Текст книги "Разорванные Узы (ЛП)"

Автор книги: Джей Бри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 26 страниц)

Мой тон ледяно‑холоден:

– Меня не так просто одурачить. Ты отчаянно жаждешь внимания, и при наличии двух твоих Связанных рядом ты просто не смогла удержаться.

Её губы кривятся, и, к досаде, я обнаруживаю, что даже презрение смотрится хорошо на её идеальном лице – хотя я бы предпочёл, чтобы оно было направлено на кого‑то другого, а не на меня.

– Как я могла привлечь внимание кого‑либо из них, если Гейб убежал вперёд, а Гриффон даже не признал моего существования?

Чёрт.

Мои Узы не нравится, когда она говорит о других Связанных… а после нашей стычки мне это тоже не нравится. Нет ничего, чего бы я хотел меньше, чем испытывать подобные чувства, – и моё разочарование может поглотить меня заживо. Она сбежала от нас всех, презирает нас на каждом шагу и ведёт себя так, будто мы ниже её; она не заслуживает ни секунды моего внимания, не говоря уже о навязчивом обожании, которым мои Узы так отчаянно хочет её осыпать.

– Ты должна быть благодарна ему. Гриффон заставил тебя пройти по лёгкому маршруту.

Её лицо каменеет, когда она откидывает одеяло, – и я ловлю себя на том, что уставился на все её ноги… всю их обнажённую длину. Что‑то жизненно важное ломается в моём мозгу, и всё моё внимание сосредотачивается на одном вопросе: какого чёрта на ней нет штанов?!

Очевидно, не подозревая о быстром спуске в безумие, который я сейчас переживаю, Олеандр встаёт, лишь на мгновение колеблется, хватаясь за кровать, словно вот‑вот упадёт. Подняв руку, она приподнимает подол рубашки – и я обнаруживаю, что на ней, на самом деле, есть шорты, просто они чертовски малы для того, чтобы носить их на занятиях в колледже, полном других Одарённых, особенно юношей студенческого возраста.

Когда она тихо стонет, я вырываюсь из своего безумия, но успеваю сделать лишь полшага к ней, прежде чем она выходит из комнаты, отталкивая меня, словно я ничто.

У меня нет намерения тащиться за этой инфантильной женщиной, как побитый щенок, – поэтому, несмотря на кипящую ярость, почти ослепляющую меня, я натягиваю спокойную улыбку на лицо и быстро веду её туда, где сейчас ждёт машина с Рейфом за рулём. Когда Олеандр поворачивается в сторону общежитий, словно собирается просто оставить меня позади, я хватаю её за локоть и разворачиваю.

Нас окружают студенты и оперативники Тактической команды, поэтому я изо всех сил стараюсь понизить голос, практически шипя на неё:

– Ты не можешь просто срываться и уходить всякий раз, когда тебя обвиняют в токсичном поведении.

Она вырывает руку из моей хватки с удивительной силой – невероятной силой, – и тут же мои Узы реагирует:

«Моя».

Она не замечает этого, продолжая поток обвинений, словно ей всё равно, кто нас подслушает:

– Ты много знаешь о токсичном поведении. Тебе когда‑нибудь приходило в голову, что, может, не стоит угрожать собственной чёртовой Связанной? Что, может, говорить мне, будто ты приковал бы меня к своему подвалу, – это, наверное, не лучший способ разобраться со всем этим… бардаком?

Её глаза горят негодованием, опасно сверкая на меня, – но только когда она вздрагивает и оглядывается на толпу, которую мы привлекли, я слышу перешёптывания. Сплетни и последующие слухи, которые вызовет эта небольшая перепалка, наверняка поставят нас всех под угрозу – и это не просто раздражает, это невыносимо.

Я опустился до её инфантильного уровня.

Мои губы кривятся, когда я снова хватаю её за руку. Мои Узы гудит под кожей, подпитываясь накалом эмоций, словно ей всё равно, что мы сейчас готовы вцепиться друг другу в глотку. Ей всё равно, как мы получим её в свои руки, – главное, чтобы она в итоге бездумно извивалась в наших объятиях.

