не смотрит на меня. Мне нравится, что она явно защищает меня, как может, но чем дольше её взгляд отведён, тем отчаяннее я хочу привлечь её внимание.

Это делает меня безрассудным, но сегодня я уже обжигался из‑за своих порывов один раз – что ещё один, когда я и так уже на дне?

Я прочищаю горло и стараюсь говорить нейтральным тоном, несмотря на обвинение в словах:

– Когда ты впервые исчезла… мы все думали, что тебя забрали. В округе было много нападений, и… ну, я был слишком мал, чтобы знать подробности, но мои родители оба были в Совете, так что я слышал достаточно, чтобы бояться за тебя. Каждый раз, когда мы слышали о найденных телах, я думал, что это ты. Каждый раз, когда приходили новости о детях, которых нашли с промытыми мозгами, чёрт, я надеялся, что это ты, чтобы мы могли вернуть тебя домой и спасти. Всё это время ты просто жила в каком‑то городе, ведя ту жизнь, какую хотела.

Боль мелькает в её глазах так быстро, что я почти думаю, будто мне показалось. Мне не стоило начинать с ней ссору, не так, не если я хочу докопаться до сути всего, но то, как она ведёт себя сегодня, сбивает меня с толку. Я не знаю, ненавидит ли она меня до сих пор, смирилась ли с тем, чтобы остаться здесь, или слишком напугана Сопротивлением, чтобы снова попытаться уйти.

Она с трудом сглатывает, но её ответ – из тех, что рождаются из глубоко запрятанной правды, той, что не даёт спать по ночам и никогда по‑настоящему не заживает:

– Ты ведь знаешь, что я попала в больницу из‑за автокатастрофы, верно? Вся моя семья погибла в ней. Мне было четырнадцать, и я оказалась совершенно одна в этом мире. Я была в ужасе. Это не то же самое, что просто сбежать на закат, чтобы жить счастливой и беззаботной жизнью в одиночку. Может, тебе стоит хоть раз попытаться выйти за пределы своей истории – и тогда между нами всё может сложиться чуть лучше.

«История».

Эти слова режут, как чёртов нож, прямо до кости, и с каждым вдохом боль только усиливается, пока лёгкие не начинают гореть. Я стискиваю зубы так сильно, что челюсть начинает болеть, и на этот раз это не реакция, чтобы сдержать Обращение: каждый из самых кровожадных хищников, таящихся под моей кожей, корчится от боли из‑за этого нового, ужасающего отказа.

Убедившись, что я не закричу и не выверну душу наружу из‑за мешанины эмоций, грозящей вырваться наружу, я сглатываю, пытаясь протолкнуть комок в горле, но он не сдвигается с места. Я оглядываюсь по сторонам – к счастью, здесь по‑прежнему словно город‑призрак.

– Норт рассказал всей моей семье, что тебя видели во Флориде: ты работала в музыкальном магазине, без каких‑либо связей или отметок, указывающих на Сопротивление. Он ясно дал понять, что все признаки указывали на то, что ты просто сбежала. И как, по‑твоему, я должен просто закрыть на это глаза?

Её глаза твердеют, когда она пожимает плечами:

– А как бы ты отреагировал, если бы вся твоя семья погибла в одной аварии? Если бы их так вот вырвали из твоей жизни?

Она ничего не знает обо мне, но её предположения явно рисуют жалкую картину… Могу ли я винить её за это? За те несколько коротких недель, что мы знакомы, она уже видела худшие стороны меня, самые постыдные и детские реакции, которые я надеялся, моя Связанная никогда не увидит. Но сейчас всё ощущается иначе. Словно я наконец принял, что моя Связанная не заслуживает видеть боль, которую я чувствую сейчас из‑за потери ещё одного члена семьи, – напоминание о зияющей дыре в груди, которая осталась после того, как смерть отца уничтожила меня.

После долгого молчания, пристально глядя на неё, я наконец отодвигаю тарелку: сейчас я точно не смогу съесть что‑либо ещё.

