Текст книги "Разорванные Узы (ЛП)"

Автор книги: Джей Бри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц)

Несмотря на себя, я начинаю думать, что она, возможно, вообще никогда не собиралась уходить.

– Аарав, помоги Шору – он ранен. Харрисон, прикрой его и доложи обстановку. Уинслоу и Джоши, установите Щит и растяните его как можно дальше.

Сдавленный вздох наконец вырывается из моей груди от приказов Кирана, и голова кружится от внезапного притока кислорода. Как бы плохо мне ни было сейчас, я всё ещё могу ухватиться за знакомость его голоса – он без усилий берёт ситуацию в свои руки. Мой заместитель и один из самых доверенных друзей. Я распознаю слова, которые он произносит, но не осознаю всей серьёзности ситуации.

Ничего не кажется реальным, кроме моего собственного ослабленного состояния, словно я заперт в коробке из матового стекла, а реальность – приглушённый и размытый вид снаружи.

Ещё один судорожный вздох – и я протягиваю дрожащую руку, чтобы прижать пальцы к виску. Но никаких признаков повреждения нет: ни раны от удара, ни пули, попадание которой я каким‑то образом не заметил. С третьим вдохом мысли, врывающиеся в мой разум, уже не настолько громкие, чтобы заглушать окружающие звуки. Ещё пара вдохов – и мысли начинают обретать более чёткую форму, функция возвращается, несмотря на сохраняющееся давление.

Если я сосредоточусь достаточно сильно, то смогу отбросить переполняющие меня ощущения – благодаря годам дисциплины и тренировок.

Если смогу подавить панику и сглотнуть желчь, то смогу оценить, что, чёрт возьми, со мной сейчас происходит. Но это оставляет меня лишь с новыми вопросами.

Нет никаких признаков присутствия Одарённого, который мог бы так усилить побочные эффекты моей способности… Это не имеет смысла. Чёрт, я стоял на стадионах с десятками тысяч людей – и никогда ничего подобного не испытывал.

Кто‑то дёргает за край моих стандартных тактических брюк, затем рука хватает меня за лодыжку. Точка контакта обжигает, словно клеймо, – жгучее тепло разливается по телу, когда Дар Аарав вливается в меня.

– Он не ранен, Блэк. Не знаю, что и сказать. Пуля задела руку, повреждений мозга нет – по крайней мере, физических. Но я также не чувствую в нём Нейро. Шор, ты меня слышишь?

Единственный Нейро в моём сознании – это я сам, но я явно теряю контроль.

Усилия, которые требуются, чтобы вернуть свой Дар в рамки контроля, вызывают у меня приступ рвоты. Зрение плывёт, желудок опустошается. Рука на лодыжке отпускает меня, вокруг раздаются шаркающие шаги, но всё моё внимание сосредоточено на спазмах.

Как только они заканчиваются, я выдавливаю из себя слова, морщась от собственной хрипоты, но уже достаточно в сознании:

– Здесь что‑то есть… какой‑то Одарённый это делает. Я не знаю… что это.

Аарав подхватывает меня под пояс и поднимает, оттаскивая к Киерану и подальше от лужи рвоты. Я едва могу двигаться, чтобы помочь ему, – всё моё внимание обращено внутрь, чтобы удержать контроль.

Хотя я никогда прежде не испытывал ничего подобного, я начинаю понемногу понимать, что происходит.

– Одарённый не атакует – не так, как Нейро. Это… словно увеличительное стекло… усиливает мой Дар, пока он не выходит из‑под контроля. Он возвращает его мне обратно.

Это… чёрт, мой разум пожирает сам себя… мой собственный Дар.

Брови Киерана хмурятся, когда он бросает взгляд через плечо, но вокруг – лишь дым. Пока я был выведен из строя, явно поработал Пламенный, и здания вокруг нас теперь – лишь пепел. Любое укрытие, которое у нас могло быть, исчезло.

