Текст книги "Разорванные Узы (ЛП)"

Автор книги: Джей Бри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 26 страниц)

Моя возлюбленная позволяет ей сохранить контроль.

Вечная поглощала бесчисленные сосуды и за куда меньшие проступки.

Она не подчиняется ей легко – даже близко нет. Она борется с ней, словно проверяя её пределы и раздвигая их всё дальше. Но когда, неизбежно, она чувствует, что она достигла границ своих сил, она отступает. Тихо скользнув обратно в глубокие закоулки её разума, она сворачивается там в ожидании, оставляя мне едва ощутимое прикосновение – негласное обещание вернуться ко мне в подходящий момент.

Грудь девушки тяжело вздымается, щёки очаровательно, соблазнительно раскраснелись. Моя рука покрыта следом её освобождения, а запах её возбуждения настолько силён, что готов поставить меня на колени – заставить вкусить её, вытянуть ещё больше, услышать её крики и мольбы… Я хочу эту девушку.

Моя Вечная – всё для меня. И хотя верно то, что в прошлом я находил некую связь с сосудами, ни один не доводил меня до безумия, как этот. Ни один не звал меня так, как она, и ни один не ввергал меня в исступление с такой лёгкостью. Тени рвут мой контроль, словно готовы поглотить меня, лишь бы добраться до неё – любая жертва сочтена достойной ради этой чести.

Связь, возможно, и не была установлена, но я не чувствую в себе ни гнева, ни ярости. Напротив, впервые за бесчисленные жизни я наполнен целью.

Вечной нравится её сосуд.

Мне нравится её сосуд – и мой собственный.

Ещё лучше то, что оба сосуда сильны – гораздо сильнее всех, кто был до них.

Я не смел надеяться – не после стольких душевных мук и разрушений в прошлом, – но в моём сосуде всегда было что‑то большее. Что бы ни творили с ним мерзкие, отвратительные злодеяния, мальчик так и не сломался. Он думает, что сломался, он был вылеплен из всего этого в жестокую форму, но я видел, что значит по‑настоящему сломаться – и это не то.

Даже сейчас он говорит с девушкой, стараясь, чтобы она не догадалась: под его кожей тоже скрывается бог. Его голос сочится отвращением, ненавистью, абсолютным презрением, а девушка лишь смотрит на него в ответ. Её лицо – зеркало: чем дольше мы вглядываемся в её безупречно лазурные глаза, тем больше самого себя мой сосуд видит обнажённым между ними.

Она идеальна для нас обоих.

Мы положим конец циклу. Мы будем вместе – все мы, наконец, после столетий тоскливой пустоты и смертей от рук других божественных Уз. Они не смогли нас уничтожить – наша верность одержала верх, как мы и надеялись.

Мы убьём их всех.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

НОРТ

Из всех дней, когда Нокс и Гриф могли напиться в каком‑то захудалом баре на окраине города, сегодняшний, пожалуй, оказался худшим выбором.

После дня, потраченного на разбирательства с Атласом Бэссинджером, который заявился к двери комнаты в общежитии моей Связанной и объявил, что поступает в университет Дрейвен, а затем угрожал мне судебным иском – который имел бы вес, если бы дело дошло до непредвзятого Совета или судьи, в зависимости от того, насколько далеко он смог бы зайти, – я едва не игнорирую срочную просьбу Джулиана Бенсона встретиться со мной.

Три пропущенных звонка от Одарённого меньше чем за час – это уже достаточно странно, чтобы я перезвонил ему, ожидая чего‑то о финансировании или его работе с образцами моей крови. Но вместо этого он полностью рушит мои планы на спокойный вечер, посвящённый размышлениям о том, как нейтрализовать угрозы Бэссинджер.

– Мой сын, Сойер, кое‑что обнаружил. Я не могу говорить об этом по телефону, но, думаю, вы захотите увидеть это сами. Норт, это… это срочно. Я не сгущаю краски, когда говорю, что это требует ваших немедленных действий.

Джулиана можно назвать кем угодно, но только не «паникёром».