Подавляя подобные мысли, я вынужден буквально вытащить её из здания, наплевав на свидетелей.

– Думаю, если бы ты не сбежала, как эгоистичная, манипулятивная, инфантильная маленькая девочка, мы бы подарили тебе весь мир. Не было бы ничего на этой земле, чего бы ты ни попросила и что мы бы тебе не дали, – но теперь ты сталкиваешься с последствиями своих действий, вероятно, впервые в жизни. Мне совершенно ясно, что тебя всю жизнь только баловали, и ты не способна думать ни о ком, кроме себя. Очевидно, твои родители…

Она оборачивается на меня так быстро, что я почти ошеломлён яростью:

– Не смей, чёрт возьми, говорить о моих родителях. Я вытащу трекер голыми руками и уйду – не испытывай меня.

Услышав многозначительное покашливание, когда рядом с нами открывается дверца машины, я без раздумий запихиваю свою Связанную на заднее сиденье. Морщась, я поворачиваюсь к своему водителю, Рейфу, встречая его обеспокоенный взгляд, – но когда я коротко качаю головой, он не задаёт вопросов. Уверен, у него их много, но он служит моей семье уже десятки лет и является одним из самых доверенных моих сотрудников.

Он достаточно хорошо меня знает, чтобы понимать: моё свирепое настроение сейчас точно не направлено на него, – и хотя я извинюсь перед ним за свою резкость, он не принимает это на свой счёт.

Моё облегчение длится ровно столько, сколько требуется, чтобы мой взгляд снова остановился на напряжённых плечах Олеандр – она сидит и ждёт меня.

Рейф переводит взгляд туда же:

– Домой, мистер Дрейвен, или в студенческое общежитие?

Я бы выпустил свои кошмары на весь штат ради этого человека – только за его тактичность прямо сейчас.

– Домой, спасибо, Рейф. Мы не хотим опоздать к ужину.

ВОСЕМЬ

НОКС

Когда я начинал исследование для своей докторской диссертации – запершись в тихой и спокойной комнате, заполненной таким количеством томов по истории Одарённых, что они могли бы похоронить более слабого человека, – я и представить не мог, что однажды буду использовать эту квалификацию для преподавания. Даже после гостевых лекций в других колледжах у меня не было намерений становиться профессором в Дрейвене. Чтение всегда было способом сбежать от повседневной жизни – диссоциацией, ловко скрытой за привычкой, которую вряд ли кто‑то из моих многочисленных опекунов стал бы осуждать, – а любопытство завело меня на академический путь без какого‑либо реального плана.

Я всегда предполагал, что буду постоянно служить в Тактической команде и часто отправляться с ней на задания – учитывая способности моих кошмарных тварей, – но благодаря изобретательным манёврам Норта и Гриффона мне удалось совмещать и то, и другое.

Имея дело со студентами и их бесконечными жалобами, я убеждён: мой брат действовал не так уж бескорыстно. А благодаря этой ядовитой девчонке и шёпоту, который следует за ней, мне вовремя напоминают, какие испытания придётся вынести из‑за того, что я поддался светлым идеям брата.

Приходить в свой кабинет и обнаруживать там дядю, ожидающего за моим столом, – последнее, что мне нужно в обычный вечер пятницы, не говоря уже о сегодняшнем. В идеально отутюженном костюме, с шейным платком и шёлковым нагрудным платком, он во всех отношениях соответствует ожиданиям сообщества относительно того, как должен выглядеть член семьи Дрейвен.

От этого у меня мурашки по коже.

Я не могу слишком углубляться в размышления о причинах этого, не рискуя спровоцировать свои Узы. Перемирие, которое я сейчас с ней держу, и без того опасно шатко, и я не хочу, чтобы Норт следил за мной ещё пристальнее, чем сейчас, – поэтому вместо этого я обращаю свой гнев на Уильяма.

– У вас нет записи на приём, вам придётся прийти в мои рабочие часы.

Он ухмыляется в ответ:

– Да ладно, Нокс, у тебя нет рабочих часов. Ты единственный профессор в Дрейвене, кто может себе это позволить без страха получить выговор. Непотизм во всей красе.