– Мне не нужно это представлять. Моего отца забрали два года назад, а через неделю мы нашли его изувеченное тело. На следующий день мама ушла из Совета, но она до сих пор по‑настоящему так и не вернулась домой. Если ты просишь меня выйти за пределы моей истории, может, и тебе стоит сделать то же самое?

Ей это не нравится.

Она встаёт и перекидывает сумку через плечо, уходит, даже не проверяя, следую ли я за ней. Очевидно, что я иду – как чёртов потерянный щенок, – и мне приходится напоминать себе об опасности, в которой мы все находимся, чтобы не уставиться уныло на носки своих кроссовок. Всего минута уходит на то, чтобы снова надеть маску – лёгкую улыбку, когда я замечаю сочувственные взгляды товарищей по футбольной команде, мимо которых мы проходим. По крайней мере, они искренни и держатся на расстоянии, лишь осторожно поглядывая на мою Связанную, стремительно шагающую по коридору.

Сейдж уже ждёт нас на уроке экономики, её глаза мечутся между нами, словно она пытается понять, что происходит, – и становится ещё хуже, когда я сажусь рядом с моей Связанной вместо того, чтобы, как обычно, оставить дистанцию.

Я мог бы соврать и сказать, что это исключительно ради защиты Оли, но, по правде говоря, несмотря ни на что, я просто хочу быть рядом с ней.

Сейдж относится к этому спокойно.

Я снова чувствую себя козлом из‑за того, что так ревную к их дружбе, но ничего не могу с собой поделать – особенно когда моя Связанная тепло улыбается ей в ответ. Та привязанность, что есть между ними, – самое действенное оружие, потому что она не наигранна и не выставлена напоказ, а просто искренняя и тёплая. Я бы сделал почти всё, чтобы моя Связанная смотрела на меня так же, абсолютно всё.

Хотя она и понятия не имеет, что я медленно схожу с ума, – или, может, догадывается и пытается предотвратить последствия. Но когда профессор начинает лекцию, моя Связанная вдруг наклоняется ко мне. Я мгновенно перестаю дышать, сердце бешено колотится в груди, и мне приходится сосредоточиться, чтобы не застыть и не выглядеть идиотом перед ней. Это почти невозможно, потому что она практически забирается ко мне на колени, чтобы шепнуть мне на ухо, и её дыхание касается моей шеи:

– Я не хочу Связи, но перестану бросаться на тебя, если ты сделаешь то же самое.

Когда она отстраняется, весь воздух разом вырывается из моих лёгких, но, к счастью, я не позорю себя, умоляя её вернуться. Чёрт, кажется, я просто хочу, чтобы она меня обняла.

Белый флаг.

Это крошечное предложение, ничто по сравнению с тем, чего я хочу от неё, но это больше, чем удалось добиться любому из её других Связанных, и я не могу позволить этому ускользнуть. Если я смогу доказать ей сейчас, возможно, мы сможем ладить. Возможно, я смогу убедить её, что никогда не хотел от неё чего‑то, чего она сама не хотела бы всем сердцем, что Связь стала бы для меня аномалией, если бы её принуждали или заставляли, и что именно она разрушила нас, а не я. Не другие Связанные.

Она сделала это, когда оставила нас всех позади, потому что судила о нас… чёрт, я даже не знаю, откуда у неё взялись эти идеи, которые она бросает в нас.

Желудок снова скручивает от тревоги.

Мне требуется всё время до конца занятия, чтобы ответить ей, вложив в голос браваду:

– Это называется дружить, Оли, и я попробую, если ты тоже. Мы разберёмся со всей этой ерундой про Связь позже.

Фыркнув, она избегает моего взгляда, перекидывая сумку через плечо:

– Если это какой‑то трюк «хорошего парня», притворство дружбы только ради того, чтобы трахнуть меня и заполучить свою Связанную, то я сейчас же дам тебе по яйцам и уйду, не задумываясь.

Сейдж разражается смехом, зажимая рот рукой, и я снова вспоминаю, что вырос вместе с Бенсонами. Она абсолютно потрясена тем, как Оли говорит со мной, со своим Связанным, и, думаю, это даёт ей пищу для размышлений о её собственной совершенно испорченной Группе Связанных. Я не в восторге от того, что стал примером, но если это придаст ей смелости сказать Райли и Джованне убираться ко всем чертям, то, по крайней мере, хоть для кого‑то здесь найдётся светлая сторона.

