Текст книги "Разорванные Узы (ЛП)"

Автор книги: Джей Бри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц)

Отвращение.

Не знаю, как Норт умудряется ненавидеть свою Связь с такой глубиной весь день, потому что я измотан той ненавистью, которую испытываю к существу, делящему со мной кожу прямо сейчас. Невозможно скрыть мою ярость, и горничные, маниакально вытирающие пыль в коридорах, опускают подбородки к груди, чтобы избежать моего разъярённого взгляда, разбегаясь, будто я монстр. Норт годами убеждал своих сотрудников, что они в безопасности в особняке, несмотря на слухи об обратном, и им щедро платят за то, что они доверяют его слову. Ещё один удар по мне – спасибо той девушке.

Пока я иду по коридору к столовой с Эшли, всё ещё слишком тесно прижавшейся ко мне, мой разум отключается. Годы практики сделали инстинктом отвлекать себя исследованиями и старыми историческими книгами, чтобы сбежать от тошнотворного запаха, душившего меня, – от всего, что могло заставить меня думать о тепле её тела, прижатого ко мне.

«Родственная душа» – это слово продолжает звенеть в моих ушах, как похоронный звон.

Раньше Одарённые смотрели свысока на Неодарённых за их легкомысленный подход к ухаживаниям и отношениям. До того, как Сопротивление уничтожило треть Одарённых в Северной Америке во время бунтов 70‑х, ни один Связанный не осмелился бы произнести слово «родственная душа» без презрения и насмешки. Сравнивать партнёра, выбранного по прихоти, со священным и благоговейным опытом Связи считалось отвратительным, а не просто дурным тоном.

Однако после той кровопролитной бойни уверенность в том, что ты найдёшь свою Группу Связанной, была утрачена и никогда не восстановилась. За прошедшие десятилетия сотни тысяч Связанных были вынуждены влачить существование, так и не встретив Центрального Связанного, которому суждено ими владеть.

Я ненавижу ту девушку за то, что она лишила меня такого покоя в жизни.

Пальцы, сжимающие моё запястье, резко вырывают меня из мыслей.

Игнорируя мои предупреждения, Эшли прорывается сквозь мои границы, и мои Узы реагируют в тот момент, когда её кожа касается моей, – мои глаза темнеют. Похоже, в последнее время я вёл себя слишком хорошо, крепко сдерживая свой нрав – себе же во вред.

Сообщество забыло, насколько жестоким я могу быть, если они не оставят меня, чёрт возьми, в покое.

Встретившись со мной взглядом, она лишь на секунду замирает, прежде чем прошипеть:

– Ты хочешь разозлить свою Связанную или нет, Дрейвен?

Никакие мелкие игры не стоят этого.

Я открываю рот, но прежде чем успеваю прорычать ответ, она распахивает дверь перед нами и чуть ли не втаскивает меня в столовую. Мой взгляд сталкивается со взглядом брата так резко, что это почти ощутимо. Его глаза скользят по моим спотыкающимся ногам, челюсть мгновенно сжимается из‑за моего предположительно пьяного поведения, и я уже вижу, как в его голове крутятся шестерёнки – он переключается в режим «устранения ущерба» для своего бедного, сломанного младшего брата.

Чёрт бы его побрал.

Эшли хихикает и напоминает мне о своём существовании, но прежде чем я огрызаюсь на звук, царапающий мои нервы, мой взгляд падает на девушку – и я вижу, что она смотрит на Эшли с убийственной яростью в глазах. Мои Узы вспыхивают от её гнева, жадно поглощают эту ярость и используют её как топливо, чтобы разжечь свою одержимость ещё ярче. Словно почувствовав этот взрыв в моей крови, она переводит взгляд на меня, и когда чистая голубизна её радужек сталкивается с чернильно‑тёмной глубиной моих глаз, отвращение, кипящее в ней, подпитывает уже меня, а не мои Узы. Это словно удар, введённый напрямую, без задержки. Я опьянен её ненавистью и отчаянно жажду ещё.

– О, да это же моя маленькая ядовитая Связанная. Ты здесь, чтобы испортить нам всем ужин? Как насчёт того, чтобы заняться тем, что у тебя получается лучше всего, – сбежать и оставить нас в покое за нашей трапезой?