Я обхожу стол, сажусь на своё место и холодно смотрю на него:

– Если уж приходится терпеть проклятие Дрейвенов, оно должно иметь какие‑то плюсы, не так ли? Иначе я мог бы уже со всем этим покончить.

Его ухмылка ни на секунду не исчезает:

– Норт был бы убит горем, узнав, что ты всё ещё баловаешься такими нигилистическими идеями.

Я мало что помню об отце, но мне интересно: он говорил с той же очаровательной уклончивостью, что и его младший брат, или их различия были такими же резкими, как между Нортом и мной? Спросить брата всегда можно, но я стараюсь избегать любых тем, касающихся Группы Связанных, давшей нам жизнь.

Норт также питает слабость к Уильяму, что вызывает у меня отвращение, – но лучше оставить этот камень нетронутым.

Когда я лишь молча смотрю на него поверх книг, Уильям молча наклоняет голову, словно засчитывая мне очко, прежде чем наконец изложить свою цель:

– Твой брат беспокоится о тебе… а это заставляет беспокоиться и меня. Он занимает место Дрейвена в Совете, Нокс, неразумно с твоей стороны так долго держать его в состоянии паники.

За свою жизнь я встречал достаточно глупых, безрассудных и жестоких людей, чтобы понимать: Уильям определённо не ужасный человек. Он занимается благотворительностью, культивирует в обществе репутацию тёплого и щедрого человека и с детства известен как добродушный Дрейвен – подвиг, который, уверен, стал куда проще благодаря часто взрывному характеру моего отца.

Однако всё это не делает его особенно хорошим человеком.

Норт всегда был слишком высокого мнения о нём – детское героическое поклонение, в котором мне не стоит кидать камни, учитывая, что я делал то же самое с ним после того, как он спас меня из когтей моей матери. Но я ничего не могу с собой поделать: я никогда не относился ни к чему с добротой или эмпатией; всё, что попадает в мои руки, должно быть сломано, прежде чем оно получит шанс сломать меня.

Норт никогда не ломается.

Я ненавижу в нём это.

Тем не менее, глядя на классически красивое лицо моего дяди, я отчётливо понимаю: его беспокойство имеет очень мало общего с благополучием моего брата – сюда его привели собственные интересы.

– Мой брат всегда обо мне беспокоился; ничего не изменилось. Если твоё беспокойство за него так сильно, то тебе следует искать способы помочь ему с другими проблемами – может, с чем‑то более срочным – и освободить таким образом его расписание.

Глаза Уильяма слегка сужаются от моего спокойного ответа – моё нежелание огрызаться его явно раздражает:

– Я уже помогаю ему со многими делами, Нокс, ты это знаешь. Фактически, единственная область его работы, в которой я сейчас ему не помогаю, – это твоя маленькая Связанная. Не то чтобы я не предлагал, конечно, но он полностью меня отстранил от этого.

Мои Узы вскипают на поверхности.

Сжимая пальцы под столом, я почти чувствую, как сжимаю его горло, выжимая из него жизнь за то, что он упомянул эту девчонку. Если я это сделаю, он победит, а я уже проиграл слишком много сражений, чтобы допустить это сейчас.

Почему они все так чертовски одержимы ею?

Гейб понятен – он едва ли больше ребёнка, – но Норт и Гриффон должны бы знать лучше. Что ещё хуже, всё сообщество не может замолчать о ней. Куда бы я ни пошёл, я чувствую десятки взглядов на себе – они ждут неизбежного хаоса, который явно назревает.

Только жадное предвкушение слабовольных и жалких Одарённых, наблюдающих за нами, удерживает меня от эскалации.

Это бесит; всё в ней бесит. Даже если оставить в стороне её мелочные ложь и игры, в которые она любит играть с остальными, в этой девчонке нет ничего, на что стоило бы обратить внимание. Она скучная, обычная – ни дюйма в ней, что интересовало бы меня, несмотря на шёпот и мольбы существа внутри меня. С Группой Связанных, полной исключительно редких Даров, это почти заставляет меня ненавидеть её ещё сильнее – что невозможно, учитывая бездонную глубину моей ненависти.