Сойер Бенсон – Одарённый высшего уровня, необычайно могущественный и умный, а ещё – настоящий кошмар в работе. Дерзкий, непочтительный и совершенно бесстыдный, он к тому же болезненно осознаёт, что является одним из всего трёх технокинетиков в стране. Учитывая, что у одного едва хватает сил, чтобы включать и выключать свет, а другой – рядовой боец Сопротивления, который постоянно идёт по цифровому следу Сойера, потому что парень обводил его вокруг пальца ещё со школы… что ж, сын Джулиана находится совсем в другой лиге.

Он никогда не позволял никому об этом забывать.

Ни мне, ни Совету, ни даже Ноксу, когда они пересекались в прошлом году на курсе «Одарённые 101». Только после того, как Сойер спас цифровые архивы Нокса, а затем написал для них совершенно новую программу, мой брат заключил с ним перемирие. Даже сейчас Нокс доверяет ему любые технологические запросы и даже обратился ко мне, чтобы получить для Сойера уровень допуска, который сделал бы его максимально полезным для всех нас.

Несмотря на молодость, дерзость и чрезмерную наглость, он предан, как никто другой. Даже сейчас, сидя в лаборатории отца, окружённый оборудованием стоимостью в сотни миллионов долларов, образцами крови самых элитных Одарённых высшего уровня в стране и огромным количеством пустых банок из‑под энергетических напитков, он ведёт собственную войну против Сопротивления – так, как могут очень немногие.

И он её выигрывает – чего не скажешь о других фронтах.

Последние пять лет Джулиан тихо добивался от меня разрешения позволить Сойеру проанализировать данные образцов моей крови и крови Нокса. Когда он впервые позвонил, я предположил, что речь именно об этом. Или о получении доступа к крови моей Связанной – эта мысль не выходила у меня из головы с тех пор, как Вивиан впервые показала мне запись с камеры наблюдения. У меня возникает соблазн обсудить это с ней, но я также почти уверен, что в этом нет особого смысла. Она никогда на это не согласится, а я никогда не стану её принуждать.

Я обдумываю варианты, как затронуть эту тему с моей Связанной, когда прибываю в лабораторию Бенсона сразу после её закрытия. Джулиан встречает меня у входной двери, чтобы впустить внутрь. Он никогда не отличался особой разговорчивостью ни о чём, кроме своей работы, но молчание между нами кажется напряжённым. Оно явно не направлено против меня, но к тому моменту, как мы вместе выходим из лифта в его лабораторию, он практически дёргается.

Сойер сидит за компьютером, руки яростно бегают по клавиатуре, и, когда он не обращает внимания на наше появление, становится ясно, что он полностью поглощён задачей. Джулиан тоже не прерывает его – а значит, это связано с его большим открытием. Через минуту после нашего прибытия звонит телефон Джулиана. Когда его сын недовольно фыркает, он извиняется и уходит на звонок в свой кабинет, тихо закрывая за собой дверь.

Сойер ждёт, пока отец выйдет из комнаты, прежде чем заговорить со мной, – но я не уверен, намеренно ли это или просто он на мгновение отвлёкся от анализа данных и осознал, что я стою рядом.

– Вы уже встречались с этим парнем, Бэссинджером?

Чёрт. Меня.

Я делаю глубокий вдох и молюсь, чтобы мой голос звучал ровно и не выдал моих Уз, обнажив моё раздражение.

– Я встречался с ним несколько раз с тех пор, как его кровь внесли в общую базу данных.

Сойер медленно кивает, затем бросает на меня осторожный взгляд.

– Вы беспокоитесь, что он шпион? Вы же знаете, кто его тётя, верно?

Я сжимаю челюсти и бросаю на него мрачный взгляд.

– Если бы он не прошёл всю нашу проверку – проверку Грифа, – он бы никогда не попал в Дрейвен. Безопасность моей Связанной для меня важнее всего остального.

Он приподнимает бровь.

– Но не её комфорт, да? Запомню. Рад, что я не ваша Центральная Связанная… или моя сестра. По крайней мере, Сейдж могла бы поджечь вашу задницу, если бы вы попытались её чипировать. Бедная Фэллоуз. Получить самые сильные Связи в истории и не иметь ни единого шанса справиться с ними, если они окажутся мерзавцами.