Встретившись взглядом с Киераном, когда он снова поворачивается ко мне, я коротко киваю:

– План…

Меня обрывает взрыв неподалёку – к юго‑востоку от нашей позиции, но точно определить место невозможно из‑за дыма. Джоши кряхтит, когда Щит принимает на себя падающие обломки, но ему удаётся удержать его форму – даже когда кусок бетона размером с минивэн отскакивает от барьера. Воздух наполняется криками ужаса и воем сирен машин, оказавшихся рядом с эпицентром взрыва.

Когда Джоши снова поворачивается ко мне и твёрдо кивает, из его носа непрерывно капает кровь – признак того, что время действия его Дара стремительно истекает.

Киеран смотрит на меня, одновременно медленно говоря со мной, но его тон достаточно ровный – в нём не раздражение, а беспокойство, будто из меня вышибло весь здравый смысл:

– Со всем уважением, старый план отменяется, и мы все переходим к новому. Я беру командование на себя, пока твой мозг – желе, и я запросил подкрепление.

Не знаю, какое у меня лицо – я слишком занят, пытаясь держать себя в руках. Но что бы там ни было, Киерану это явно не нравится, и он качает головой:

– Если у тебя есть какие‑то претензии, Шор, мы можем обсудить это позже – когда мы не сидим тут, как чёртовы утки, под угрозой, о существовании которой мы даже не подозревали.

Прежде чем я успеваю его поправить, новая волна силы накрывает меня, и давление в голове снова начинает нарастать. Последний осколок ясности приносит мучительное осознание: этот Одарённый убьёт меня, и я ничего не могу сделать, чтобы это остановить.

Затем я не ощущаю ничего, кроме всепоглощающего давления.

Я не знаю, сколько времени проходит и что делает моя команда. Стою ли я ещё на ногах или Аарав снова опустил меня на землю? Кричу ли я или меня снова рвёт? Ничего не существует, кроме жестокого разрушения моего мозга.

Потом это прекращается.

Прекращается так резко, что я на мгновение теряю сознание, а затем прихожу в себя, словно мой организм перезагрузился. Ощущая отстранённость, я фиксирую окружение и движение вокруг, но вместо тревоги начинаю это каталогизировать.

Крики в воздухе, чернильная тьма вокруг Щита, брызги крови на барьере, стекающие на землю, напряжённые плечи моей команды, наблюдающей за кошмарами Дрейвена, разрывающими солдат Сопротивления на части. Семь, восемь, девять, дюжина, две дюжины… слишком много бешеных теней, чтобы это были только Норт или Нокс.

Внезапно передо мной возникает лицо Киерана. Его губы шевелятся, но слова звучат откуда‑то издалека, прежде чем он хватает меня за руку и перемещает меня домой.

– Одарённый исчез… а город был уничтожен ещё до нашего прибытия.

***

Неумолимый звонок телефона будит меня – он вибрирует и дрожит на боковом столике, скользя по полированной поверхности. Этот знакомый звук невольно заставляет меня открыть глаза, не успев обдумать это действие. Ослепительный свет ударяет, словно топор между глаз, раскалывая череп надвое. Рефлекторно я снова зажмуриваюсь, но это мало помогает.

Каждый миллиметр моего мозга распух и отчаянно болит – такого я ещё никогда не испытывал, и я почти жалею, что выжил после той атаки.

– Если собираешься блевать, постарайся не делать этого в кровати. Было достаточно сложно доставить тебя сюда – менять комнату будет кошмаром.

Это причиняет больше боли, чем стоило бы, но из моей груди вырывается стон – скорее яростный рык, чем что‑либо ещё. Из всех Одарённых, с кем я сейчас меньше всего хочу иметь дело, Нокс – на первом месте. Он даже превосходит моего отца, с которым я почти не разговариваю с тех пор, как он узнал, что я состою в Группе Связанных Дрейвена.

Когда я наконец решаюсь снова открыть глаза, боль возвращается, но осознание того, что она неизбежна, помогает притупить самые острые её грани.

Нокс выглядит отвратительно.

С похмелья или, может, всё ещё пьяный, он едва держит себя в руках.