Если бы её волосы не стали белыми, я бы вообще ушёл из Дрейвена.

Мои Узы никогда не позволили бы мне уйти от неё, но лучше не задерживаться на этой реальности слишком долго. Желчь подступает к горлу.

После многих лет убеждений себя в том, что свобода, которую Норт дал мне в тот день, когда нашёл меня в полуразвалившейся лачуге моей матери и позволил своим кошмарам поглотить её, обнаружив, какому насилию я подвергался, была настоящей, я снова оказался в клетке – на этот раз из‑за Уз, которые хотят от меня всего, несмотря на мои протесты.

Ничто не приближает меня к краю рассудка сильнее, чем это.

– Ты не можешь говорить мне, что тебе безразлична твоя Связанная, и ждать, что я в это поверю, когда ты так отчаянно сопротивляешься… – самодовольная насмешка Уильяма резко обрывается, когда Азраэль вырывается из моей груди и приземляется на стол между нами, его губы искривляются в рычащем оскале. Хотя в покое они в основном бесформенны, мои кошмарные твари всегда принимают одни и те же формы, когда сталкиваются с угрозой, и бешеный, похожий на собаку защитник не оставляет места для вопросов о моей безопасности.

Моя мать боялась доберманов.

Ряды острых, как бритва, зубов ждут, чтобы разорвать любую угрозу на части, и когда его пустые глаза фиксируются на горле Уильяма, мой дядя в панике отталкивает стул, но этого недостаточно, чтобы успокоить зверя. Нет, Азраэль не перестаёт рычать, пока спина Уильяма не упирается в дверь.

Уильям не родился с проклятием Дрейвенов; эта честь принадлежала его старшему брату, Нолану, который так щедро передал его обоим своим сыновьям. Насколько удалось выяснить из моих исследований, Норт и я – первое поколение, в котором два Одарённых с пустыми глазами родились братьями, хотя это и не редкость.

Любая близость или чувство безопасности, которые он приобрёл, растущий рядом с ними, были потеряны в тот день, когда Уильям в ужасе наблюдал, как кошмарные твари моего отца разорвали мать Норта на части. И как бы твёрд он обычно ни был в своём холодном отношении ко мне, сейчас на его губах заметна лёгкая дрожь.

Он не может оторвать глаз от Азраэля, обращаясь ко мне дрожащим, жалким голосом:

– Если ты когда‑либо был способен заботиться о Норте, ты должен уйти, прежде чем твой вред утянет его за собой. Он никогда не обретёт мир и счастье с этой девушкой, пока ты здесь.

Азраэль щёлкает зубами, и Уильям вскрикивает, судорожно нащупывая за спиной ручку двери. Его голос хрипит, когда он бросает мне свою последнюю мольбу, – но мне уже совершенно наплевать на него.

– Имя Дрейвен умрёт вместе с ним.

***

Бары в Дрейвене найти несложно – вот только все они трещат по швам от идиотских студентов колледжа и преподавателей, отчаянно готовых лебезить передо мной из‑за моей фамилии и той власти, что она здесь имеет. Когда я только начал выбираться в свет и натыкаться на многочисленные препятствия своим юношеским планам напиться до беспамятства, я просто пил, пока последствия переставали иметь для меня значение. Это хорошо работало – пока не перестало, и выслушивание нытья Норта и Уильяма в моём похмельном состоянии быстро начало меня изматывать.

Мой дядя стонал и закатывал глаза на мои так называемые ребяческие жалобы. В итоге он неизменно указывал, что Дрейвен – это, по сути, город при колледже, самый популярный в стране, и жаловаться на студентов, которые так уважают имя Дрейвен, – дурной тон.

Не понимаю, почему он думал, что это подействует на меня, учитывая, что я построил всё своё существование в этом паршивом городке вокруг того, чтобы быть вспыльчивым мерзавцем, орудующим Безумием и легендарными кошмарными тварями так же легко, как я орудую своим едким языком.

Я никогда не собирался просто подчиняться – независимо от реальности ситуации.