Моё сердце стучит в груди, словно кувалда, а Узы внутри меня расширяются, пока не кажется, что грудь вот‑вот взорвётся от давления. Боже, рёбра практически трещат и стонут при каждом вдохе, и у меня кружится голова.

– Господи, Дрейвен, сядьте! Если вы собираетесь падать в обморок от малейшей доли ответственности, то вы пропали. Бэссинджер не упустит ни единой чёртовой детали. Он уже второй в моём списке фаворитов из Связанностей Оли. У меня слишком много детских фото с Гейбом, чтобы он мог проиграть, но остальные из вас – на самом дне… Подождите, нет, Шор хотя бы нормально отреагировал, когда Оли понадобился «Мидол». Чёрт, я забыл об этом. Бог знает как – он чуть не снёс мне голову только за то, что я постучал в её дверь… Знаете что? Я передумал: вы с братом – на последнем месте наравне. Вы – настоящее произведение искусства, Дрейвен!

Отвернувшись от него, я опираюсь на стол рядом с ним, восстанавливая контроль над собой, и огрызаюсь:

– Просто скажите, ради всего святого, зачем вы меня сюда вызвали, чтобы я уже мог отсюда уйти.

Когда он колеблется, я бросаю на него взгляд и вижу, что он внимательно меня изучает.

– Бэссинджер рассказывал мне о своих занятиях в Баселле. Он был со мной предельно откровенен насчёт той лживой пропаганды, которую там продвигают, и о том, сколько студентов осознают, чему их учат. Я спросил его об этом, и он сказал, что сам во всём разобрался, когда узнал об Оли. Он рассказал мне, что его мама была в ярости из‑за того, что он покинул дом, и хотя он сменил номер, эта психопатка продолжает его выслеживать.

Ни одна из этих новостей для меня не является откровением.

Я также прекрасно осознаю, что Эрин Бэссинджер безжалостна, хладнокровна и одержима своим сыном. Приоритетом номер один было держать её подальше от Нокса: несмотря на то, что она совсем не похожа на Эммелин, её фиксация на Атласе определённо кажется мне знакомой. Что‑то в том, как ей совершенно безразлично его мнение по поводу его Связи, сразу отметило её в моих глазах как «опасную» для него в тот момент, когда я впервые увидел эту женщину.

Сойер ещё немного стучит по экрану, а затем поворачивает монитор ко мне:

– Так вот, будучи таким гостеприимным парнем, каким я являюсь, я решил помочь Бэссинджер отвадить его маму подальше от Дрейвена – и от вашей Группы Связанных. Оказалось, что после небольшого расследования и целой кучи удачи я выяснил: она использовала паршивого Техно, чтобы выслеживать своего сына… а он до сих пор не сообразил, как не пустить меня в свои дела. Хотя надо отдать ему должное – он достаточно умён, чтобы быть параноиком. Он создал программу, которая стирает его данные каждые два часа, так что от него, по сути, остаётся один процессор. Он берёт данные, шифрует их и отправляет туда, куда нужно. Чёрт, я бы умер от скуки.

Я потираю лоб:

– И в чём же тут масштабность, Сойер? Я уверен, что это важно, но мне очень нужно, чтобы ты перешёл к сути.

Он ухмыляется мне:

– Ну, я обосновался в его компьютере. Я создал… чёрт, знаешь что, неважно, что я создал – ты же настаиваешь на бумажных копиях всего подряд, как язычник. Суть в том, что стирание данных работает, только если нет невидимого сборщика данных, отправляющего копии на мои серверы. Прошло всего несколько часов, но я уже получил кое‑что серьёзное, а он до сих пор не знает, что я там.

– Серьёзное – это что?