Её челюсть сжимается так же быстро, как у Норта, но если реакция моего брата была покорностью, принятием моих механизмов выживания вопреки его мнению на этот счёт, то её – упрямый боевой клич, когда она упирается. Это насмешка, провокация эго, обращённая против меня, и мне хочется сломать её самыми жестокими способами.

Норт полностью игнорирует Эшли, но бросается на выручку своей Связанной, пытаясь отвлечь меня от новой одержимости:

– Ты опоздал. Если не можешь прийти к ужину, пожалуйста, предупреди меня заранее. Я могу перенести время.

Я пожимаю плечами – и в ответ, и чтобы стряхнуть руку Эшли с моих плеч, – а она пользуется возможностью, чтобы вскарабкаться на стул рядом с Гриффом. Кажется, она увеличивается втрое в размерах, занимая всё своё пространство и половину моего, одновременно прижимаясь грудью к Гриффу, когда наклоняется вперёд, чтобы взять тарелку.

Раздражение, которое это вызывает у меня, – не более чем фоновый шум, пока я наблюдаю, как девушка доедает. Её решимость очистить тарелку от каждой крошки воинственна и безумна, огонь в её глазах разгорается ярче, когда она смотрит, как Эшли лапает своего жалкого Связанного.

Вырывая меня из удовольствия наблюдения, голос Гриффа эхом отдаётся в моём сознании: «Что ты опять натворил?»

Я мог бы его проигнорировать, но в этом нет никакого удовольствия, а он мне должен за то, что оставил меня пить в одиночестве. «Ты испытываешь её своим арсеналом, у меня есть своё оружие выбора. Всё по‑честному, Шор».

Он растрачивает свои способности впустую, и никогда прежде это не раздражало меня так сильно, как сейчас. Если бы у меня был Дар Истины, я бы приковал эту девушку цепью и заставил выложить мне все её самые глубокие, самые тёмные секреты в мгновение ока. Я бы разобрал на части каждый дюйм её внутреннего устройства, пока не узнал бы её лучше, чем самого себя.

Я бы забрал у неё всё, пока не получил бы все доказательства, необходимые, чтобы доказать Норту: она – не что иное, как лживая, коварная, манипулирующая Центральная Связанная, точно такая же, как и все остальные.

Грифф отодвигается на стуле, чтобы увеличить дистанцию между собой и руками Эшли, бросает ей предупреждающий взгляд, прежде чем глубоко вздохнуть и вернуться к своей тарелке. Я, без сомнения, разозлил его, но он решает не вступать со мной в противостояние, как хотел бы, – и чёрт бы его побрал и за это тоже. Бездонная пропасть спокойствия, которую он хранит внутри себя, заставляет меня стискивать зубы. У меня в жизни не было ни минуты спокойствия, а у него – бесконечный запас. Мне хочется сломать его так же сильно, как хочется сломать девушку.

– Это не моя вина, что ты решил быть жалким. Может, девушка права: может, никто из вас не достоин её.

Сарказм сочится из моего тона, но он всё равно получает удар. Действительно жалко, насколько они все сейчас уязвимы. Они все одержимо наблюдают за ней, пока она ест, их взгляды полны тоски, которая сворачивается, как кислота, в моём животе. Как бы хорошо они ни скрывали это от неё, я вижу всё. Очевидно, что я единственный, у кого ещё остался работающий мозг в черепе, и именно мне предстоит избавиться от этой Связанной, прежде чем она уничтожит нас всех.

ДЕВЯТЬ

АТЛАС

– Кто, чёрт возьми, дал тебе выпивку? Тебя точно поймают, малыш Басс, точно.

Опрокинув весь стакан янтарной жидкости разом, я пытаюсь использовать жжение, которое она оставляет, пробираясь огнём по горлу, чтобы взять себя в руки. Всё труднее и труднее вспоминать причины, по которым я должен подыгрывать планам моих родителей, – особенно когда смысл моего существования находится на другом конце чёртовой страны. Я вынужден думать о видеозаписях, на которые потратил ужасающие дни, наблюдая, как пытают мою Связанную, – это напоминание о том, какими могут быть последствия моих действий. Ничто не отрезвляет меня быстрее.