Настоящая проблема – найти такое место, где можно выпить без риска, что Норт начнёт квохтать надо мной, как неодобрительная домохозяйка, и одновременно мчаться меня спасать, как белый рыцарь, которым я, чёрт возьми, его никогда не просил быть. Невозможно отрицать, что без него я бы уже был мёртв – даже я могу это признать. Если бы я нашёл в себе смелость сбежать из дома матери самостоятельно, моя склонность к безрассудному использованию своего Дара наверняка привела бы меня к казни – так же, как и моего отца.

Опрокинув весь стакан бурбона одним глотком, чтобы прогнать мрачную спираль своих мыслей, я смотрю через бар на мужчину за стойкой.

Сначала он слишком занят флиртом с оперативниками, которые пьют здесь в свободное время, чтобы заметить меня, но, заметив мой гнев, он быстро бросается ко мне, сглатывая так, будто пытается вспомнить, как дышать. Извиняясь и не встречаясь со мной взглядом, он упорно смотрит на дорогую бутылку, из которой наливает. Она, вероятно, стоит больше, чем само здание, – заказана специально для Норта и меня из‑за привередливого вкуса Дрейвенов, который мы оба унаследовали.

Имея почти десятилетний стаж посещения этого места, я быстро отбрасываю любые дурные чувства к этому человеку и вместо этого снова обращаю внимание на другой конец бара. Оперативники притихли теперь, когда заметили, что я сижу здесь, презрительно пью в одиночестве, – но как бы они ни старались быть незаметными, несложно заметить, как они отчаянно шипят друг на друга.

Без сомнения, шёпоты вращаются вокруг катализатора моего паршивого настроения, но я точно потеряю рассудок и натравлю на них всех Азраэля, если мне придётся услышать ещё хоть одно чёртово слово об этой девушке. Бармен бросает на них свирепый взгляд, когда поднимает глаза, следуя за моим взглядом с любопытством, – вероятно, руша свои шансы на хорошие чаевые, за которыми он так усердно охотился всего несколько мгновений назад.

– Можно подумать, они должны были бы знать лучше, стоя там в этой форме, – бормочет он почти про себя, но, когда наконец встречается со мной взглядом, выглядит уже менее робким.

Несмотря на то что я провожу здесь минимум четыре вечера в неделю с тех пор, как сам учился в Дрейвене, мне требуется минута, чтобы вспомнить имя бармена: Алам, но Грифф зовёт его Эл. Он владелец бара. Запрятанного в одном из переулков в менее благополучном районе города, он уже почти закрывался, когда я его нашёл и решил, что пустые кабинки и явное отсутствие студентов среди редеющих посетителей делают его идеальным для меня. Он унаследовал его от отца, и, несмотря на то что ему всего лишь под пятьдесят, растущая опасность в нашем сообществе определённо состарила его.

Уверен, она состарила нас всех.

Поднимая стакан к губам, я презрительно смотрю через бар на этих идиотов, пока они не отворачиваются от меня, прежде чем ответить ему:

– Я с самого начала говорил Гриффу перестать звать Тактическую команду присоединяться к нам, но этот идиот никогда не слушал. Они следовали за нами сюда, как жалкие червяки, чтобы снискать расположение и ухватить власть для себя. Теперь им всем напомнили о монстрах, живущих среди них, – и лезвия точатся.

Алкоголь развязал мне язык, но слова по‑прежнему чёткие и ясные, разум остаётся при мне. Мои Узы кипит в груди, ожидая момента, когда моя хватка ослабнет, чтобы взять контроль и встать. Пока я не найду истинного решения с ней, я вынужден сдерживать свои привычки к выпивке. Уже за одно это я мог бы убить эту девушку.

Моё раздражение вспыхивает яростно, расплавленная волна нарастает в моей крови. Мои глаза опасно мерцают – танец войны с пустотами, но злобно‑синие в итоге побеждают. Это длится лишь долю секунды, но реакция мгновенна: группа бормочущих почти выбегает из здания, каждый бросает на стойку несколько хрустящих купюр, убегая. Жалкое зрелище, которое определённо не внушает особого доверия к их способностям защищать сообщество Одарённых.