Но это также не значит, что я просто проглочу это.

Закатив глаза, я бросаю на свою Связанную раздражённый взгляд:

– На данном этапе, Фэллоуз, тебе придётся умолять меня, чтобы я с тобой переспал. Друзья с нулевыми бонусами – разве что я буду следить за каждым твоим движением, а ты будешь искать шанс сбежать от нас всех.

ДВАДЦАТЬ ДВА

НОРТ

Погрязнув в угрозах безопасности, жалобах избалованных членов Совета и управлении неустанной охотой Нокса, я совершенно не готов к весенним каникулам – но они возникают словно из ниоткуда и быстро превращаются для меня в настоящий кошмар.

Несмотря на все наши усилия, никаких следов Тоби не обнаружено, а Связанная Группа его родителей исчезает прежде, чем я успеваю с ними поговорить. В их доме нет никаких признаков активности Сопротивления, и мы можем лишь предположить, что они скрылись.

Часть меня надеется, что они сами нашли Тоби.

Остальная часть понимает: шансов на это нет – ни у кого из Одарённых, и уж точно не у тех, кто живёт в нашем сообществе и не имеет ни капли подготовки.

Они всегда жили в закрытых сообществах, получали образование в частных заведениях, общались в проверенных кругах Высшего уровня… Тоби пропал, и я уверен: его родители отчаянно пытаются обезопасить оставшегося ребёнка.

Я не могу представить, что принял бы такое же решение, но я также не могу представить жизнь без кипящих, яростных, почти психотических Уз внутри меня.

Той самой, что всё ещё зациклена на той яме с костями, как бы сильно я ни пытался это забыть. Это не брезгливость и не страх: я видел немало кровавых сцен и ужасов благодаря этому совершенно бессмысленному конфликту. Чувство, которое я испытываю, – несомненно, стыд, но я буду скрывать его от каждого Одарённого, пока не найду могилу, в которой лягу.

Любая другая реакция на возбуждение, охватившее мои Узы из‑за самого объёма смертей, немыслима – и лишь сделает меня монстром, каким меня считает сообщество Одарённых.

Погружение в работу – единственный известный мне способ не утонуть в собственном страдании. И после более чем десяти лет удержания места моей семьи в Совете это проще, чем дышать: отсечь всё сырое и настоящее, пока не останусь лишь аккуратным, удобоваримым картонным силуэтом спокойного и добродушного члена Совета. Всё, что для этого нужно, – сшитый на заказ костюм от Tom Ford, пара лоферов Hermès и улыбка, полная ровных белых зубов, чтобы скрыть зреющее во мне разрушение от тщеславных и самовлюблённых идиотов.

Те немногие, кто не так полон самомнения, – как раз те, кто разделяет мой ужас и ярость из‑за похищений, – поэтому они будут отводить взгляд от представления, которое я разыгрываю, не говоря ни слова.

Чрезвычайное заседание бессмысленно: часы объяснений, в тысячный раз, что у нас нет ресурсов, чтобы приставить Тактические группы к каждой семье Одарённых. Никому не хватает смелости сказать, чего они на самом деле хотят, – чтобы охраняли лишь их собственные семьи. И когда Шарп возражает, указывая на деталь: за каждым движением моей Связанной сейчас ведётся пристальное наблюдение, – остальные за столом тут же получают предупреждение.

– Как вы и сказали, Шарп, я – член Совета, ответственный за безопасность и защиту сообщества Одарённых Западного побережья. Трое Связанные в Группе Связанных Дрейвенов находятся на действительной службе в Тактических группах: Шор – на полной ставке, а мой брат и я – по вызову из‑за других наших обязанностей в сообществе. Четвёртый Связанный выполняет задания по спасению и оборонительным развёртываниям по мере необходимости.