Вокруг него витает маниакальная энергия, словно электричество, запертое в насмешливой мясной оболочке рядом со мной, – и достаточно споткнуться об один проводок‑ловушку, чтобы он взорвался, унеся с собой всё здание и всех Одарённых внутри.

Наблюдая за тем, как он обращается с нашей Связанной, даже понимая почему, я вижу, как это разрушает ту прочную и осторожную дружбу, которую мы строили десять лет. Я никогда не раскрою его травму, даже Оли, но трудно не обижаться на него за то, как он срывается на неё. Особенно когда он вовлекает в это и меня – например, пригласив ту девушку на ужин.

Я годами избегал Эшли Меркурио, и Нокс это знает. Её присутствие было таким же «пошёл ты» для меня, как и для нашей Связанной.

С моим черепом на грани коллапса у меня нет сил играть в извращённые психологические игры или сдерживать свой нрав – особенно когда это последнее, чёрт возьми, чего я хочу. Если он хотя бы упомянет нашу Связанную прямо сейчас, я скажу что‑нибудь, что разрушит тот хрупкий мир, который ещё сохраняется между членами Группы Связанных.

– Перестань дуться; у меня нет интереса тебя мучить. Я здесь только потому, что Норт настоял. Видимо, тебе нужен нянька, потому что у него нет времени решать ещё какие‑то проблемы.

Прищурившись, я медленно оцениваю его:

– Ты уверен, что это мне нужен нянька? Потому что сейчас я не способен доставить твоему брату никаких проблем – а вот ты, с другой стороны, выглядишь как гребаная катастрофа, которая вот‑вот случится.

Должно быть, я выгляжу жалко, потому что он лишь смотрит на меня в ответ, совершенно не поддаваясь на провокацию. Что‑то в этом задевает ещё сильнее, чем если бы его рот работал с обычной скоростью, и я снова зажмуриваюсь, словно избавившись от его лица в поле зрения, смогу удержать своё раздражение от того, чтобы оно не закипело.

Жаль для меня, Нокс Дрейвен никогда не отступал от драки.

– Не списывай себя со счетов так быстро, Шор. То, что твои мозги чуть не размазали в простой спасательной миссии из‑за какого‑то неизвестного Одарённого, наверняка не даст моему брату спать спокойно ещё много ночей.

Слова звучат как оливковая ветвь, но Нокс никогда не предлагает её без взрывчатки, прикреплённой сбоку, – она взорвётся, как только твои пальцы достаточно крепко её схватят. Может, из‑за пульсации в голове или бессильной ярости, всё ещё тлеющей внутри, я меньше беспокоюсь о том, чтобы затеять с ним драку, чем когда‑либо прежде. Вместо того чтобы ходить вокруг да около или искать какую‑то умиротворяющую золотую середину, я отбрасываю осторожность на ветер.

Со стоном я провожу рукой по ноющему лбу и делаю долгий выдох:

– Я никогда не видел ничего подобного. Даже если бы этот Одарённый не превращал мои мозговые клетки в яичницу, мне потребовалось бы столько же времени, чтобы понять, что, чёрт возьми, со мной происходит, – потому что такая способность неслыханна.

Возможно, есть смысл перестать осторожничать в общении с Ноксом, потому что он едва ли замечает напряжение в моём тоне – его глаза загораются острым интересом, полностью сосредоточенным на мне. Есть причина, почему младший из братьев Дрейвен стал профессором в Университете Дрейвена, несмотря на то, что он богаче большинства современных стран и испытывает глубокое отвращение к общению с любыми Одарёнными, не говоря уже о студентах колледжа. Его одержимые исследования спасали нас больше десятка раз за эти годы, и если кто‑то и сможет понять, что, чёрт возьми, Сопротивление раскопало, чтобы обратить против нас, – это Нокс.

Он откидывается в кресле, рукава его рукава закатаны, руки скрещены на груди – он выглядит во всех отношениях оксфордским учёным, даже когда опасно хмурится на меня. Глядя на него, иногда сложно вспомнить, что он – один из наших самых смертоносных оперативников, даже без учёта его Даров.

