Текст книги "Разорванные Узы (ЛП)"

Автор книги: Джей Бри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 26 страниц)

У меня нет сомнений: если бы Норт Дрейвен смог уничтожить Сопротивление, он бы перешёл к следующей большой угрозе. Такие люди, как он, никогда надолго не бывают довольны, а маска «защитника» – просто самая удобная из тех, что он может носить. Уверен, он каждую ночь убеждает себя, что он праведник и хороший человек.

Таких не бывает.

В тот момент, когда я глушу двигатель, я выхожу из машины и запираю её, прежде чем дать себе снова передумать насчёт этой первой встречи. Возможно, я хочу произвести впечатление на мою Связанную и показать ей лучшую версию себя, но я всё равно хочу быть искренним. Нет ничего хорошего в том, чтобы притворяться кем‑то другим – только предательство, когда я ошибусь, и она узнает, что в то время как она – буквальное воплощение совершенства на земле, я… не такой. Но я стану таким для неё. Я сделаю всё, чёрт возьми, что потребуется, чтобы стать всем, чего она когда‑либо хотела и в чём нуждалась в Связанном.

Достаточно сделать три шага в общежитие, которое этот подонок Дрейвен выбрал для неё, чтобы понять: это кишащая ядом яма с ядовитыми языками, с которой я слишком хорошо знаком.

Девушки Высшего Уровня, воспитанные с убеждением в собственном превосходстве, смотрят свысока на всех вокруг, независимо от того, каким Даром те обладают.

Пока я иду по коридору и полностью игнорирую их заинтересованные взгляды, среди них нет ни одного Дара, достойного внимания.

Если бы они только знали, что сейчас поливают грязью Душереза.

Если бы они только знали, насколько безграничной оказалась её сила.

Если бы моя Связанная могла убить их всех вместо того, чтобы позволять им так говорить, но риск слишком велик.

Полагаю, я доказательство того, что даже освобождение от пропаганды Сопротивления автоматически не делает меня хорошим человеком: ценность их жизней в моём сознании по‑прежнему равна нулю. В тот момент, когда они заговорили о моей Связанной, их право дышать аннулировалось. Им стоит считать себя счастливчиками, что я не хочу, чтобы наша первая встреча с моей Связанной произошла посреди убийства её однокурсников.

Хотя, судя по тому, что я знаю о её Узах, она, вероятно, насладилась бы этим.

Отвлекаясь от того, как мои собственные Узы вспыхнули внутри меня одновременно от жажды насилия и нетерпеливого предвкушения встречи с моей Связанной, я достаю телефон, чтобы быстро отправить электронное письмо администрации, сообщая, что я на кампусе, что переведусь на те же занятия, что и моя Связанная, и начну сегодня же. Никаких просьб, никаких любезностей, никакого пресмыкания перед этим ублюдком Дрейвеном.

Я даже не успеваю подняться на первый лестничный пролёт, как мой телефон звонит.

Я игнорирую первый звонок, затем жду, пока он почти перенаправится на голосовую почту, прежде чем наконец отвечаю на второй.

– Бэссинджер. Я был удивлён, что вы отказались контактировать с администрацией по поводу перевода сюда, когда мы нашли нашу Связанную. Я подозревал, что вы в конце концов передумаете, но должен признать, не ожидал, что вы просто появитесь у нас на пороге.

К чёрту его и его жалкие попытки вернуть контроль – это не сработает. Я слышу раздражение в его голосе, как бы сильно он ни пытался его скрыть. Может, он прочитал какой‑то небольшой файл, составленный одним из его подчинённых, с моим именем на обложке, и сделал вывод о том, кто я такой, но он понятия не имеет, с кем на самом деле имеет дело. Меня воспитала Нейро в яме, полной извивающихся змей, где одно неверное движение могло погубить нашу семью. Я сходился лицом к лицу с отцом и его карательными отрядами, переигрывал их всех, и они даже не подозревали, что мы вообще были на поле. Я обманул Афину Бэссинджер барьером в своём разуме, который защищал мою Связанную каждой каплей силы, которой я обладал, и даже больше. Он не имеет ни малейшего представления о том, на что я способен.