Выдохнув, я ставлю стакан и жду, пока Эл снова его наполнит.

– Я терпел их присутствие, потому что твой бизнес выигрывал от их попыток подлизываться, но, похоже, я это для тебя испортил.

Эл качает головой, доставая тряпку из заднего кармана и протирая стойку рядом со мной:

– Меня эти идиоты не волнуют. Ты уверен, и остальная часть его команды, будете платить аренду и оплачивать счета. Если Норт заскочит на пару стаканов, как всегда после заседания Совета, это обеспечит мне месяц‑два вперёд всего парой бокалов. Лучше не связываться с остальными.

– Такая преданность в наши дни редкость. Не уверен, что сделал много, чтобы её заслужить.

Он фыркает и качает головой в ответ на мою колкость, его взгляд становится усталым, когда он смотрит за моё плечо:

– Это потому, что ты слишком много времени тратишь на то, чтобы мириться с дерьмом Высшего Уровня. Те из нас, кто внизу, вынуждены смотреть на вас снизу вверх и молиться о чуде, но хотя бы мы понимаем, что действительно важно. Я потерял слишком многих друзей, Дрейвен, чтобы париться из‑за парочки суперсолдат с карманами, полными денег, но без единой мозговой клетки на всех.

Ругань для него редкость, даже когда он имеет дело с пьяными мерзавцами, и его обычно лёгкий тон становится глубже, дрожа от раздражения, которое совпадает с моим. Мгновенно реагируя, мои Узы извиваются в груди, а требование пульсирует в моих венах от моих кошмарных тварей, словно их призвали к оружию. Мои глаза снова мерцают, но, хотя он отводит взгляд, Эл не убегает с криками ужаса. Он стоит и ждёт, пока гнев моиз Уз утихнут, – и, несмотря на густой страх в воздухе, нет сомнений в его уважении к тому, на что я способен, – к тому, что я сделаю Сопротивлению, как только они заявятся.

Вот настоящая причина, почему я так долго остаюсь в Дрейвене, несмотря на свою ненависть к большей части здешнего сообщества: к тем, у кого есть всё, но нет способности удержать и защитить, – тем, кто в итоге станет пушечным мясом, когда Сопротивление перестанет играть в свои больные игры разума и наконец начнёт настоящую кампанию за власть.

Коротко кивнув мне, когда моя ярость наконец утихает, Эл бросает ещё один тревожный взгляд через моё плечо, прежде чем развернуться на каблуках и направиться обратно вдоль бара. Он быстро убирает оставленные чаевые и пустые стаканы, вытирает беспорядок, который оставили сбежавшие идиоты.

Тепло тела, пристраивающегося рядом со мной, заставляет меня окаменеть на месте – как раз в тот момент, когда какая‑то стерва шепчет мне на ухо и едва не заставляет мои Узы вырваться и взять контроль над телом:

– Господи, я думала, он никогда не уйдёт! Сегодня он особенно разговорчив; бедный старик, должно быть, одинок.

Чёрт.

Я знаю эту женщину.

Правда, имени её я тоже не помню, но она преследует Гриффона достаточно долго, чтобы я мог узнать её в толпе по одному лишь запаху. Табурет рядом со мной скрипит, когда её зад опускается на виниловую обивку, а облако приторно‑сладких духов накрывает меня волной. Мои Узы мгновенно отторгают этот аромат, но на этот раз бурление в животе не приводит меня в ярость. Пахнет так, будто она только что вылезла из чана с сахаром, – но вместо того, чтобы быть соблазнительным и аппетитным, как она, несомненно, надеется, этот запах вызывает у меня подступающую к горлу желчь.

– Его здесь нет.

Её смешок настолько преувеличен, что выглядит жалким – откровенная попытка изобразить соблазнительность, которая промахивается на целую чёртову милю:

– У меня есть глаза, Дрейвен, я это заметила.

Может, это и правда, но мозгов у неё явно нет… или какого‑либо чувства стыда:

– Он не придёт сегодня, так что исчезни, пока я не потерял терпение и не отбросил вежливость.