Его ухмылка превращается в самодовольную гримасу – ту самую, когда он точно знает, что ему нет равных:

– Ты когда‑нибудь слышал об Одарённом по прозвищу Усилитель, кодовое имя «Усь»? Постой, разве Нокс не решил называть его Увеличителем? Так вот, он готовится снова атаковать Грифа… то есть во время его следующей миссии. Дэвис имеет на него зуб, потому что Гриф – Нейро, а у этого психопата комплекс неполноценности. Я в этом уверен. Я уже насмотрелся на его делишки, чтобы понять: он никогда не оставляет Нейро из своих сортировочных лагерей в живых. Должно быть, он совсем мелкий, если ты понимаешь, о чём я. Абсолютно – ужасающе – я понимаю. Что ещё важнее, он, вероятно, только что спас жизнь Грифа, и это стоит всех излишеств в общении на свете.

Сойер распечатывает для меня пачку данных, GPS‑координаты и шифр, который заставит Нокса прыгать от радости и займёт его на несколько дней. Прежде чем подтвердить, что берёт недельный отпуск для продолжения мониторинга данных, я заверяю Сойера, что не только согласую это с деканом, но и лично прослежу, чтобы он окончил учёбу, независимо от того, какие предметы мне придётся с ним проходить, – лишь бы он продолжал эту работу.

Он не выглядит особо счастливым от такого предложения, но я оставляю его заниматься своими делами, а сам отправляюсь на поиски Нокса и Грифа – только чтобы обнаружить, что оба они на грани полного отключения из‑за опьянения в каком‑то захудалом баре. Я решаю не рассказывать им ничего об открытии Бенсона, пока они не отоспятся. Но не успеваю я уложить их обоих в постели в особняке Дрейвен, как GPS моей Связанной подаёт сигнал: она пропустила комендантский час – уже несколько часов назад. Блэк следовал за ней и Бэссинджером до его квартиры в нескольких кварталах отсюда. Он знал, что Гриф был с Ноксом, поэтому остался поблизости, чтобы дождаться её, но они ясно дали понять: у неё нет намерений возвращаться в общежитие.

Приходя в ярость, я убеждаю себя, что моя злость вызвана тем, что она не оставляет мне выбора, кроме как вмешаться ради её безопасности. Это куда легче принять, чем столкнуться с фактом: Бэссинджер уже успел завоевать её доверие, она хочет быть с ним, невзирая на последствия.

То, что он защитил её лучше, чем кто‑либо из нас.

***

Кровь и Боль. Я резко сажусь в постели – лёд в венах. Мои Узы пробудились и осознают происходящее, но я целую паническую минуту понятия не имею, что заставилоихё призвать меня к оружию, к охоте за кровью.

Затем дом содрогается до самого основания.

Паника берёт верх над здравым смыслом. Это явно не землетрясение – я сталкивался с ними достаточно раз, чтобы быть уверенным, – но я уже выскакиваю из кровати и отчаянно бросаюсь через комнату к моей Связанной, прежде чем успеваю осознать, что дом подвергся нападению.

Ни одна клетка моего мозга не работает нормально, но моя Узы заставляют меня на ходу схватить телефон. Я не понимаю, с какой стати она вообще об этом подумала, пока не оказываюсь перед дверью спальни моей Связанной – и вижу, как она снова берёт контроль над моими руками, чтобы достать ключ из кармана чехла телефона и открыть дверь.

Она не стучит, несмотря на то, как настойчиво я требую этого: что так будет правильно, что это элементарное проявление уважения, которое едва ли задержит нас на пути к ней.

Дверь распахивается – постель смята, но пуста. Проходит доля секунды, прежде чем я замечаю её: она стоит у окна, в ужасе уставившись на меня. И всё равно внутри у меня всё опускается. Её глаза слишком широко раскрыты, взгляд слишком встревоженный, она смотрит на меня не моргая, пока тишину комнаты не разрывает голос – и я замечаю телефон в её руке.

Это не тот, что я ей дал.

– Оли? Олеандр, что, чёрт возьми, там у вас происходит?

Она вздрагивает, и её внимание рассеивается: очевидно, на другом конце линии Бассинджер. Из всей этой детской ерунды разбираться ещё и с этим избалованным идиотом – вот что может стать последней каплей.

Я сужаю глаза:

– Ты позвала его сюда?

Её рот открывается, но она снова вздрагивает – и я ощущаю тревогу из‑за этой пугливости, столь несвойственной ей. Медленно, с той же неохотной покорностью, с какой осуждённый на смертную казнь ест свой последний ужин, она опускает телефон от уха и включает громкую связь.