Я позволяю ухмылке скользнуть в моём голосе, глядя на камеру безопасности, установленную на лестничной клетке. Не знаю, кто её мониторит, но не сомневаюсь, что Дрейвен будет смотреть её – если не прямо сейчас, то скоро, – и будь я проклят, если когда‑нибудь дам ему повод подумать, что я проявляю учтивость за счёт моей Связанной.

Оли была вынуждена уступать ему во всём, но это заканчивается прямо здесь, прямо сейчас, потому что давно известно: только Бэссинджер может превзойти Дрейвена в эгоизме. Я в восторге от того, что веду эту войну ради моей Связанной, и я играю, чтобы выиграть.

– Кулак, сжатый вокруг горла Совета Западного побережья, и бумажная корона, которую вы сами себе вручили, не означают, что вы властвуете надо мной, Дрейвен. Если бы я когда‑нибудь доверял вам заботу о моей Связанной, то был бы глубоко разочарован вашими действиями. Хорошо, что я вижу вашу маленькую маску насквозь.

Тишина, которая следует в ответ, великолепна, и я жалею, что моя Связанная не разделяет со мной этот момент. Она всего в нескольких футах от меня, в своей комнате, – дойти до неё несложно, – но нет ни единого шанса, что я испорчу нашу первую встречу высокомерными требованиями и мелочными играми этого подонка. Позже я всё ей объясню, обернув воспоминание в красивую ленточку, чтобы подарить ей, когда ей понадобится подтверждение, что моя преданность всегда была и всегда будет принадлежать только ей.

К чёрту всех остальных.

Я чувствую его нерешительность на том конце провода – так, как это должно быть невозможно для человека, которого я видел лично лишь раз и с которым обменялся тремя текстовыми сообщениями. Все они были написаны на защитном языке формальностей семей Высшего Уровня, а потом – на языке юристов, когда я не подчинился сразу.

Во всех своих исследованиях я фокусировался только на моей Связанной и на том, что на неё влияет. Так что, хотя я отлично знаю, какие предупреждающие знаки искать в других Связанных, я никогда не вникал во взаимосвязи между остальными Связанными в Группе. Мне на них наплевать, и так будет всегда. И даже если бы они не начали эту кампанию неуважения, боли и стыда в отношении моей Связанной, мне всё равно было бы на них наплевать.

Мне не нужны друзья. Мне нужна она.

Но то, как я могу читать этого подонка, словно книгу, даже когда наша единственная связь – телефонный разговор, кажется… лишним. Большим, чем должно быть. Близостью, которой у меня не должно быть и которую я определённо не хочу – если только моя Связанная во мне не нуждается.

Моя неизменная черта – чёткая граница.

Его ответ, когда он наконец приходит, ровный, выверенный, будто он готовился к задаче «управлять Бэссинджером» с тех пор, как тот тест на кровь связал нас вместе:

– Хотя я понимаю побуждения, движущие вашими действиями, университет Дрейвена – лучший вуз для Одарённых в стране и стабильно входит в тройку лучших в мире. Как минимум ваше предположение о переводе сюда наивно и ошибочно. Набор закрыт, все группы заполнены, и я сомневаюсь, что вы подпишете договор о поведении студента.

Я смотрю прямо в камеру, а ухмылка на моём лице становится шире:

– Согласно Закону о Центральных Связанных 1891 года, запрещено изолировать Центральную Связанную в личных целях для любого Связанного из крупной Группы. Поправка 1942 года запрещает задерживать Центральную Связанную и ограничивать её передвижения без единогласно принятого Советом постановления. И, моя личная любимая, поправка 1987 года гласит, что запрещено вести наблюдение за Центральной Связанной без её явного и постоянного согласия – будь то средствами Одарённых или обычными технологиями. Ваш дед подписал этот закон, не так ли? Вы, должно быть, в ярости.