Единственная проблема в том, что в тот момент, когда я поворачиваюсь к Питеру, скудные запасы спокойствия, которые я с трудом собрал, мгновенно испаряются. Его самодовольное, ухмыляющееся лицо буквально умоляет, чтобы его расквасили кулаком, который я сжимаю сбоку. Его ухмылка становится вдвое шире, когда он бросает взгляд на мой кулак, приподнимая бровь, словно провоцируя меня снова потерять самообладание.

Когда я не ведусь на его наживку, он подходит ко мне и опирается на барную стойку, высокомерным кивком подзывая бармена. Я не произношу ни слова в адрес девушки и даже не смотрю на неё, но когда она пододвигает к нему претенциозный джин – эту ерунду, которую заказал Питер, – она тут же достаёт выдержанный виски, который предпочитает мой отец, и быстрым движением запястья доливает мой стакан.

Я ненавижу отца и всё, что он олицетворяет, но после нескольких лет шалостей, когда я пробирался в его погреб и выбирал самые запылённые бутылки для своих загулов, я вынужден признать: к сожалению, у нас гораздо больше общего, чем мне хотелось бы. Его вкус к алкоголю, даже наши Дары – всё одинаково.

Большую часть жизни я ненавидел его за то, как он обращается с моей матерью и другой его Связанной – Рэйчел. С того момента, как я открыл папку цвета манилы, которую Норт Дрейвен передал моей матери, и увидел ту маленькую фотографию с подписью «Олеандр Фэллоуз», моя ненависть переросла в ужас. А когда я узнал о пытках, которые моя Связанная молча перенесла, чтобы защитить меня от таких людей, как мой отец, – от людей, находящихся сейчас в этой комнате, – она превратилась ещё и в ненависть к самому себе.

Слишком много ночей я просыпался в холодном поту, терзаемый кошмарами о том, что я унаследовал его тягу к насилию и контролю над своей Связанной. Что каким‑то образом моя любовь, одержимость и абсолютная преданность ей искажаются, превращаясь в больную и садистскую жажду доминирования и боли – точно так же, как у него. Испытывал ли он когда‑то отвращение при мысли, что его Связанным больно, был ли уничтожен тем, что сам может стать причиной этого? Или он всегда был тем чёртовым монстром, каким я его знал с самого начала?

Невозможно сказать, и нет способа выудить какие‑либо ответы у моей семьи, не вызвав подозрений.

Мой телефон вибрирует в кармане, но я пока оставляю его в покое. Ни за что не рискну посмотреть на него здесь, когда Питер стоит прямо рядом со мной, а Сайлас Дэвис пьёт шампанское в другом конце зала. Неважно, насколько я жажду каждого кусочка внимания, которое даёт мне моя Связанная, насколько одержимо я собираю информацию о ней или насколько отчаянно жду фотографий, которые она время от времени присылает мне. Я никогда не выставлю её напоказ этим людям, даже если бы она не была их легендарной «Бесконечным Оружием».

Я потратил годы на тренировки, чтобы случайно не выдать секреты отца какому‑нибудь Нейро, с которым мог столкнуться. Это не значит, что нет Одарённых, способных выудить их у меня, но благодаря достаточной ментальной защите и осторожности мне пока удавалось избегать худших из них. Я также не настолько высокомерен, чтобы считать себя гением, который сделал всё это сам, – я должен благодарить и за манипуляции моей матери.

Отец невольно спас мою Связанную, ограждая меня – чтобы защитить самого себя.

Питер издаёт смешок, рассчитанный на то, чтобы задеть моё эго, но я стал невосприимчив к этой его ерунде много лет назад:

– Этот Гала идёт ко дну, малыш Басс. С каждым годом список гостей становится всё более жалким. Оглянись: в этом месте нет ни одной девушки, с которой я ещё не переспал. Это практически засуха!