– Открывай свою чёртову дверь, Дрейвен, потому что я не уйду без своей Связанной. И пока ты этим занимаешься, передай своему подонку‑брату‑насильнику, что я убью его в ту секунду, как найду.

Моё сердце замирает в груди.

Всё что угодно, только не это.

Я мог бы справиться с любыми попытками очернить меня со стороны Бэссинджер или даже кого‑то из других Связанных. Я мог бы выдержать практически любую атаку на репутацию Нокса – я уже с этим сталкивался, ни одному Дрейвену никогда не давали покоя. Но чтобы Бэссинджер опустился до такого… Я бы наслал на этого мерзавца свои кошмары.

Затем я снова смотрю на свою Связанную.

С тошнотворной ясностью вся моя готовность к борьбе испаряется, оставляя после себя мучительное прозрение. Моя Связанная стоит у окна, дрожит и смотрит на меня – и я понимаю, что моё сопротивление вызвано не только обвинением Бассинджера, но и той убеждённостью, с которой он это произнёс. Я провожу жизнь на заседаниях Совета, слушая искусных манипуляторов – это не тот случай.

Бэссинджер верит в то, что говорит.

Стараясь подобрать тон, который не напугает её ещё сильнее, я наконец нахожу нужные слова и шепчу своей Связанной:

– Спускайся вниз, Олеандр. Я впущу Атласа, пока буду говорить с Ноксом.

– Поторопись, чёрт возьми, – рявкает Бэссинджер. Его тон не оставляет сомнений, к кому он так обращается, но Олеандр всё равно съёживается от этих слов.

Каждый её вдох кажется каким‑то другим, в нём чувствуется оттенок стыда, и я прихожу в ярость из‑за Бэссинджер – но не могу постичь, чтобы мой брат был к этому причастен. Причинить ей боль? Отталкивать её всеми силами, дистанцироваться? Безусловно.

Ослаблять её связь с другими Связанными в качестве акта самосохранения? Тоже да.

Но изнасилование?

Нет.

Даже если бы я считал его на это способным, его собственная травма никогда бы этого не позволила. Даже Гриф в этом уверен – его мнение имеет куда менее предвзятый вес, чем моё, благодаря его Дару.

Спустя мгновение становится ясно, что моя Связанная застыла на месте.

Её лицо побледнело, почти сливаясь с призрачным оттенком волос, губы всё ещё дрожат – и вдруг невозможно не заметить, что ей всего девятнадцать. Что она осталась сиротой в четырнадцать. Что вся её система поддержки состоит из Связанных, к которым она, в лучшем случае, относится настороженно, а если быть честным – которых она откровенно боится. Я контролировал весь доступ к ней, отслеживал все попытки контакта и отделял её от собственных Уз, когда это не вписывалось в установленные мной рамки.

Меня тошнит от самого себя.

Мягким тоном я побуждаю её сдвинуться с места:

– Возьми свитер, ночью в доме прохладно.

Она не отвечает мне язвительным выпадом и даже не смотрит в мою сторону – просто подходит к тому крошечному вещевому мешку, который, как я начинаю подозревать, возможно, содержит всю одежду, к которой имеет доступ моя Связанная. Но она достаёт оттуда свитер, который, я точно знаю, принадлежит Грифу. То, как она в него кутается и затем обхватывает себя руками, вызывает комок в горле – будто она физически удерживает себя в целости.

Что бы, чёрт возьми, ни произошло, кто‑то за это заплатит.

Ведя её по коридору, она держится на расстоянии вытянутой руки от меня, а я подстраиваюсь под её медленный шаг. Она не издаёт ни звука, но когда я тоже молчу, от неё исходит импульс силы. На мгновение я думаю, что это Дар, но затем мои Узы устремляются ответить ей – и я понимаю: это были её Узы, отчаянно взывающая к утешению и поддержке. Не имея возможности прикоснуться к ней, мои Узы могут предложить ей очень мало – и они кипят под моей кожей с яростью, которая не сулит Бэссинджер ничего хорошего.

Один неверный шаг – и он может умереть сегодня ночью.