Клянусь жизнью моей Связанной: резкий вдох, который он делает, ударяет по моей крови, как порция чистой эйфории – кайф лучше, чем от любого наркотика. Я делаю паузу ровно настолько, чтобы он осознал сказанное, прежде чем продолжить:

– Вы не думали, что я знаю её права, да? Вероятно, вы не думали, что меня это волнует. Но позвольте мне выразиться предельно ясно, Дрейвен: моя Связанная – самая важная Одарённая, не только для меня, но и для всего сообщества. И если вы продолжите в том же духе и будете причинять ей боль, вы пересмотрите своё представление о том, что самое худшее может с вами случиться. Действия Сопротивления жестоки, но они ничто по сравнению с тем, что я сделаю ради этой Связанной. Слышите меня? Вы слишком заняты заботой о своей репутации, чтобы быть тем Связанным, в котором она нуждается. Но мне наплевать, что вы думаете обо мне, о моей семье, о сообществе и о любом чёртовом Одарённом, который когда‑либо жил.

Он фыркает:

– Она сбежала…

Я перебиваю его, хорошо подготовившись к этому аргументу:

– От вас. Я знаю, что это были вы, потому что она видела все наши имена и оставалась на месте. Она ушла только тогда, когда медсестры сказали ей, что вы уже в пути. Думаете, я не просмотрел эти записи с камер столько раз, что у меня чуть глаза не лопнули? Это ваша вина, Дрейвен. Это ваше проклятие, которое я был вынужден нести, и теперь этому конец. Я буду на её занятиях сегодня и буду продолжать их посещать, пока она сама не решит остановиться.

Ложь, но правду я должен говорить только ей. Однажды я расскажу ей обо всём этом разговоре и о том, почему я так поступил. Если она разозлится или расстроится из‑за этого, я заплачу цену десятикратно. Сейчас же моя Связанная нуждается в моей защите от этих подонков.

Опять же, я не знаю как, но эта ложь попадает в него точно в цель и наносит куда больший урон, чем я ожидал, – но это ощущается лишь как бонус. Он заслуживает гораздо, гораздо худшего.

Я тихо смеюсь, и в каждом слове сквозит насмешка:

– Единственное мнение, которое имеет значение, – её… Или вы хотите сказать, что игнорируете права Центральных Связанных? Интересно. Интересно, как вы оправдаетесь после того, как я расскажу всему сообществу Одарённых о ваших угрозах в адрес вашей же Связанной. Яблоко недалеко падает от гнилого дерева, не так ли?

Наконец он снова обретает голос, но на этот раз ярость обнажена и растёт с каждым слогом:

– Если что‑то здесь и интересно, так это ваш выбор слов, а вы даже этого не видите. Гнилое дерево всё равно пустило корни и выросло во что‑то благородное и питательное, лишь затем увянув при неблагоприятных обстоятельствах. Я бы никогда не счёл родословную Бэссинджер чем‑то питательным. Насколько я вижу, Афина – не единственный инвазивный паразит…

Удовлетворённый тем, что вывел его из себя, я вешаю трубку и перевожу телефон в беззвучный режим, прежде чем сунуть его в карман – туда, где он и все заботы Дрейвена могут умереть, насколько мне не всё равно.

А затем, что важнее всего, я стучу в дверь комнаты общежития Олеандр Фэллоуз.

Приглушённые звуки её движений пробиваются сквозь прочную дверь на минуту, прежде чем звуки отодвигаемых засовов наполняют меня облегчением. Не только потому, что она здесь и впускает меня, но и потому, что у неё есть эта дополнительная защита, чтобы оставаться в безопасности. Может, у Дрейвена здесь ползают его ТакКоманды, но я знаю, на что способно Сопротивление… И я не доверяю никому охранять мою Связанную, кроме себя.

Затем дверь открывается – и всё, кроме моей Связанной, перестаёт существовать.

Её волосы в реальности ещё светлее, почти светящиеся белым. Её глаза – захватывающе голубые, ясные и чуть расширенные, пока она осматривает меня, а идеальные очертания её губ почти не дают оторвать от них взгляд.

Боже, она чертовски прекрасна – и она моя.

Я ожидал подобной реакции, когда наконец встану перед ней, но ощущать это – совсем другое. Волнение в крови, тяга моих Уз, отчаянно тянущихся к ней, – нет ни единой клетки в моём теле, которая не была бы притянута к ней.

