Текст книги "Разорванные Узы (ЛП)"

Автор книги: Джей Бри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 26 страниц)

Даже Создателям Душ иногда приходится наносить удар.

Как бы мне ни была ненавистна мысль о том, что она дерётся, я не могу позволить своему высокомерию привести к её гибели. Я уже знаю, что это моя главная слабость, и после месяцев использования слабостей отца против него я отчётливо понимаю, какой урон может нанести какой‑нибудь подонок с раздутым эго, считающий себя выше критики.

Это отрезвляющее напоминание о том, насколько хрупок тот маленький пузырь, который мы строим вместе.

К тому времени, как она начинает зевать чаще, чем учиться, она снова полностью расслабляется в нашем привычном ритме, и мне достаточно легко уговорить её лечь в мою кровать – без её привычной мгновенной реакции страха, когда речь заходит об установлении Связи. Она переодевается в пижаму в ванной, но потом пускает меня, чтобы мы могли почистить зубы рядом. Это до смешного по‑домашнему, весело и игриво, даже когда она язвит надо мной из‑за очевидного разочарования в крошечном размере ванной. Это чертовски высокомерно с моей стороны, но я точно знаю, насколько низки её ожидания от Связанного – судя по тому, как она впечатлена этим местом.

И я хорошо понимаю, почему так вышло.

Когда она забирается в кровать с той стороны, которую обычно занимаю я, я позволяю себе ещё мгновение полюбоваться ею – и вдруг отчётливо осознаю, что всё ещё стою здесь в джинсах.

Чёрт.

Я не думал настолько далеко вперёд и не держу пижамы. Спортивные штаны? Конечно, но я зажарюсь, если попытаюсь в них спать, и даже футболка, вероятно, будет лишней, если только я не снижу температуру термостата ещё на двадцать градусов.

Она уже почти спит, тычется в матрас, зевает и возится, пытаясь откинуть одеяло. Я не хочу её напугать – особенно после того, сколько времени мне понадобилось, чтобы убедить её разделить со мной кровать, – это вполне разумное опасение для Связанной.

Тихо, нарочито небрежным голосом я бормочу:

– Ты не против, если я буду спать в одних трусах? Слишком жарко для футболки.

Она лишь пожимает плечами и без малейших колебаний забирается под одеяло:

– Как тебе будет удобно.

Её глаза едва успевают открыться, чтобы быстро отправить текстовое сообщение – полагаю, Сейдж, потому что с остальными она не настолько дружна.

Она кладёт телефон на тумбочку, бормочет тихое «спокойной ночи» и со вздохом облегчения откидывается на мои подушки. Моя прекрасная, идеальная Связанная засыпает прежде, чем я успеваю ответить, и удовлетворение от того, что я обеспечил ей комфорт, действует на меня как наркотик.

Месяцами она рассказывала мне, как тяжело ей спать в общежитии, как неудобно и одиноко она себя чувствует, как сильно остальные девушки её задевают. Я забрал её оттуда, хорошо накормил, помог с заданиями и предоставил лучшую кровать, которую можно купить за деньги.

Если бы кто‑то сказал пятнадцатилетнему Атласу Бэссинджер, что именно это вознесёт меня на головокружительные высоты удовлетворения от Связи, я бы высмеял его или ударил в лицо – ведь еда и кровать, очевидно, базовые потребности, а не повод для гордости.

Но от этого правда не становится менее правдивой.

Поворачиваясь, чтобы выключить свет, я быстро проверяю телефон, подключая его к зарядке, и вижу сообщение от мамы – спасибо её неустанным усилиям найти мои контакты:

> У меня уже готов для тебя безопасный дом. Привози девушку, если нужно, но ты должен уехать немедленно. Дрейвены – монстры, которые пожертвуют тобой в тот момент, когда ты проявишь перед ними хоть малейшую слабость, Атлас. Ты не можешь доверять их роду.

Дрейвены – монстры для моей матери лишь потому, что они по другую сторону баррикад. Торговцы Смертью – редчайший тип Одарённых, и за свою жизнь я наслушался достаточно пьяных тирад, чтобы знать: мои родители в ярости из‑за того, что им приходится сражаться не с одним, а сразу с двумя такими.

Они оба падут, если Оли когда‑нибудь вступит в бой.