На этот раз звук, который она издаёт, определённо претендует на роль хихиканья – и он ещё хуже, чем её попытки изобразить соблазнительное посмеивание. Она прижимается плечом к моему, наклоняясь вперёд, – и я испытываю искушение вывернуть ей руку из сустава, пока она пытается подозвать Эла за напитком. Тот нарочито стоит к ней спиной, и я бы нашёл в этом некоторую забаву, если бы это не оставляло меня разбираться с ней вместо него.

– Я не идиотка, Дрейвен. Я знаю, что ты никогда не был вежлив – с того самого момента, как твой брат притащил тебя обратно сюда.

Повернувшись к ней лицом, я вижу, как она замирает при виде презрения на моих губах, но тут же поднимает руку, чтобы перебить меня:

– Послушай, ты мне неинтересен, Дрейвен. Я говорю с тобой только потому, что Гриффона здесь нет. Я знаю, ты ненавидишь свою Связанную; я слышала, что она уродливая стерва, которая считает себя слишком хорошей для своей Группы Связанных. Всё, о чём я прошу, – это небольшая помощь в поисках Гриффона, чтобы напомнить ему, что у него есть другие варианты. Лучшие варианты.

Грифф это возненавидит.

Он будет в ярости, потому что, как бы он ни пытался притворяться, будто ненавидит девушку за то, что она нас всех бросила, он – раболепный дурак из‑за неё. К тому же его сейчас здесь нет. Десять лет дружбы пошли прахом из‑за отвратительной Связанной, отчаянно пытающейся загнать нас всех под свой каблук.

По крайней мере, это будет забавно:

– Я отведу тебя на ужин с Группой Связанных при двух условиях.

Её глаза загораются, победная улыбка расплывается по лицу, и она кивает, даже не потрудившись выслушать меня или как‑то обдумать. Она практически слишком глупа, чтобы жить, – но это не моя проблема.

– Если Гриффон снова скажет тебе «нет», ты прекратишь эту одержимость им и оставишь его в покое.

Улыбка тут же сползает с её лица, но она встаёт с табурета и пожимает плечами:

– Ладно, он всё равно не согласится, так что нет вреда в том, чтобы согласиться. Какое второе условие?

Я допиваю остатки бурбона, ставлю стакан и оставляю чаевые для Эла на стойке, прежде чем повернуться к ней. Мои глаза сменяются на пустоты, и я на мгновение наслаждаюсь дрожью страха в ней, прежде чем ответить:

– Считай это скорее предупреждением. Никогда больше не прикасайся ко мне. Ни намеренно, ни случайно. Если это повторится, я натравлю на тебя свои кошмары, пока не останется ничего, что твои родители могли бы похоронить.

***

Водитель Норта совершенно не впечатлён, когда приезжает в бар, чтобы забрать меня, и обнаруживает, что со мной едет незваная гостья на ужин.

Суровый взгляд, который он бросает на меня в зеркало заднего вида, когда машина снова выезжает на дорогу, кричит «осуждающий родитель», и он становится ещё более выразительным, когда я наконец осознаю, что до сих пор не имею ни малейшего представления, как зовут эту самодовольную женщину, и решаю спросить:

– Ты правда не помнишь? Я училась у тебя на курсе «История 101», а потом ещё на втором курсе – «История 201». Меня зовут Эшли.

Она произносит это так, будто это что‑то важное, будто она незабываема, а проблема – во мне. Но она – прилипала со своими планами. Я готов забыть её имя в тот же миг, как Грифф сегодня вечером отошьёт её. У меня нет сомнений, что он это сделает, но заставить его разбираться с ней – мелкая неприятность, которую я злорадно оставляю ему в наказание за то, что он отбросил нашу дружбу, будто она ничего не значит.

Эшли достаёт компактное зеркальце из какого‑то кармана, куда его спрятала, и начинает прихорашиваться, словно в ней есть что‑то, способное произвести впечатление на Связанного, даже в присутствии его Центрального. То ли она слышит скрежет моих зубов и игнорирует его, то ли бредовые мысли, наверняка кружащиеся у неё в голове, заглушают этот звук – не могу сказать наверняка. Но водитель Норта бросает на меня ещё один взгляд, когда мы сворачиваем в закрытый жилой комплекс, где находится особняк Дрейвенов.