Выгнув бровь в ответ на моё молчание, когда я не спешу делиться информацией, он наконец резко бросает:

– У тебя есть хоть что‑то, с чего можно начать, или мне действительно придётся искать иголку в стоге сена? Всё, что Блэк смог мне точно сказать, – это насколько быстро Одарённый лишил тебя возможности сопротивляться. Это не особо много для работы.

Думаю, Нокс забывает, что слова, которые служат спусковым крючком для него, не являются таким же разрушительным оружием, когда направлены на других людей. Мне пришлось бы быть идиотом, чтобы утверждать, будто я не был абсолютно беззащитен перед тем, что там было. Хуже того, я стал обузой для своей Тактической Команды – это могло привести к гибели моих оперативников.

Нокс скорее умрёт, чем признает такую так называемую слабость.

Полное отсутствие стыда или обиды на его мелочные выпады не должно давать мне такого чувства победы, но трещины, опасно бегущие по фундаменту нашей дружбы, расширяются в пропасти, которые стремительно растут с каждым испытанием, которое мы не проходим. Возможно, Норт прав, беспокоясь так сильно, возможно, ущерб, нанесённый возвращением нашей Связанной сюда, непоправим – независимо от того, какие её тайны я раскрою.

– Это не было похоже на Дар Нейро. Это вообще не было похоже ни на что знакомое.

Нокс наклоняет голову, показывая, что слушает, и побуждает меня продолжать – и это движение странно знакомо. То ли из‑за повреждения самых жизненно важных участков моего мозга, то ли из‑за вспыхнувшего гнева, замедляющего мысли, мне требуется секунда, чтобы осознать: этот жест – тот же самый, что делают его кошмарные создания, изучая добычу перед тем, как поглотить её целиком по его команде.

Их отсутствие в комнате тревожит.

За десять лет дружбы, что у нас были до возвращения нашей Связанной, они всегда стояли на страже рядом с ним. Даже когда мы учились в Дрейвене и должны были соблюдать строгие правила использования Даров на территории кампуса, кошмары Нокса всегда были исключением. Норт вступил в противостояние с советом, а затем и с Советом директоров Дрейвена, пока они не достигли соглашения. Ради его собственной защиты и стабильности Ноксу разрешили оставить их – но только если они будут скрыты.

Большинство студентов никогда бы об этом не узнали, но порыв воздуха, время от времени ерошивший его волосы даже в самых душных аудиториях, был всем доказательством, которое требовалось тем, кто хорошо знал Нокса, чтобы убедиться: в его волосах прячется маленькая тень.

Возможно, именно их отсутствие – настоящая причина, почему он балансирует на грани рассудка.

С трудом садясь в кровати, я разминаю спину, пытаясь собрать воедино те скудные детали, что у меня есть для него, но их немного:

– Это не Нейро. Может показаться иначе, потому что атакован был мой разум, но это не Нейро.

Его глаза сужаются:

– Как ты можешь быть уверен?

– Я распознаю Дары Нейро, даже когда Одарённый хорошо обучен их маскировать. Даже если я не могу точно сказать, что делает Дар или какой путь он использует, я всё равно могу с уверенностью сказать, что это Нейро. Этот Дар был чужд мне и моим Узам.

Он резко переводит взгляд на меня, его глаза мгновенно обостряются:

– Твои Узы часто распознают Дары?

Я усмехаюсь, узнавая возрождение его старой одержимости:

– А твоя?

Когда наши анализы крови впервые вызвали вопросы, Нокс стал одержим нашими Связанными и новизной нашей Группы Связанных. Очевидно, это был механизм преодоления: он был одержим идеей, что с нашей Группой Связанных что‑то не так, что‑то опасное, а не просто аномалия.

В сообществе Одарённых Группы Связанных чаще всего состоят из Центрального и двух Связанных. Три Связанных тоже довольно распространено, тогда как один или четыре считаются редкостью.

Пять – крайне редкое явление, такое, что встречается лишь изредка в исторических книгах.