Он пытается спровоцировать меня снова избить его, но я хорошо усвоил урок в прошлый раз. Не санкции Восточного Комитета научили меня тому, что бессмысленно давать Питеру драку, которую он хочет, не слепая ярость отца на меня, не то, как он набросился на мою мать, потому что знает: меня ему не достать, и даже не шесть месяцев комендантского часа и ограничений, которые он наложил на меня, потому что тогда я ещё был несовершеннолетним.

Это была преданность моей сестры Связанным, которые её избивали.

Её лицо всё ещё было пятнистым и гротескным, когда она сказала мне, что я не понимаю её ситуации, что я не смогу, пока у меня нет своих Связанных, и так оставалось неделями. Она унаследовала способность моего отца, как и я, но в меньшей степени. Питер не нанёс необратимого ущерба, и её тело заживает быстрее, чем у кого‑либо, но боль она чувствует так же.

Я никогда не чувствовал боли от физических травм – только от воздействия Нейро, использующих свои Дары против меня, и только тех, у кого редчайшие Дары Высшего Уровня. К несчастью для меня, я окружён этими чёртовыми почти мифическими существами. Не только моя мать и значительная часть моей расширенной семьи подходят под это описание, но и все ближайшие друзья и доверенные лица моего отца. У меня шесть крёстных отцов, потому что мой отец – элитарный мерзавец, желавший завоевать расположение в Сопротивлении любыми способами, и все они – садисты, использующие свои Дары, чтобы удовлетворить жажду власти.

Сайлас Дэвис – покровитель моей семьи.

Богатство поколения Бэссинджер финансировало пытки моей Связанной.

Я залпом опрокидываю напиток, будто в нём есть ответы или он может дать мне хоть какое‑то облегчение от бунта вины, боли и отвращения, заполняющих меня.

Бармен едва смотрит в мою сторону, как и в прошлый раз, но, проходя мимо, она доливает мой стакан так, будто это её Дар.

Это не так.

Темперанс работает на Гала‑вечерах Сопротивления уже много лет, разливая напитки с тех пор, как ей исполнился двадцать один год. Она выглядит молодой, может, чуть за двадцать, но ей уже под тридцать пять. Я знаю её столько, сколько себя помню. В детстве я дюжину раз спал под барной стойкой, когда мои родители отказывались идти домой в приличное время, и я до сих пор помню бумажных журавликов, которыми она тогда меня отвлекала.

Она – одна из Одарённых, к которой я испытываю самые противоречивые чувства. Что‑то в этой женщине – в её постоянной доброте и привязанности ко мне – разъедает меня изнутри. Она хороший человек: из семьи Низшего Уровня, трудолюбивая и честная до крайности. И она почти половину своей жизни работает на крупнейшем ежегодном благотворительном мероприятии Сопротивления.

Одарённые, от которых она получает чек, – те же самые мужчины и женщины, которые высосали бы из неё всю силу и жизнь до последней капли, если бы это приблизило их к собственным элитарным амбициям.

Она идеально балансирует для них всех. Повторяет ту же пропаганду, в окружении которой вырос я. Не дрогнет и не отшатнётся, когда вечер идёт своим чередом и все жалкие попытки соблюдать осторожность отбрасываются прочь, когда кровавые подробности перестают шептать – вместо этого их громко выставляют напоказ в бальном зале, чтобы развлечь всех присутствующих.

Её предательство кажется хуже, чем предательство моей собственной матери.

– Знаешь, я слышал слух, что вы с Зарией расстались, но я решил, что ты нашёл какую‑нибудь другую пустышку, чтобы занять своё время. Это твоё мрачное настроение выглядит очень по‑подростковому, как подавленный бунт, и я думаю…

Я обрываю его:

– Мне плевать, что ты думаешь.

Несмотря на то, что я знаю, чем это чревато, я всё же бросаю на него взгляд – и всё, удерживать свой гнев становится бесполезным занятием.

Может, я и не могу убить этого мерзавца и всех остальных в этом чёртовом бальном зале за то, что они причиняют ей боль, но будь я проклят, если позволю им безнаказанно упиваться своей развращённостью. Это ничто по сравнению с тем, что перенесла моя Связанная, даже близко не та справедливость, которой она заслуживает, – но это всё, что я могу ей сейчас предложить. Это и моё преданное молчание, пока я ищу способ вывезти нас обоих из страны – куда‑нибудь так далеко, чтобы даже самые настойчивые щупальца Сопротивления не смогли нас найти.