Мы вместе заходим в лифт, и в тот момент, когда наши взгляды встречаются, она тяжело сглатывает, прежде чем опустить глаза на свои ноги:

– Я могу поговорить с Атласом и всё уладить. Мне просто нужна минута, тебе не обязательно вмешиваться.

Слезы в её голосе наполняют меня яростью:

– Нет, я разберусь с этой неразберихой, прежде чем ситуация выйдет из‑под контроля. У меня и так слишком много проблем, чтобы добавлять к ним ещё и конфликт с моей Связанной. Я разберусь с Ноксом, если это потребуется.

Если я надеялся её успокоить, это с треском проваливается. К тому моменту, как двери лифта открываются, она выглядит так, будто её сейчас стошнит, кожа приобретает почти зеленоватый оттенок. Я на мгновение замираю, обдумывая, не отменить ли всё и не отвести ли её обратно наверх, чтобы предложить ей хоть какое‑то утешение, но затем вспоминаю: Бэссинджер, вероятно, единственный Связанный, кто сейчас может помочь.

У меня нет выбора – я должен привести её к нему.

Рейф и двое ночных сотрудников сбились в кучу у входной двери, и мой водитель мгновенно облегчённо вздыхает, увидев меня:

– Я вызвал власти и ТСЖ, мы занимаемся устранением последствий, сэр.

Этот человек – настоящее спасение, и я киваю ему:

– Спасибо, Рейф. Дальше я сам.

Обходя их всех, я открываю дверь и вижу масштабные разрушения, учинённые Бэссинджером, а также самого Связанного: его глаза сверлят меня абсолютной яростью, прежде чем он практически протискивается мимо меня, чтобы добраться до моей Связанной. Отмечая, на что он способен – больше, чем кто‑либо из нас предполагал, – я едва не пропускаю реакцию Олеандр на него, самое убедительное доказательство на данный момент.

В тот момент, когда его намерение обнять её становится очевидным, она отступает, избегая контакта. К чести Бэссинджер, он замирает без колебаний. Он не смотрит на меня, не на других мужчин в комнате – ни на кого. Каждая крупица его внимания сосредоточена на нашей Связанной, и я почти чувствую, как его сердце разрывается в груди. Но когда я бросаю взгляд на неё, этот звук заглушается биением моего собственного сердца: она не отвергает его, не презирает его попытки утешить. Она в ужасе.

Моя Связанная стоит перед нами, дрожа и пытаясь сдержать слёзы.

Она поднимает взгляд, встречается с ним глазами и видит муку в его выражении – её собственное сердце разрывается ещё сильнее. Но когда она двигается, словно собирается его утешить, моя Узы предупреждают меня ещё до того, как появляется мой брат.

Я не готов его видеть.

Я не готов узнать правду о том, что произошло.

Когда он практически вываливается из гаража, он усмехается, глядя на мою Связанную, а затем – на Бэссинджер. Когда Атлас рычит в ответ, Олеандр бросается к Бессинджер – и всё моё тело напрягается от этого действия, но тот мгновенно успокаивается. Он достаточно силён, чтобы в ярости разрушить фасад моего дома, так что очевидно: его останавливает только её прикосновение, а не какие‑либо попытки физически его удержать.

Непоколебимое почтение Бэссинджер к своей Центральной Связанной создаёт веское обвинение против моего брата и его действий, которые стали причиной всего этого. Но я выслушаю его сам: сначала наедине, затем – вместе с Грифом.

Нокс настороженно смотрит на меня, едва замечая присутствие моей Связанной, не говоря уже о её состоянии:

– Что происходит?

Бэссинджер рычит на него – боль ушла, осталась лишь необузданная ярость:

– Происходит то, что ты пытался навязать связь с Оли, и ты думаешь, что быть чёртовым Дрейвеном даёт тебе право это сделать. Я буду пытать тебя, а потом убью.

Это абсолютно невозможно.

Повернувшись к Ноксу, я чувствую, как весь мой мир раскалывается пополам в тот миг, когда я вижу его.