Несмотря на то, что Габриэль Ардерн – студент колледжа, у которого не было возможности завершить формальную тактическую подготовку, острая нехватка персонала вынудила нас обратить внимание на перспективных студентов. С таким Даром, как у него, это был единственный вариант, который мы могли выбрать. Он рискует жизнью, становится свидетелем бесчисленных ужасов и делает себя мишенью – всё ради безопасности нашего сообщества.

Глаза Шарпа жёсткие и полны ненависти, но остальные за столом буквально корчатся от дискомфорта на своих местах. Всем хорошо известно, что они отговаривают своих детей записываться на курсы подготовки в Дрейвене, а те, кто всё же записывается, никогда не присоединяются к командам после выпуска.

Единственное исключение – Харрисон, открыто бросивший вызов публичным требованиям своего отца не «тратить жизнь впустую» подобным образом. Но несмотря на это, Рокелл сидит через стол от меня и потеет, испытывая такой же ужас, как и остальные.

Этот безвольный дурак ещё и громче всех ныл о личной охране, так что он у меня в чёрном списке.

Мне не следовало этого делать – позже это выйдет мне боком, – но я понижаю тон и позволяю части той ярости, что чувствую, просочиться в предупреждение, глядя на Шарпа через стол:

– Каждый Связанный в Группе Связанной Дрейвенов – мишень для Сопротивления. Этот факт не подлежит сомнению, он неоспорим. Наши имена неоднократно появлялись в списках целей Сопротивления, а за наши головы назначена награда, достаточная, чтобы обеспечить целое поколение семей Низшего уровня. Я сам изображён в пропаганде по обращению, которую распространяют на Восточном побережье в школах и на общественных мероприятиях. Учитывая это, а также силу Даров, которыми мы все обладаем, и катастрофические последствия, которые вызовет любой срыв, если что‑то случится с ней, наша Центральная Связанная была определена как приоритетная цель. Это решение было принято не только мной, но всем Советом Тактического Реагирования. Предлагаю вам направить свои жалобы в Тренировочный центр. Уверен, Вивиан будет более чем счастлив поделиться своей оценкой.

Величайший дар, который когда‑либо приносили мне преданность и дружба Вивиана, – это возможность бросить его имя в разговор и наблюдать, как мерзавцы разбегаются обратно в свои укрытия от страха. Я абсолютно точно знаю: Шарп предпочёл бы сидеть здесь и спорить со мной каждый день недели, чем провести хоть минуту перед этим человеком. Именно это заставляет предателя наконец отвести от меня взгляд.

Столкновение не просто останавливает растущее возмущение Совета на корню – оно также гарантирует, что заседание быстро завершается. Никто не встречается со мной взглядом и не оспаривает ни единого слова, склонив головы и отчаянно желая сбежать. Это ощущалось бы больше как победа, если бы после этого мне не пришлось присутствовать на светском мероприятии для сообщества, на котором будут все, сидящие за этим столом.

Когда машины, выстроившиеся вдоль богатой улицы, попадают в поле зрения, тяжесть на моих плечах, кажется, утраивается, а кожа начинает зудеть от раздражения. Преимущества, которые антисоциальное поведение моего брата даёт ему, никогда не были мне так очевидны. Он был в ярости, когда Тактические группы снова отстранили из‑за похищений, но в тот момент, как узнал, что Тоби – один из похищенных Одарённых, полностью отключился от реальной жизни. Сейчас он в особняке, заперся в своём кабинете и наносит на карту известные расположения лагерей, планируя спасательную операцию, – в то время как я здесь, молюсь о какой‑нибудь чрезвычайной ситуации, которая вытащит меня отсюда.

К сожалению, один из нас должен быть лицом Дрейвенов для сообщества, чтобы нас не сожгли на костре за проклятые глаза с пустотой внутри, которыми мы наделены, – а Нокс уже занял позицию затворника. Мне придётся пойти на вечеринку, сопротивляясь и крича, хотя, надеюсь, эту часть я смогу оставить в своей голове.

Когда Рэйф заезжает на подъездную дорожку особняка Халливеллов, я всерьёз подумываю просто поехать домой, но дверь машины открывается прежде, чем я успеваю принять решение.