Сосредоточившись на болезненной радости, сияющей в глазах Питера, я растягиваю губы в ухмылке, несмотря на спазм ярости в животе. Он забыл, что я совсем не похож на Аурелию, и то, что я однажды потерял самообладание, не делает меня лёгкой мишенью.

Может, благодаря матери, но даже если я буду держать голову опущенной, это не помешает мне найти способ поставить этого мерзавца на место.

Позволив тишине затянуться, я жду, пока нерв у него на щеке не начнёт дёргаться, прежде чем выбрать тот самый растягивающий слова тон, которым я пользовался бесчисленное количество раз:

– О, Питер. Ты забыл, не так ли? Ты Связан с моей сестрой, ты назвал свою Группу Связанной в её честь и даже работаешь одним из лакеев моего отца, но ничто из этого не изменит твою собственную фамилию. Неважно, насколько силён твой Дар, ты всё равно Одарённый Низшего Уровня. Пока ты изо всех сил пытаешься заработать себе лучшую репутацию, мне нечего доказывать.

Его глаза мгновенно загораются безумным огнём, но вместо ощущения победы или удовлетворения я чувствую ярость. Насколько, чёрт возьми, жалким нужно быть, чтобы так легко выйти из себя? Я уже знал, что он бесхребетный и жалкий человек, который бьёт своих Связанных, чтобы почувствовать себя сильным, – но осознавать, насколько легко выявить его слабости, просто чертовски грустно.

Сделав ещё глоток напитка, я наклоняюсь к нему с ухмылкой, наслаждаясь тем, как его губа дёргается, кривясь в ответ. Ему не терпится ударить меня, сорваться и избить, но это ничего не даст. Хуже того – он, вероятно, поранится, пытаясь это сделать. Я усмехаюсь ему, позволяя ухмылке на моём лице заживо содрать кожу с его эго, прежде чем забить последний гвоздь в его гроб:

– Я – Атлас Бэссинджер, а ты – ничтожество. Никогда не забывай об этом, Питер.

Мои шаги почти бесшумны на каменных ступенях, ведущих вниз к обсаженной деревьями дороге. Мои лоферы Hermes неудобны во всех отношениях – но, полагаю, все эти потраченные впустую деньги на бренд покупают лишь статус и сдержанность. Оглядываясь по сторонам, я вижу группы гостей, разбросанных по территории, и меня окутывает едкий запах сигаретного дыма. Если бы только я приобрёл эту пагубную привычку. Может, тогда у меня было бы что‑то, что отвлекло бы меня от разъедающей ярости, грозящей поглотить меня целиком.

Выдыхая, я уже знаю: хандрить бессмысленно. Ничто не сможет стереть из памяти ухмыляющиеся лица злых мужчин, насмехающихся надо мной.

Двери за моей спиной снова открываются, и хор смеха и насмешек прорывается сквозь шум уличного движения – напоминание о том, что все эти люди до сих пор ждут меня со своими жестокими планами там, в бальном зале.

Мой телефон вибрирует, вырывая меня из мрачных раздумий, и я вспоминаю, что лучшее отвлечение – та самая причина, по которой я вообще сдерживаюсь, – всё это время надёжно хранилось в моём кармане. Словно спасательный трос, брошенный в море, Олеандр Фэллоуз с лёгкостью вытаскивает меня из пучины.

Остальные Одарённые достаточно далеко, чтобы я не рисковал случайно что‑либо выдать, но, возможно, паранойя – тоже черта Бэссинджер, потому что даже такого расстояния мне недостаточно. Я слишком открыт на этой ложно идиллической улице: огни, развешенные на ветвях, придают всему месту романтическую атмосферу, в то время как настроение в воздухе отдаёт запахом массового убийства.

Огибая здание, я съёживаюсь, пока не скрываюсь в небольшой каменной нише, и только тогда достаю телефон. Улыбка расцветает на моих губах прежде, чем я успеваю её остановить, и я рад, что спрятался с глаз долой, прежде чем проверил ожидающие меня сообщения.