На его лице нет ни малейшего признака вины, но есть какой‑то обвиняющий стыд. Я хорошо его узнаю, и у меня внутри всё опустошается. Я не уверен, что мой брат способен испытывать вину за проступок – уж точно не такого рода, – но этот стыд означает, что он что‑то сделал.

Вопрос, который я наконец выдавливаю, едва передаёт всю глубину моего страха:

– Ты это сделал?

Мои губы плотно сжимаются, чтобы я не стал умолять его сказать, что Бэссинджер ошибается. Что произошло что‑то другое. Что он расстроил мою Связанную каким‑то иным способом, и всё это – ужасающая ошибка. Что он никогда бы так с ней не поступил, ни с кем, но меньше всего – с моей Связанной. С той Связанной, которую я ждал, которую отчаянно искал, которую уже подвёл и обидел бесчисленное количество раз… но не так.

Мне нужно, чтобы он сказал, что не делал этого.

Нокс тоже это видит – видит эту отчаянную мольбу, – и усмешка, которой он меня одаривает, остра, как лезвия, и ядовита, создана, чтобы изрезать нас обоих в клочья и оставить после себя лишь агонию:

– Она не сказала «нет». Ни разу. Она кончила на моей руке, так что нет, брат, я её не насиловал.

Желчь подступает к горлу.

Отсутствие «нет» – это не согласие, и он знает это лучше кого бы то ни было.

Как и оргазм – тоже не согласие.

Он это тоже знает.

Судя по её реакции, моя Связанная, возможно, единственная, кто этого не понимает – и Бэссинджер встаёт перед ней, полностью закрывая её от моего брата и от меня:

– Ты буквально преподаёшь «Одарённые 101», мы все знаем, что ты использовал её Узы против неё. Ты точно знал, что делаешь, и я не позволю тебе так обращаться с Оли. Ты не такой уж пугающий, когда имеешь дело с кем‑то, у кого есть Дар, подонок.

Он предан моей Связанной – это я признаю за Бэсинджером, – но явно безрассудно самоуверен в своей так называемой «Неуязвимости». Его Сила может быть опаснее, чем мы предполагали, но он никогда не сталкивался с Торговцем Смерти прежде, а Нокс обожает вызовы, особенно такие саморазрушительные. А то, что в процессе пострадает его Связанная?

Он позаботится о том, чтобы мы все сгорели дотла.

Узы Нокса пробуждаются, его глаза пустеют, а мерзкая усмешка становится ещё шире:

– Ты в этом уверен? Ну давай, испытай меня.

Олеандр отключается.

В тот момент, когда взгляд Нокса меняется, она полностью замыкается. Издевку Алтаса невольно всплывает в моей памяти: «Олеандр Фэллоуз бежала не от нас, она бежала от меня… от проклятого Торговца Смерти Дрейвена, к которому была привязана». Она боится своего собственного Связанного, и это пустое выражение на её лице мне хорошо знакомо.

Нокс носил такое же.

Моя Узы пробуждаются, давят на границы моего контроля, пока я не могу сдержать её ярость, просачивающуюся в мои слова:

– Если кто‑то из вас нанесёт хоть одну атаку друг другу в моём доме, на глазах у моей Связанной, я закончу это, и ни один из вас этого не захочет.

Нокс колеблется.

Он никогда раньше не колебался, но и я никогда прежде не угрожал ему – тем более с Прикосновением Смерти и бешеными тенями, скрывающимися под моей кожей. Возможно, он лучше контролирует свои Узы, но мои больше и всегда были способны на куда большее разрушение. Я даже не уверен, что они действительно обернутся против него, но взгляд в его глазах говорит, что он тоже не уверен – и не хочет это выяснять.

Пока что.

Я пользуюсь моментом и сосредотачиваюсь на том, чтобы увести мою Связанную отсюда, пока он не передумал.

Не отрывая взгляда от Нокса, я резко бросаю:

– Бэссинджер, ты можешь остаться на ночь с Олеандр. Мы обсудим жилищные условия завтра, но сейчас у всех нас утром будут дела.

Он не спорит, вместо этого поворачивается к моей Связанной и протягивает ей руку, которую она принимает без возражений. Они уходят, оставляя моего брата и меня позади. Рейф и остальные давно ушли: персонал дома разбежался в более безопасные места, как только появился Нокс. Но я не произношу ни слова, пока Нокс не переминается с ноги на ногу, будто собирается уйти.