Опять же, наличие двух или трёх Одарённых Высшего Уровня, связанных с одним и тем же Центральным Связанным, не совсем неслыханно, но иметь пять Связанных, и при этом все они не просто Одарённые Высшего Уровня, но некоторые владеют беспрецедентными Дарами? Было трудно спорить с точкой зрения Нокса, даже если я знал, какие страхи им движут.

Он бросает на меня язвительный взгляд:

– Мой Дар не Нейро, Шор, не трать время на глупости.

Мои глаза тоже сужаются, но я не могу понять, куда, чёрт возьми, свернул этот разговор. Я прекрасно знаю, что оба брата Дрейвен – Посланники Смерти, я видел, как они используют свои Дары чаще, чем любой другой Одарённый в нашем сообществе. Так почему же тогда на задней стенке горла вдруг остаётся едкий привкус лжи?

Резко встав, Нокс кривит губу и рычит на меня:

– Держись, чёрт возьми, подальше от моей головы, Шор.

Я качаю головой, готовый огрызнуться, но желчь замирает на языке, когда тень вырывается из его груди и приземляется у его ног. Рык уже нарастает на губах зверя, пока он смотрит на меня, словно с нетерпением ждёт команды поглотить меня.

Он действительно на пределе, балансирует на грани полного хаоса и разрушения, которые наверняка унесут нас всех с собой.

Сделав медленный вдох, я говорю ровно и спокойно, чтобы не вывести его окончательно:

– Я ни разу не использовал свой Дар с тех пор, как проснулся и увидел тебя здесь, Нокс, и ты это знаешь. Я не могу ничего поделать, если твоя ложь срабатывает на моём Вторичном Даре… хотя, чёрт знает, в чём ты мне лжёшь, потому что ты прав – я на сто процентов уверен, что ты не Нейро.

Мой взгляд не дрожит, но краем глаза я слежу за тем, как поднимается и опускается его грудь. Даже когда она остаётся ровной и уверенной, я не позволяю себе расслабиться ни на секунду. Нокс всегда видел угрозу даже в самых банальных жестах и действиях. Отвести взгляд, пока он балансирует на краю, наверняка будет воспринято как признание вины – хотя я до сих пор совершенно не понимаю, что именно, по его мнению, я раскрыл.

С ним это может быть что угодно.

Когда он наконец хватается за спинку кресла, неуверенно обходит его и снова садится, я мысленно проклинаю Норта.

Трудно помнить, что мы на одной стороне, что этот человек, должно быть, сейчас завален угрозами нашей Группе Связанных, раз оставил меня присматривать за своим братом после того, как меня вывели из строя на задании, особенно учитывая, как яростно пульсирует боль в моей голове.

Когда Нокс наконец отрывает взгляд от моего лица и смотрит вниз на свой кошмар, послушно подошедший к его ногам, я решаю, что достаточно безопасно взять стакан воды, стоящий у моей кровати. Опустошив его в три глотка, я наполняю его снова из кувшина, чтобы отвлечься от невыплеснутого напряжения в воздухе – на случай, если мой собственный Дар соблазнится присоединиться к нему. У меня не было подобных срывов уже много лет, но если последние несколько недель чему‑то меня и научили, так это тому, что мы плывём по неизведанным водам.

– Я работаю над своим третьим Даром. Это не подлежит обсуждению.

Ни малейших следов лжи.

Легко кивнув, я принимаю его жест примирения и подхватываю тему:

– Нам понадобится всё, что мы сможем раздобыть, если Сопротивление начнёт раскрывать всё больше Одарённых вроде того, что напал на меня сегодня. Это было не похоже ни на что, что я когда‑либо видел. Ощущалось, будто мой собственный Дар атакует меня, будто его возвращают мне обратно.

Его глаза сужаются:

– Возвращают тебе обратно?

Я пожимаю плечами:

– Не знаю, как ещё это описать… но могу сказать одно: невозможно бороться против собственного Дара в таких условиях, особенно когда его усиливают.

Это привлекает его внимание – его глаза снова обостряются, он наклоняется вперёд в кресле. Мой взгляд опускается на кошмарное создание, сидящее у его ног, но теневой зверь не двигается. Нокс нетерпеливо машет рукой, словно я глуп, что вообще обращаю на него внимание, но я не могу так легко отмахнуться от того факта, что минуту назад он пускал слюни при мысли о том, чтобы перегрызть мне горло.