Её тело тоже слегка наклоняется ко мне, будто она не может не потянуться ко мне, и мне хочется ликовать.

Маленькие шаги.

Она боится Связи, боится, что её Дар станет сильнее, боится связей, которые могут привести Дэвиса к ней снова. Мы построили прочный фундамент вместе, благодаря расстоянию между нами. Теперь мне нужно доказать ей свою ценность, и этого не случится, если я брошусь к ней в ту же секунду, как увижу. Мне нужно не просто уважать её границы, но яростно защищать их вместе с ней.

Держать других Связанных подальше от неё, может, и не инстинктивно, но я сделаю это с чёртовым удовольствием – ради неё.

Когда она замирает на мгновение дольше, чем я, триумф наполняет мою грудь, пока я не начинаю глупо улыбаться ей, когда наши взгляды наконец встречаются, и она почти встряхивается, выходя из оцепенения.

– Ну, чёрт возьми! В жизни ты выглядишь ещё лучше, и, скажу тебе, я был чертовски впечатлён твоей фотографией, – растягиваю я слова, потому что, может, я и не готов давить на её границы, но и не собираюсь терять ту игру флирта, которую так усердно выстраивал с ней.

Она фыркает в ответ, бросая на меня взгляд, который мгновенно разжигает во мне огонь, который я никогда не захочу потушить:

– Ты мог бы позвонить заранее и предупредить, что придёшь! На мне йога‑штаны, чёрт возьми! Я могла бы хотя бы попытаться выглядеть симпатично.

Она больше чем симпатична – она настоящая сирена, даже во всех этих слоях одежды. И я хочу вытащить её из этой змеиной ямы, прежде чем кто‑то из этих подонков сделает что‑нибудь глупое – например, позвонит Дрейвену, чтобы тот прервал нас. Каждая девушка, которую я когда‑либо знал, находила мои габариты пугающими, даже не зная, какой у меня Дар, но моя Связанная явно – нет. Когда она запрокидывает голову, чтобы удержать мой взгляд, не кажется, что она смотрит на меня снизу вверх.

Мы равны во всех смыслах, идеально подходим друг другу. И когда я подхожу к ней ближе, оттесняя обратно в комнату подальше от множества любопытных глаз, наблюдающих за нами, она лишь ещё сильнее наклоняется ко мне.

Чёрт, я никогда не хочу забывать это чувство.

Я поддерживаю её шутливый тон с многообещающей ухмылкой:

– Если это не твоё «симпатично», то не думаю, что готов к настоящему варианту.

Осторожно беру её за бёдра, чтобы отвести обратно в комнату – это единственное безопасное место, куда можно положить руки, учитывая, как она жестикулирует. Лёгкий вздох, который она издаёт, врезается в мою душу.

Она наклоняется, чтобы поднять сумку с пола, будто пытается привести мысли в порядок, и я жду ровно столько, сколько нужно, чтобы она выпрямилась, – а затем забираю сумку и перекидываю через плечо. Движение получается плавным, вовсе не неловким, несмотря на то, как она смущается. Но я уже решил, как буду с ней обращаться, и не отступлю.

Разве что она попросит – и только если это будет нужно ей самой. С того момента, как я впервые заговорил с ней по телефону, все её возражения сводились к тому, что она доставляет мне и другим её Связанным неудобства. Это не просто неверно – это даже невозможно, а если бы и было возможно, ничего бы не изменилось. Я хочу, чтобы она доставляла мне неудобства. Хочу быть тем Связанным, к которому она обращается по любому поводу, тем Связанным, которому она доверяет свои сильные и слабые стороны. Хочу быть тем, кто скажет ей: «Я жажду всего этого» – и хочу, чтобы она знала: это правда, такая же несомненная, как восход солнца по утрам… потому что это так и есть.

Вот почему двигаться в её темпе – это не то, что я делаю скрепя сердце или уступаю в надежде, что она меня за это вознаградит или что‑то столь же мерзкое. Это единственный путь вперёд для Группы Связанного, которую я хочу создать. Независимо от того, буду ли я её единственным Связаннымили нет.