– Если я должен показаться на этой глупой вечеринке, то и ты тоже. И прежде чем начнёшь ныть: наша Связанная уже в здании, так что мы пойдём.

Я бросаю на Грифона взгляд, выбираясь из машины:

– Я не ною, и вопрос оставить её здесь даже не стоял.

Он наклоняется, чтобы тепло поприветствовать Рэйфа, прежде чем отпустить его, явно лишая меня любых вариантов побега, как и положено полному мерзавцу, которым он явно намерен быть. К счастью, несмотря на припаркованные повсюду машины, рядом никого нет, кто мог бы стать свидетелем его подколок в мой адрес, но Грифон никогда не был неосторожным типом.

К сожалению, он упрям.

– Что бы ты ни говорил, Дрейвен, но мы оба знаем: если перекинешь её через плечо и попытаешься сбежать, тебе просто разорвут лицо.

Я фыркаю в ответ:

– Ты исходишь из того, что она сейчас там не ненавидит всё это так же сильно, как мы с тобой скоро будем. Нам не нужно во многом сходиться во мнениях, чтобы согласиться: эта вечеринка бессмысленна. Если она не согласна, тогда… боже, всё ещё хуже, чем я думал.

Грифон с ухмылкой качает головой и вышагивает впереди меня, словно последний наглец.

Он точно знает, как сильно я ненавижу, когда он так делает, – это задевает все мои болевые точки, и я начинаю думать, что сделал что‑то, чтобы его разозлить.

– Ничего ты не сделал, но я ни за что не стану торчать на обочине целый час, пока ты выплёскиваешь свой каприз. Так что я тебя немного подталкиваю.

Шагая вверх по парадной лестнице следом за ним, я бросаю взгляд через плечо на его донельзя самодовольное выражение лица:

– Убирайся из моей головы.

Он тихо смеётся, без колебаний распахивая входную дверь:

– Я и не в ней – твоё лицо буквально кричит в знак протеста. Возможно, стоит взять это под контроль, прежде чем мы наткнёмся на Шарпа или одну из его маленьких змеек. Даниэлла ведь должна быть здесь, не так ли?

Чёрт.

Мои шаги сбиваются, но только из‑за напоминания о том, какая настоящая битва нас ждёт и что поставлено на карту. Моя Связанная здесь, она, вероятно, уже на месте – если можно доверять тому, как кровь бурлит в моих венах. При всём Совете здесь присутствует по меньшей мере дюжина Одарённых Высшего уровня, имеющих зуб на меня. Она уже доказала, что почти не осознаёт политических игр, которые мы все вынуждены терпеть ради безопасности нашей Группы Связанных.

А может, она всё прекрасно понимает и просто не заботится.

В любом случае я не могу уйти без неё.

Как будто мой день не мог стать хуже, глаза Грифона вспыхивают белым, и он стремительно идёт по коридору, виртуозно уклоняясь от всех попыток его остановить. Он может это сделать без последствий, и моё негодование растёт ещё сильнее: по меньшей мере пять Одарённых смотрят на меня, как голодные звери, жаждущие сплетен и любой возможности заслужить моё расположение.

Я успеваю сделать ровно шаг, прежде чем Мария Бенсон встаёт на моём пути с натянутой улыбкой:

– Советник Дрейвен, я так рада, что вы смогли прийти. Я уже начала волноваться. Обычно вы не опаздываете на общественные мероприятия.

Будучи одной из Одарённых юристов, нанятых Советом и специализирующихся на делах не‑Одарённых, мы работали вместе годами. Безупречно скрупулёзная в своей работе, Мария всегда разделяла схожие со мной моральные принципы. Но в тех редких случаях, когда мы расходились во взглядах на политику, она никогда не колебалась отстаивать свою позицию. Я видел, как она противостояла Шарпу и даже Ансеру, не дрогнув. Я определённо могу признать, что она ценный союзник – но не сегодня и не тогда, когда моё терпение уже растянуто до предела.

Вся работа, которую я вложил в поддержание своего спокойного облика, мгновенно рушится, и её глаза на мгновение расширяются, когда она это замечает, – проницательная до крайности.