Я дурак – влюблён в свою Связанную, отчаянно жажду каждого кусочка её внимания.

«Девушка у кофейной тележки явно меня ненавидит. Она снова перепутала мой заказ, и мне хочется плакать из‑за того, что я потратила свою последнюю бесплатную карту на эту горькую чашку ерунды, которую она мне вручила. В смысле, это не так уж сложно сделать правильно. Ладно, хорошо, мой заказ нелеп, но если она обученный профессионал, разве так сложно приготовить большой шейк‑квад‑эспрессо с пятью порциями сиропа из коричневого сахара, двумя порциями клубничного сиропа, щепоткой жирных сливок, карамельной глазурью и дополнительной порцией взбитых сливок? Сейчас я веду себя как мудачка, да? Бедная девушка, вероятно, просто старается изо всех сил, а я срываюсь из‑за бесплатной карты. Отвлеки меня, Бэссинджер. Тут вот‑вот начнётся жесть».

Может, я действительно такой же плохой, как мой отец, потому что, несмотря на ненависть к её страданиям, я испытываю извращённое удовлетворение от того, что, имея ещё четырёх Связанных, к которым можно обратиться, она продолжает присылать мне свои наблюдения и бессвязные мысли, несмотря на моё непреднамеренное отсутствие.

«Я знаю, что Дрейвены чертовски богаты, но что делают остальные Связанные, чтобы заработать? Я в одном паршивом уроке по экономике от того, чтобы бросить учёбу и жить за их счёт. Скажи мне, что кто‑то из них приличный и богатый – мне нужно понять, с кем из них подружиться».

Маленькие точки, показывающие, что она печатает ответ, появляются почти мгновенно. У меня нет намерения ни с кем из них дружить, но я быстро понял: моя Связанная лучше всего расслабляется в разговоре, когда ей дают возможность язвить. К тому же нет ничего, что я люблю больше, чем слушать, как мало она ценит остальных членов Группы Связанных – особенно учитывая, что они с ней, а я застрял на другом конце страны.

«Я скорее воткну иголки себе в глаза, чем приму что‑либо от кого‑либо из них, но если ты готов продать им свою душу ради лёгкой жизни, то кто я такая, чтобы судить? Кто знает, может, ты с ними поладишь».

– Атлас, что ты здесь делаешь в таком виде? Ты нас обоих погубишь.

Моё сердце замирает в груди – старая реакция сына, жаждущего одобрения матери, а не просто испуга от её внезапного появления.

Она худее, чем была за многие годы, приобрела вид измождённой и призрачной, что старит её. Выпирающие ключицы под толстым шерстяным пальто вызывают у меня тошноту. Предпочтения моего отца, должно быть, включают женщин в состоянии голодания, потому что Рэйчел такая же – и была такой столько, сколько я себя помню.

Может, ему просто нравится легче добираться до их костей, чувствовать, как они ломаются под кожей; может, ему нравится звук их хруста.

Мой желудок снова сжимается.

Она приподнимает бровь, недовольная моим молчанием, и когда я убираю телефон обратно в карман, её взгляд понимающе следит за этим движением. Её губы кривятся, но в тот момент, когда она открывает рот, я перебиваю её:

– Что именно такого опасного в том, чтобы стоять снаружи, мама? Да, холодно, конечно, но отец, как обычно, тщательно всё спланировал.

Это отвлекает её взгляд от моего кармана и переводит его на линии охраны вокруг нас. Здание, выбранное для проведения Гала, – одно из старейших в городе. Построенное Неодарёнными, оно имеет для них особое значение, что легко заметить по тому, как тщательно они его поддерживают. Ландшафтный дизайн продуман, но вычурен: живые изгороди, требующие обрезки, и цветы, нуждающиеся в постоянном уходе, чтобы процветать, – и всё же оно безупречно. Как народ, Неодарённые заботятся об этом месте, но именно это делает его слишком заманчивой мишенью для Сопротивления.

Отец наслаждается тем, что плюёт на их историю и обычаи, поэтому, несмотря на внушительное количество Неодарённых стражей порядка, они сдерживаются Щитами, окружающими нас. Это нелепая демонстрация силы, ненужная и высокомерная, но если это не в духе Бэссинджер, то я не знаю, что это.