– Как он «усиливал» твой Дар? Откуда ты знаешь, что он именно это делал?

Я снова пожимаю плечами, понимая, что это, вероятно, его разозлит, но у меня действительно мало что ему дать:

– Я знаю, каково это – ощущать свой собственный Дар, и хотя я понимал, что там был ещё один Одарённый, казалось, что он был защищён Щитом, пока находился в моём сознании. Я чувствовал только свой Дар… словно он атаковал меня, но сильнее, чем должен был. Словно в тот момент, как мы переместились и мои ноги коснулись твёрдой земли, мой Дар усилился и обратился против меня. Меня разрывало изнутри.

Что‑то меняется в его взгляде – вспышка пустоты, такая мимолётная, что я почти убеждаю себя, что мне это показалось, прежде чем он снова отворачивается от меня, бормоча что‑то себе под нос:

– Ты когда‑нибудь слышал о Даре, способном на такое? Если мне придётся заново проходить Историю 101, Норт будет в восторге.

Саркастическая интонация в моём тоне не вызывает ожидаемой ухмылки или насмешки, и вместо этого Нокс снова смотрит на своё кошмарное создание. Напряжение в его плечах, когда он наклоняется вперёд, словно собираясь встать и уйти, подстёгивает меня:

– Что это, Нокс? Просто скажи мне.

Качая головой, он снова откидывается назад, хотя я бы не сказал, что он чувствует себя комфортно. Если уж на то пошло, он выглядит так, будто его привязали к орудию пыток. Его ответ заставляет мой желудок сжаться:

– Это не из записей, Грифон… ты напомнил мне кое‑что из разведданных Сопротивления. Дэвис одержим Одарённым, который, по его мнению, выиграет им эту войну, – «Бесконечным Оружием». Что, если этот Одарённый способен также управлять тенями? Что может быть бесконечнее, чем контроль над каждым Даром вокруг тебя?

И вот так новый кошмар поселяется между нами в комнате – только этот уже вне нашего контроля.

ОДИННАДЦАТЬ

ГЕЙБ

Каждое утро, когда я просыпаюсь в особняке Дрейвен, первая мысль – какое умиротворение я ощущаю и как отчаянно хочу зацепиться за это чувство. Но оно никогда не длится долго: чувство вины накрывает меня безжалостными волнами. Его тяжесть грозит раздавить меня – грудь сжимается, глаза щиплет, зрение расплывается, и мне приходится усилием воли сдерживать приступ паники.

Уверен, терапевт в офисе Совета получил бы от этого массу удовольствия. Я никогда не позволял себе проговориться о стыде, который безжалостно липнет ко мне, – но даже если бы захотел, я не смог бы ни с кем об этом поговорить. Эмоции, бурлящие внутри, невозможно назвать или объяснить, а к горлу подступает желчь.

Хороший сын не испытывал бы такого облегчения, оставляя свою беззащитную мать… Но разве хорошая мать бросила бы сына, погрузившись в собственное горе? Возможно ли, чтобы Центральная Связанная потеряла своего Связанного, не впадая в отчаяние – как это случилось с моей матерью? Ещё какая‑то часть меня верит, что в смерти отца виноват я: его бы не схватили Сопротивленцы, если бы он не искал меня. Возможно, мать тоже так думает… Возможно, именно поэтому она так и не попыталась вырваться из самых глубин своей боли.

Норт предложил перевезти мою мать в особняк Дрейвен много лет назад, когда впервые понял, насколько тяжело она переживает смерть отца. А когда мы нашли нашу Связанную, он предложил снова – но я и в этот раз отказался. Я сказал ему, что не могу увезти её от похожего на святыню мемориала отцу, который она устроила в нашем доме. Но настоящая причина в том, что я знаю: она не поедет добровольно – и не сделает этого тихо.