– Я могу сама это нести, знаешь, – говорит она, краснея и не решаясь встретиться со мной взглядом.

Впервые она ведёт себя со мной смущённо, и мне хочется кого‑нибудь убить. Чёрт, мне хочется забить остальных её Связанных голыми руками до смерти – и меня по‑настоящему задевает мысль, что я должен делить эту идеальную девушку с кучей высокомерных, эгоистичных подонков, которые не поставят её на первое место, даже если от этого будут зависеть наши жизни. Это невыносимо.

С лёгким, нарочитым весельем – которого я совсем не чувствую, но твёрдо намерен продемонстрировать ради её комфорта, – я усмехаюсь и пожимаю плечами:

– Да, но сегодня ты позволишь это сделать мне. Я вроде как надеялся, что мы проведём день здесь, чтобы ты могла узнать меня получше. Но если ты настаиваешь на том, чтобы пойти куда‑то, тогда позволь мне немного позаботиться о тебе.

Её румянец становится ярче, и она отводит взгляд:

– Мне нельзя пропускать занятия. Из‑за GPS‑трекера Норт узнает, и он лично придёт сюда, чтобы меня наказать.

Даже её прерывистый голос не может отвлечь меня от яростной реакции – и, как и другие границы, которые она чётко обозначила, это тоже моя граница.

Никто не будет так обращаться с моей Связанной. Точка. Ни я, ни Норт Дрейвен, ни один чёртов Одарённый, когда‑либо ходивший по этой земле.

– Да, я скоро это исправлю для нас обоих. Может, Норт и входит в Совет на этой стороне страны, но моя семья контролирует Совет на Восточном побережье. Если он будет вести себя как подонок, я заберу тебя с собой домой, а они могут гнить здесь, насколько мне не всё равно.

Дрожь пробегает по её телу, её рот на секунду приоткрывается, словно приглашая, прежде чем она успевает ответить:

– Если бы я думала, что мы можем это провернуть, я бы полностью согласилась. Но у меня такое чувство, что Норт Дрейвен никогда не опускается до компромиссов.

Будь я проклят, но я не могу удержаться: убираю волосы с её лица и целую в щёку.

– Солнышко, мне наплевать, чего хочет Норт Дрейвен. Если он встанет у меня на пути или расстроит тебя, я его хорошенько проучу.

Она замирает от моей близости, но когда я отстраняюсь, она покачивается на ногах, будто отчаянно хочет сохранить связь между нами, – хотя явно пытается найти безопасный способ дистанцироваться из‑за своих страхов. Её страхи мне уже хорошо известны, и именно поэтому я отстраняюсь без малейших колебаний или разочарования. Но есть ещё неописуемая эйфория, которая почти опьяняет меня, когда я понимаю: она инстинктивно пытается вернуть мои губы к своей коже. Чёрт, наблюдая, как её ресницы трепещут на раскрасневшихся щеках, почти тая от такого крошечного жеста, я мог бы умереть прямо сейчас у её ног и знать, что мои убеждения насчёт моей любимой Связанной – не просто фантазия, в которую так отчаянно пыталась меня убедить мама.

Встряхнувшись, будто выходя из оцепенения, она быстро смотрит на меня, затем отводит взгляд, и её голос звучит чуть прерывисто:

– Нам стоит идти на занятие. Я не хочу отставать.

Я протягиваю ей руку, уже приготовившись к ответу, если она откажет мне, и почти бью кулаком в воздух, когда она просто вплетает свои пальцы в мои. Она спокойна и уверена, даже когда мы вместе выходим из комнаты, и доверяет мне, что я не стану выдвигать новых требований.

Затем всё это прекрасное спокойствие испаряется в воздухе, и насилие снова овладевает мной.

Я мгновенно узнаю Шифтера, идущего к нам, но даже если бы я никогда его раньше не видел, я бы понял, что он – ещё один Связанный, привязанный к моей Центральной. Мои Узы реагируют на его появление, но не на него самого: они чувствует скорбный стон внутри моей Связанной, то, как она ломается внутри из‑за этого проклятого идиота, и реагирует на её боль. Я хочу утешить её, унять эту агонию, выбить жизнь из Габриэля Ардерна за то, что он так слеп к её нуждам.