Я задаюсь вопросом: бросал ли он такие же жалостливые взгляды на Норта по дороге в общежития, пока Связанная моего брата дулась, как ребёнок, на заднем сиденье рядом с ним? Садистская радость бурлит в моей крови от мысли, насколько это задело бы Норта, как это укололо бы его эго – быть униженным такой жалкой девчонкой после того, как он потратил годы жизни на её поиски.

Этого почти достаточно, чтобы скрасить мой вечер.

Когда машина благополучно припаркована в гараже, я открываю дверь и выхожу сам, не дожидаясь, захлопываю дверь, поправляя рукава куртки. Эшли ждёт, пока водитель откроет ей дверь – избалованная Одарённая Высшего Уровня до мозга костей, – но он вместо того, чтобы броситься к ней, задерживается возле меня:

– Вы доставляете своему брату немало хлопот, привезя гостью на ужин сегодня, мастер Дрейвен. Он уже был недоволен тем, что пришлось отправить меня за вами после того, как ужин был подан.

Ухмылка, полная острых зубов и язвительного остроумия, невольно появляется на моих губах:

– У меня нет интереса угождать кому‑либо, и меньше всего – моему брату и Совету, от которого он отказывается отказаться.

Я неспешно направляюсь в особняк – отказываюсь торопиться, если именно этого от меня ждут. Эшли догоняет меня через несколько секунд, но фыркает, будто я её чем‑то обидел. Игнорируя её, я веду путь к столовой, но вместо того, чтобы молча следовать за мной, как я надеялся, она спешит идти рядом. Она старается не касаться меня, но всё равно находится слишком близко.

Когда я бросаю на неё взгляд, она оглядывается через плечо и шепчет:

– Слухи о твоей Связанной – правда, верно? Вы все её ненавидите? Она полная стерва и ведёт себя так, будто она пуп земли, хотя у неё даже нет Дара? Можешь проверить это со мной, если хочешь. Я подыграю, хотя ты псих, а Гриффон – моя родственная душа.

«Родственная душа».

Жалкое слово, которое Неодарённые используют, чтобы описать свои жалкие попытки найти смысл в ком‑то другом. Оно посылает ледяную волну по моему позвоночнику, а желчь бурлит в животе. Мысль о существовании только ради использования кем‑то другим невыносима – я провёл больше времени в терапии, разбираясь с этим, чем с половиной пыток, которым меня подвергала мать. Осознать то, что когда‑то произошло, но больше никогда не повторится, было сложно, но выполнимо – благодаря одной твёрдой истине: моя мать мертва, она больше не может меня коснуться. Совсем другое – столкнуться с надвигающейся угрозой нового садистского хозяина, одобренного не только культурными ожиданиями моего сообщества, но и всеми людьми, которых я по глупости подпустил к себе.

Эта Связанная – смертный приговор, в который меня загоняют на каждом шагу, а Эшли отчаянно цепляется за этот опыт, используя термины за пределами нашего сообщества, чтобы убедить себя в чём‑то.

Она ухмыляется, будто такая умная, такая коварная, и жестом просит меня поднять руку. Я смотрю на неё мгновение, но затем в моём сознании вспыхивает образ той девушки. Единственный раз, когда мне удалось задеть её за живое, был непреднамеренным, но показательным. В первый день, когда она вошла в мою лекционную аудиторию, ко мне подходили студенты, пытаясь изменить свои оценки, а некоторые даже пытались флиртом выпутаться из провала.

Именно это заставляет меня поднять руку и позволить Эшли проскользнуть под ней. Она воспринимает это согласие как разрешение прикоснуться ко мне и обвивает рукой мою талию, зацепляясь пальцем за петлю ремня, нарушая мои границы. Моя Связь, по‑прежнему отказываясь со мной говорить, вместо этого посылает яростное чувство, пульсирующее в груди, которое невозможно игнорировать.