– Не двигайся, я позову Грифа, чтобы он тебя прочитал.

Он качает головой ещё до того, как я заканчиваю фразу:

– Нет…

Я обрываю его протест рычанием, которого никогда прежде не направлял на него:

– Я не могу с чистой совестью просто это отпустить, Нокс!

– Ты не можешь, Баба.

Каждый мускул в моём теле мгновенно обращается в камень.

Старое прозвище, которое он дал мне в детстве, практически срывается с его губ – хриплый звук, разрывающий мою душу на части, пока я не остаюсь истерзанным. Если бы я мог убить Эммелин заново, я бы это сделал – только на этот раз я бы растянул её последние мгновения, пока она не почувствовала бы каждую унцию боли и страданий, которым подвергла своего сына, – а потом ещё раз, для верности.

Он не называл меня так уже много лет.

Тем не менее я отворачиваюсь от него и качаю головой:

– Нокс, твоя боль – не повод причинять ей вред. Никто этого не заслуживает. Я знаю, что твои страхи связаны со Связанностями и Узами, но Олеандр Фэллоуз не делала с тобой ничего подобного…

Он обрывает меня и шипит в ответ – в каждом слове сквозит отчаяние, какого я никогда прежде не слышал:

– Если ты приведёшь сюда Шора, он узнает о проклятии Дрейвенов. Если он залезет ко мне в голову и начнёт искать правду о том, что произошло, он увидит монстра внутри меня, внутри нас.

Теперь у меня внутри всё переворачивается по другой, не менее ужасающей причине. Я снова поворачиваюсь к нему, и он наконец встречается со мной взглядом – в его глазах читается затравленность.

– Я её не трогал.

Его взгляд опускается, словно он больше не может выносить, чтобы я это видел, и я наконец как следует его разглядываю. Лёгкий блеск пота на лбу, глаза вспыхивают в тусклом свете комнаты, когда паника берёт верх, бледность кожи – он почти задыхается, пытаясь сдержать приступ тошноты.

Желчь резко подступает к моему горлу, душит меня, пока я вынужден столкнуться с ужасающей правдой. Всего несколько минут назад я молил какую‑то высшую силу о том, чтобы здесь было какое‑то недоразумение, какое‑то замешательство, которое означало бы, что мой брат не стал тем же монстром, каким был его мучитель.

Теперь я знаю: он не переступал эту черту. Но вместо этого он пережил ту же потерю контроля, то же сексуальное насилие – только на этот раз нет способа назвать истинного виновника, не рискуя нашими жизнями и жизнями остальных членов нашей Группы Связанностей, включая нашу Центральную Связанную, которая тоже стала жертвой в этой неразберихе.

Это не то оправдание, на которое я надеялся; это не «менее тяжёлая» травма для моей Связанной. Но разве такое вообще существует?

Мы все проиграли в этой борьбе, независимо от того, на чьей стороне стоим. Потому что как я могу винить Олеандр за то, что она бежала от нас всех, когда именно это с ней и происходит под моей опекой? Когда в наших телах действительно прячутся монстры, затаившиеся в ожидании момента, когда смогут взять от неё всё, что захотят, – независимо от того, согласна она на их действия или нет.

Нокс наконец выдыхает – его взгляд теперь потухший. С его травмой всегда было так: внезапное погружение в себя, чтобы отвлечься от реальности. Он никогда не прорабатывал то, что с ним сделали, – только находил способы заблокировать воспоминания. И пока я наблюдаю, как он применяет те же тактики в этой ситуации, я чувствую, как он снова ускользает у меня из рук.

Монотонным, лишённым жизни голосом он отпускает меня последним заявлением, прежде чем снова устраивается в своём кресле для чтения и погружается в книгу:

– Я не хотел ничего делать с этой девушкой. Я ничего этого не хотел.

Я оставляю его позади, не имея ни малейшего представления о том, что теперь делать, как это исправить, как даже объяснить ситуацию, не подвергая его жизнь риску и не умаляя того, что произошло.