Внутри всё сжимается при мысли о том, что остальные члены Группы Связанных увидят её такой, какая она сейчас: когда она забывает, кто я и где мы находимся. Если моя Связанная уже считает меня неполноценным, как она отреагирует, увидев, в каком состоянии находится единственный оставшийся у меня опекун? Проблема ещё и в том, что я не хочу тратить ресурсы на охрану дома моих родителей силами Так-команд – особенно когда там только мама, а эти люди нужнее в закрытых сообществах или, что ещё лучше, в общежитиях, где спят сотни Одарённых.

Я убеждаю себя, что это логично: Сопротивленцы не станут охотиться за сломленной оболочкой женщины в городе, где полно других Одарённых Высшего Уровня. Этого достаточно, чтобы я мог спокойно ходить на занятия в колледже и жить своей жизнью без лишних проблем. Этого достаточно, чтобы стыд и вина не съели меня заживо.

Мой день начинается с этого же странного вихря вины, но, поскольку у меня есть привычный план – следовать за моей Связанной весь день, – у меня нет времени на подобные мысли. Когда я выхожу из душа и вижу на телефоне десятки ожидающих сообщений, у меня внутри всё проваливается. Их даже больше, чем обычно гонит машина сплетен в кампусе, – бесконечные домыслы и комментарии о том, как моя Связанная публично отвергла всю Группу Связанных. Я торопливо разблокирую телефон, пытаясь понять, что, чёрт возьми, происходит.

Сообщения от Норта по‑прежнему содержат постоянные обновления о местонахождении Оли, так что сразу становится ясно: моя Связанная жива и по‑прежнему находится под наблюдением в общежитии. Нина прислала свой обычный краткий отчёт о том, что мама отказывается нормально питаться, – но это значит, что она по‑прежнему надёжно укрыта дома. Я открываю групповое сообщение в верхней части списка – самое последнее, – и любое облегчение, которое я испытывал, испаряется без следа.

Брейден Маршалл был найден мёртвым сегодня утром на территории кампуса Дрейвен.

Семья Маршаллов жила через два дома от дома моих родителей всю мою жизнь. Наши мамы вместе состояли в родительском комитете начальной школы, мы занимались в легкоатлетическом клубе с другими Одарёнными, когда учились на втором курсе старшей школы. А когда я узнал, что я – Оборотень, Брейден стал первым Одарённым за пределами моей Группы Связанных, кто протянул мне руку помощи.

Его мама была этому не рада: она всегда боялась Дрейвенов, и когда узнала, что я состою в той же Группе Связанных, что и Норт с Ноксом, этого хватило, чтобы она полностью меня отвергла. Но Брейден никогда не позволял её мерзкому отношению мешать нашей дружбе. Он тоже был Оборотнем, как и его отец, и они оба сыграли ключевую роль в том, чтобы я научился сдержанности. Брей потратил месяцы на тренировки со мной, проводя сотни поздних ночей на футбольном поле, пока я не убедился, что могу играть, не причиняя никому вреда, – и он ни разу не дал мне почувствовать себя обузой.

Теперь он мёртв.

Он был Центральным Связанным с двумя Связанными, и одна из них тоже пропала – вместе с двумя её близкими подругами. Марли – Стихийная, но хотя её отец – Одарённый Высшего Уровня, она всегда умела влиять только на локальные погодные явления. Сопротивленцы обычно не обращают внимания на Одарённых, которые не могут превратить свою силу в оружие, даже если они сильнее большинства.

Я прокручиваю остальные сообщения об атаке, но даже когда их становится больше – по мере того, как студенты узнают новости, – больше ничего нового нет. Нет никаких следов разведчиков Сопротивления, которые их забрали, нет заявления от Совета и никакой реакции от сообщества, кроме паники.

Торопливо натягивая одежду, я быстро отправляю Нине сообщение, чтобы успокоить её: я в безопасности. Затем я делаю всё возможное, чтобы привести себя в порядок и выйти за дверь как можно скорее. Норт обычно встаёт не так рано, как остальные из нас, – он настоящая ночная сова. Но когда атаки Сопротивления затрагивают Дрейвен, особняк всегда превращается во временный центр реагирования. Другие члены Совета запираются в своих особняках, требуя Так‑команды для защиты, пока они прячутся, а Норт обычно пытается найти убежище для как можно большего числа местных семей Низших Одарённых – одновременно поддерживая работу своего дома, защищая Группу Связанных и отбиваясь от той ерунды, которая неизбежно сыплется на него от остальных членов Совета.