Я не могу этого сделать, но когда его взгляд падает на наши сплетённые руки, я вижу, насколько легко этого простака прочитать. Чёрт, боль и кипящая ревность выплескиваются из него и ударяют в меня, как волна. Вокруг нас начинают перешёптываться, и я обращаю достаточно внимания, чтобы понять: может, он и золотой мальчик кампуса, но его Группа Связанного сделала его мишенью для их недоверия и страхов.

Может, я и не могу ударить его, но я могу причинить ему куда большую боль – и я никогда не претендовал на звание «более благородного человека». Нет. Я с радостью получу билет в ад прямо сейчас, лишь бы сбить его с этого маленького пьедестала жалости к себе.

Мягко сжимая руку моей Связанной в знак поддержки, я пристально смотрю на этого ревнивого подонка и наклоняюсь, чтобы прошептать Оли на ухо:

– Запри дверь, солнышко.

Даже при оценивающем взгляде он воспринимает её почтение ко мне как пулевое ранение в грудь. Пока она отворачивается, возится с ключами, он слишком поглощён болью, чтобы осознать, сколько свидетелей видят, как он спотыкается.

Я ухмыляюсь.

Он теряет рассудок.

Моя Связанная мгновенно напрягается от рыка, который он издаёт, и, боже, в любой другой ситуации все ставки были бы сняты. Я оторвал бы ему голову с плеч и наслаждался тёплым душем из его крови. Шифтеры – самые приятные противники для драки, потому что они никогда не видят меня идущим. Они – не более чем безмозглые животные, и маниакальная ярость, уже заполняющая его глаза, говорит мне всё, что нужно знать.

С насмешливым смешком я растягиваю слова:

– У Оли сегодня нет нужды в её надутом тюремщике, Ардерн, так что проваливай.

Как по часам, сияние Шифта загорается в его глазах, но прежде чем я успеваю позлорадствовать или поддразнить его ещё сильнее, моя Связанная резко вдыхает. Это определённо не страх – по крайней мере, не за свою безопасность. Скорее, она знает, что последствия этой стычки будут серьёзными, и именно этого она боится. Я ненавижу их всех, но знаю, что во всём виноват Норт Дрейвен. Этот подонок может подавиться своим самомнением, насколько мне не всё равно.

Прежде чем я успеваю заверить её, что не позволю ничего с ней случиться, Ардерн рычит в ответ:

– Не указывай мне, что я могу и не могу делать со своей Связанной, Бэссинджер.

Оли почти дрожит, поэтому я обнимаю её за плечи и прижимаю к себе – так близко, как только могу, не нарушая границ, которые она обозначила всего несколько минут назад.

Она не напрягается, не отталкивает меня, не издаёт ни звука протеста.

Он почти взрывается изнутри.

Я дёргаю чеку гранаты – последний толчок с обрыва, чтобы его неуверенность поглотила его, вбивая в головы новую реальность, с которой они все теперь сталкиваются: я здесь, чтобы защитить мою Связанную от них всех.

– Никому не нужен надутый придурок, плетущийся за ними, так что уходи, Ардерн. Сделай это, пока я тебя не заставил. Ты действительно не хочешь, чтобы я тебя заставлял.

***

Мой первый день с моей Связанной – просто идеален.

Ничто не омрачает восторга от того, что я рядом с ней и впервые ощущаю вкус нашей будущей жизни. Ни присутствие Ардерна, словно мокрая тряпка, ни тупое разглядывание нас другими студентами, ни даже шквал подозрительных взглядов со стороны солдат ТакКоманды Дрейвена. Несмотря на то что я всё это замечаю, мой восторг остаётся нетронутым.

Так продолжается до тех пор, пока я не провожаю мою Связанную обратно в её комнату в общежитии и наконец‑то не нахожу минутку, чтобы как следует оглядеть это место.

Это чёртова лачуга.

Если не считать физического насилия, я никогда не видел столь отвратительного проявления пренебрежения к Связанной – и это исходит от так называемого добропорядочного члена Совета.