Мой отец не просит разрешения.

Он берёт всё, что, чёрт возьми, захочет.

– Твой отец спрашивал о тебе весь вечер. Я потратила половину ночи, убеждая его и остальной Совет, что ты просто переживаешь вторую угрюмую подростковую фазу и им не о чем беспокоиться.

Я выдыхаю:

– Я избегаю их, потому что они все вызывают у меня омерзение. Если хочешь, чтобы твои маленькие секреты оставались в безопасности, тебе нужно придумать, как держать их подальше от меня.

Откинув голову назад, она смотрит в небо, словно искажённо‑чернильно‑синее небо под щитами сможет решить для неё эту кошмарную загадку. Оно не даст ей ничего, и мы оба это знаем. Я даже не помню, сколько раз я смотрел на это же загрязнённое светом небо и молил о другой жизни: чтобы отец изменился, чтобы она ушла от него, и, наконец, о том, почему моя Связанная оставила меня. Только одна из этих просьб была исполнена, и я никогда не прощу матери её участия во всём этом.

Наконец, она зажмуривается и шепчет мне:

– Всё, что я сделала, было ради тебя, Атлас. Каждое принятое мной решение, каждое сокрытое убийство, каждое активное насилие, которое я допустила, – всё это было ради тебя.

– И я ненавижу тебя за это. Меня тошнит от вида тебя, стоящей здесь и просящей меня подыгрывать твоим маленьким фарсам…

Её глаза вспыхивают, и она перебивает меня:

– Это не игра, Атлас. Это твоя жизнь! Если ты так мало о ней заботишься, тогда зачем я потратила всё это время, защищая тебя?

Я останавливаюсь в последний момент, понижая голос, чтобы мы не привлекли внимания, но от этого мой ответ звучит лишь шипением:

– Я не просил тебя! Я не просил всего этого, всё, чего я хотел, – это моя Связанная, а ты позволила им забрать её. Ты знала, кто она, и ты, чёрт возьми, отдала её им! Она была ребёнком…

Она перебивает меня всхлипом:

– Как и ты, Атлас! Мой ребёнок, мой сын, моё будущее, которого собирались принести в жертву, и ради чего? Ради какой‑то маленькой девочки‑Смертоносной из рода, о котором всем наплевать? Нет. Нет, я слишком много пережила, слишком многим пожертвовала…

– Ты пожертвовала мной, мама! Ты пожертвовала нами, потому что я никогда тебя не прощу. Я никогда не смогу смотреть на тебя, не видя монстра, которым ты на самом деле являешься.

Она фыркает, резко разворачиваясь на каблуках:

– Монстр – она. Я убила несколько человек за угрозы моему сыну, но эта девочка? Она убила сотни… тысячи, даже. Если ты осуждаешь меня, ты лицемер, прямо как твой отец.

Её слова жалят, словно пощёчина, – несмотря на то, насколько низко я о ней думаю. Вероятно, потому, что она знает моего отца лучше кого‑либо другого. Если и есть кто‑то, кто может судить, сколько его черт я унаследовал, – это она, и от стыда у меня мурашки бегут по коже.

Когда я не отвечаю, её плечи выпрямляются, словно она берёт себя в руки, и она почти рычит через плечо:

– Они посылают Ампа, чтобы выманить остальных из Группы Связанных. Дэвис пока не знает о связи, но догадался, что они её нашли. Это лишь вопрос времени, прежде чем все они погибнут. Атлас, включи голову!

Кровь стынет в жилах при упоминании этого Одарённого, но мать не замечает этого и не ждёт, чтобы посмотреть, последую ли я за ней. Она уходит, торопливо поднимаясь по ступеням, словно мы спорили о моём несовершеннолетнем употреблении алкоголя или какой‑то другой банальной ерунде, а не о жизни моей Связанной.

Думаю, для неё это – надоевший и докучливый спор, в то время как я вынужден слушать, как она принижает женщину, которую я ждал всю свою жизнь, – ту, что никогда не выдала моим мучителям моё имя и защищала мою личность, невзирая на боль и насилие, которые они на неё обрушили.