Он не заслуживает ни страха, ни презрения, которыми его награждают, и с каждым днём мне всё труднее сдерживаться, чтобы не сорваться на половину сообщества за то, как они с ним обращаются – и прежде всего на мою Связанную.

Коридоры непривычно тихи: обслуживающий персонал не работает, пока дом закрыт таким образом. Но когда я заворачиваю за угол в главный коридор, я вижу, что столовая занята персоналом Так‑команд и нервными сотрудниками Совета, которые выплеснулись в фойе. Только ребята из команды Грифа узнают меня, когда я пробираюсь сквозь толпу: Харрисон хлопает меня по плечу, а я киваю ему в знак приветствия. Но настроение, мягко говоря, мрачное.

Старший брат Брея служил в Так‑команде Грифа, но два года назад погиб во время разведывательного прыжка. У него есть старшая сестра – она несколько лет назад переехала на Средний Запад со своей Группой Связанной, – и младший брат, который сейчас учится в первом классе старшей школы. Они уже знают, каково это – оплакивать брата, а теперь потеряли ещё одного. Если когда‑либо и существовало доказательство того, что подобные конфликты несправедливы, то вот оно. Почему одни семьи остаются невредимы после атак Сопротивления, а другие теряют всё – и не единожды, а снова и снова?

Мой отец был вторым Связанным, которого потеряла моя мать. Она узнала ещё задолго до моего рождения, как оплакивать утраченную часть своей души, но смерть отца забрала с собой последние остатки её сил. Перед моим мысленным взором невольно возникает лицо Оли – оно улыбается и смеётся над Сейдж, потому что она точно никогда не смотрела на меня так. Бурление внутри меня достигает небывалой высоты.

Смог бы я пережить её потерю?

Если бы забрали её, если бы её тело нашли на территории кампуса – стало бы это и моим концом тоже?

В горле образуется ком, который невозможно проглотить, глаза снова щиплет, пока я не прочищаю горло и не фиксирую взгляд где‑то в районе своих потрёпанных высоких кроссовок – пока не убеждаюсь, что не сорвусь. Когда я наконец пробираюсь сквозь толпу и захожу в столовую, остальные члены Совета даже не удосуживаются бросить на меня взгляд, но Норт поднимает глаза и встречается со мной взглядом в тот самый момент, когда мои плечи протискиваются в дверной проём.

Это не настолько очевидно, чтобы члены Совета могли это заметить, но я провёл достаточно времени в эпицентре кризисов вместе с Нортом, чтобы разглядеть на нём следы усталости. Его новая помощница суетится вокруг большого кувшина с кофе и кокетничает с каждым мужчиной, которому наливает чашку, едва удостаивая взглядом присутствующих здесь женщин. Это мерзко и очевидно, но отрицать невозможно. И хотя я не думаю о ней ничего особенного, я испытываю такое сильное чувство стыда за неё, что у меня буквально мурашки по коже.

Прежде чем я успеваю найти причину убраться к чёрту из этой комнаты, чтобы не видеть всего этого безобразия, Пенелопа подходит к Норту и замирает на месте – кровь отливает от её лица. Можно было бы подумать, что его глаза изменились, судя по её реакции, но тёмно‑синие радужки такие же, как всегда. Просто обычная умиротворяющая и спокойная маска, которую он обычно носит, исчезла, а взгляд, который он бросает на неё, достаточно язвительный, чтобы содрать краску со стен.

Она бледнеет ещё сильнее, когда он почти выплёвывает в её сторону короткое «спасибо» – тон звучит как угроза, – и эта идиотка, кажется, наконец понимает, что ведёт себя отвратительно. Она поспешно уходит, не говоря больше ни слова; щёки у неё пунцово‑красные, и я замечаю в глазах блеск слёз.