Кровать крошечная, отчётливо видны острые концы пружин матраса, а кроме небольшой стопки аккуратно сложенной одежды комната совершенно пуста. У неё ничего нет.

– Как, чёрт возьми, я не заметил, насколько всё плохо, ещё утром? Собирай сумку, Оли. Ты переезжаешь ко мне.

Звук, который она издаёт, похож на нервный всхлип, замаскированный под смех:

– Я не могу этого сделать! Меня поселили сюда по решению Совета, они за это платят. У меня нет ни денег, ничего. Мне не разрешат устроиться на работу.

Категорически нет.

Я должен вытащить её отсюда. Прямо сейчас. Чёрт, я должен сжечь это здание дотла за то, что оно посмело так обращаться с моей идеальной Связанной.

– Собирай сумку. Похоже, они и так не дали тебе здесь почти ничего, так что всё поместится в твой спортивный мешок. Ты едешь со мной сейчас, а с Советом я разберусь, если у них будут вопросы. Ты моя Связанная, я о тебе позабочусь.

Её щёки мгновенно заливает стыд:

– Тебе не нужно этого делать, я могу о себе позаботиться. Ну, могла бы, если бы Норт разрешил мне работать. Мне как‑то… скучно сидеть здесь целыми днями.

Я отказываюсь позволять себе чувствовать хоть малейший укол отторжения из‑за её слов, потому что исходящая от неё тоска заставляет мою кровь кипеть в венах. Это не Центральная, которая не доверяет своему Связанному заботиться о ней, – это девушка, которую унизили опьянённые властью подонки, которые должны были её защищать и ставить выше всего, но позволили собственной гордыне встать на пути.

Если бы её благополучие, счастье и жизнь не зависели от их выживания, я бы их всех убил.

Подхватив её под локоть, я веду её к этому кошмару, на котором ей приходится спать. Почти невозможно сдержать импульсивное желание перекинуть её через плечо и унести из этого места, поэтому я убеждаю себя: если я успокаиваю её и предельно нежен с ней, одновременно физически побуждая к действию, это нельзя считать тактикой контроля.

Я почти сам в это верю.

– Собирай вещи. Мы разберёмся, как устроить тебя на работу позже, когда ты будешь подальше от этой дыры. Для меня будет честью заботиться о тебе, пока ты встаёшь на ноги, Оли. Разве ты не сделала бы то же самое для меня?

Её ответ мгновенный, твёрдый и именно то, что я всегда хотел услышать:

– Ну конечно, но другие разозлятся из‑за того, что ты это делаешь, и… я не могу установить Связь с тобой. И не могу объяснить почему. Это полный бардак.

Я усмехаюсь, но только потому, что это явно не первый раз, когда ей приходится устанавливать границы в отношении Связи, – однако я точно первый, с кем ей ненавистно это делать. Я чувствую притяжение между нами, то, как она практически вращается вокруг меня, и, как бы сильно я её ни желал, мне этого достаточно… пока. Пока она не будет готова и не обретёт уверенность не только в наших отношениях, но и в своих собственных способностях контролировать Узы. Я не хочу устанавливать Связь за её счёт.

Я – не мой чёртов отец.

– Мы разберёмся с нашей Связью, когда будем готовы. Ты ничего мне не должна, Оли. Мне нужно, чтобы ты поняла: мне наплевать, что они думают. Меня волнует наша Связь. Меня волнует, что я узнаю тебя, и мы вместе принимаем решения. Моя квартира не роскошная, это просто жильё, но оно лучше этого. И мы сможем есть нормальную еду, а не ту дрянь из столовой, которую нам пришлось давиться.

Это почти подло, но я уже знаю, что еда для неё важна, и мысль о настоящих приличных блюдах оказывается достаточной, чтобы она наконец начала собирать вещи. Она бережно, почти благоговейно кладёт в сумку последние два свитера, почти нерешительно укладывая их поверх остальной одежды, которую она небрежно запихнула раньше, – и очевидно, что эти свитера принадлежат кому‑то из других Связанных.

Это верный признак гнездования.