Девушку, которая не сломалась.

Это не первый раз, когда я спорю с матерью, и если я застряну здесь ещё надолго, уверен, это будет не последний. Уверен, она без труда вернётся к роли заботливой матери, которая оправдывает недостатки своего сына так, как ей нужно, – моя безопасность для неё единственный приоритет.

Мой отец, возможно, смотрит на меня и видит только себя, но моя мать смотрит на меня и видит будущее, которое может контролировать. Её мотивы, может, и благороднее, но неважно, насколько ярко свет пробивается сквозь прутья – клетка остаётся клеткой.

Я жду, пока она не вернётся в здание, прежде чем отправить своей Связанной последнее сообщение на ночь. Голова склонена в покорности, а пальцы почти дрожат от невыплеснутых эмоций и страха перед тем, что грядет. Это не то, что я хочу сказать, даже близко не передаёт глубины того, что я к ней чувствую, – но это та малая часть себя, которую я могу предложить ей сейчас.

«Я скучаю по тебе, Оли».

ДЕСЯТЬ

ГРИФОН

– Бодрствуйте, команда «Альфа», мы перемещаемся через три… две… одну…

Неважно, сколько раз я уже переносился таким образом, и неважно, что Киеран – лучший Транспортер из всех, что у нас есть: мой желудок всё равно яростно бунтует, когда земля под ногами исчезает – и почти мгновенно формируется заново. Проблема в том, что нет времени ни сглотнуть подступившую к горлу желчь, ни даже сориентироваться.

Раздаются выстрелы – пули обрушиваются на нас как минимум от дюжины стрелков. Горячая боль от одной из пуль, задевшей руку, пронзает меня в тот момент, когда я ныряю в укрытие. Хор глухих ударов вокруг меня, к счастью, сопровождается лишь стонами от ударов, а не криками от боли ранений. Мы держимся – пока никто не убит мгновенно.

Обычно мне гораздо легче понять, где находится моя команда, но когда какофония чужих мыслей обрушивается на меня разом, мой разум не просто испытывает трудности – он полностью отключается. Перед глазами всё белеет, словно я получил физический удар. Я перегружен до такой степени, что в голове возникает призрачная боль – чего я на самом деле не ощущаю, – но тело реагирует так, будто я испытываю мучительную пытку.

Обычно всё не так. Даже в хаосе, который всегда царит на поле боя, я способен сохранять хладнокровие.

Здесь с нами есть что‑то ещё.

Когда Норт вызвал меня на экстренное совещание, я меньше всего ожидал такого развития событий. Не секрет, что Сопротивление активизировалось – их отчаяние очевидно, хотя мы до сих пор не смогли определить, что вызвало столь стремительное ухудшение ситуации. Поскольку многие наши ресурсы сейчас заняты охраной Дрейвена и многочисленных Одарённых рядом с ним, мы предположили, что атака на маленький городок в Калифорнии, на границе с Мексикой, – это тактика, призванная выманить нас. Они хорошо это продумали: захвачены десятки Одарённых, среди них – ряд видных общественных деятелей, и у нас не было выбора, кроме как отреагировать.

Теперь мы попались в расставленную ими ловушку.

Давление в голове удваивается, утраивается, возрастает десятикратно – я не могу связать и двух мыслей, не говоря уже о том, чтобы составить план, как вытащить нас отсюда. Единственный обрывок информации, который я могу обработать, – острая необходимость остановить это и то, что я не могу поддаться. Как бы ни было больно и какой бы серьёзной ни была угроза, я не могу позволить этому убить меня. Потеря моей команды станет значительной утратой в борьбе против Сопротивления, но моя гибель будет катастрофой. И это не высокомерие с моей стороны.

Я способен делать то, чего не может ни один другой Нейро из известных, и могу делать всё это одновременно. Без меня Норт окажется уязвимым перед манипуляциями, против которых бесполезен мой Вторичный Дар. Я проверяю каждого сотрудника, каждого студента, каждого оперативника. Я – первая и последняя линия защиты нашей Группы Связанных, и я единственный, кто знает, что наша Связанная лжёт о том, почему она нас покинула.