Чёрт.

Если она уже сформировала достаточно сильную связь с кем‑то из них, мы рискуем столкнуться с синдромом отмены, когда уедем. Мне нужно знать, насколько всё серьёзно, прежде чем мы сбежим, – сильная абстиненция может убить или навсегда вывести из строя Несвязанных Центральных, которых разлучили со Связанными.

Я надеялся, что их жестокое поведение и её изоляция помешают гнездованию зайти так далеко. Мне отчаянно хочется знать, кто из них это, – потому что, хотя особого предпочтения нет, здесь есть очевидные «худшие сценарии».

Нокс Дрейвен, вероятно, уже сегодня вылетел бы на другой конец света, если бы подумал, что это причинит боль и страдания моей Связанной.

Единственный плюс его отказа и полного отстранения от неё в том, что это делает крайне маловероятным, что они связаны с ним.

Скорее всего, это тот надутый идиот Ардерн.

Я скрываю раздражение и разочарование за маской спокойствия, забирая у неё сумку, перекидывая её через плечо и снова отмечая, как она суетится вокруг неё. Отчасти из‑за моего уважительного отношения, отчасти из‑за содержимого сумки – это не сулит ничего хорошего для моих планов поскорее выбраться отсюда.

Когда мы выходим из этой дрейвенской камеры пыток, одна из девушек, которую я видел утром, топчется в коридоре с телефоном в руке – будто отчитывается тому высокомерному подонку. Честно говоря, до смешного легко её прогнать. Впрочем, я отвлекаюсь от самодовольства, потому что моя Связанная тихонько хихикает, без колебаний вкладывает руку в мою и позволяет мне увести её из этого места.

– Пойдём, солнышко, давай выбираться из этой дыры к чёртовой матери.

Я с трудом сдерживаю ярость, пока сажаю её в машину и везу к себе в квартиру. Даже после того, как я убрал её сумку и показал ей жильё, видно, что она всё ещё нервничает и смущается. Я продолжаю поддерживать тот лёгкий, непринуждённый тон, который был у нас весь день, пока она не расслабляется. Стараюсь, чтобы в общении не было никаких ожиданий или осуждения. Уважать мою Связанную для меня легче, чем дышать, – сложно лишь делать это так, чтобы моё уважение не приняли за отсутствие интереса. Моё намерение – построить полноценную, насыщенную жизнь с моей Связанной, и это включает установление Связи.

Но я не тороплюсь – не тогда, когда это может навредить ей.

Она учится часами, будто от этого зависит её жизнь. Я скорее умру, чем стану прилагать усилия на занятиях Дрейвена или позволю его мелким подколкам заставить её так надрываться. Но когда я недовольно ворчу по этому поводу, она чётко даёт понять, что ею движет не стыд, а злость, – и я отступаю. Вместо этого я нахожу другие способы не отвлекать её и останавливаюсь на том, что откровенно любуюсь ею, пока она растянулась на полу перед диваном. Я запоминаю каждый дюйм её тела, который вижу: начинаю со ступней, болтающихся в воздухе, и постепенно поднимаю взгляд выше. Я почти корчусь от отчаяния и удовлетворения, ликуя из‑за своей Связанной – она не могла бы быть ещё совершеннее.

Остальные просто обманывают себя, если думают, что могут найти кого‑то лучше.

К тому моменту, как мой взгляд добирается до руки моей Связанной, покоящейся на раскрытом учебнике, я улыбаюсь себе как идиот. У неё по краям страниц закладки, выделенные фрагменты и заметки на стикерах с цветовой кодировкой.

История 101 – общеизвестно самый невыносимо скучный обязательный предмет для любого Одарённого, чтобы получить диплом, но она относится к нему серьёзно, будто от этого зависят наши жизни.

Это чертовски мило.

Её ногти идеальной формы, натуральные и ухоженные, но костяшки сбиты и поцарапаны. Мне приходится напоминать себе, что её учат защищаться, что, как бы я ни старался, всегда есть вероятность, что она окажется в ситуациях, где ей придётся за себя постоять, – и умение физически одолеть противника для неё необходимый навык.