Три Торговца Смертью, не только рождённые в одном поколении, но и вошедшие в одну Группу Связанного? Сражающиеся против Сопротивления и их так называемой благородной цели? Чёрт, хотел бы я быть там, когда мой отец об этом узнает… если узнает, конечно. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вытащить мою Связанную из этой адской дыры задолго до того, как это случится.

В тот момент, как я выясню, действительно ли она формирует гнездовую связь, мы уедем – и Норт Дрейвен ничего, чёрт возьми, не сможет с этим поделать.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

НОКС

Бар переполнен, персонала не хватает, а вонь от посетителей хуже, чем в школьной раздевалке в разгар лета. Даже Грифу было бы непросто пробраться сквозь такое количество умов, пусть даже коллективный уровень мышления тут крайне низок. Толчея и насмешки вокруг меня – яркое свидетельство стремительного упадка нашего сообщества, как только включается стадный инстинкт и капля спиртного попадает в кровь.

Хотя я никогда раньше здесь не был, уже через несколько минут после того, как я сел, всё заведение словно очертило мою границу. Мой стакан остаётся полным, столы вокруг – пустыми, а кабинку, в которой я укрылся с горой бумаг для проверки и материалами для исследования, обходят стороной даже самые пьяные идиоты.

Трое моих созданий держат этот периметр, и, несмотря на их притворную сонливость, ни единого слова протеста не прозвучало.

По крайней мере, я так думал.

Из‑за громкой музыки не слышно, как открывается дверь, но волна беспокойства, прокатывающаяся по толпе с появлением Грифа, вырывает меня из сосредоточенности на работе. Раздражение прокатывается по коже. Я закончил проверку работ несколько часов назад – задачу, от которой с радостью бы отвлёкся, – но мои исследования – совсем другое дело.

От них может зависеть наша жизнь.

Опрокинув стакан, я осушаю его до дна одним глотком, прежде чем встретиться с понимающим взглядом Грифа. В нём нет осуждения, и, пожалуй, это хорошо, что прислали его оценить моё состояние, а не моего брата – эту мокрую тряпку. Если бы кто‑то попытался ограничить моё употребление алкоголя прямо сейчас, я бы позволил Азраэлю оторвать ему ногу.

Где‑то в кампусе есть Целитель, который мог бы залечить такую травму, так что это нельзя было бы считать покушением на убийство. Не то чтобы Норт когда‑либо позволил зайти так далеко – и уж точно не ради себя. Иногда меня охватывает безрассудное желание проверить, насколько далеко я могу его подтолкнуть, прежде чем он сломается, – и это желание накатывает с такой яростью, что я всерьёз задумываюсь об этом.

Он прекрасно об этом знает.

И всё же он стоит рядом со мной.

Глупый человек.

Когда я снова поворачиваюсь к лежащим передо мной бумагам, Гриф издаёт фырканье и выкрикивает:

– Ты собираешься заставить их пропустить меня, или мы будем вести этот разговор при аудитории?

Подняв взгляд с усталым выражением лица, я вижу, что он смотрит на меня с таким же раздражённым видом… только направлен он не на меня. После многих лет – предположительно – неудачных решений, службы в ТакКоманде и навигации в политическом минном поле Совета, я хорошо научился различать такие нюансы. Как доверенное лицо и, честно говоря, единственный Одарённый, которого я когда‑либо подпускал достаточно близко, чтобы назвать другом, он видел всё. И если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что он здесь, чтобы разделить со мной это уныние.

Всплеск дикого торжества или оправдания, который должен был бы меня наполнить, сменяется волной отвращения. Жестокого и неизбежного, оно бурлит глубоко внутри и смешивается с бесчисленными пинтами коричневого спиртного, которые я уже выпил, – до такой степени, что я борюсь с позывом к рвоте. Холодный пот выступает на лбу, и ощущение лишь усиливается, чем внимательнее я его изучаю, потому что моё отвращение, без сомнения, вызвано собственным облегчением от его возвращения к нашим старым ритуалам, а не его, предположительно, жалкими одержимостями.

Я позволил себе сформировать некую привязанность к Норту. Я бы не назвал это родством, или привязанностью, и уж точно не любовью; существо вроде меня не способно на эту ерунду. Это была уступка, сделанная давно, задолго до того, как у меня появилось что‑то стоящее, что можно было ему предложить, когда мне стало ясно, что его верность и ответственность за меня были не только трудностью, которую он на себя взял, – но что я активно и с энтузиазмом врежу его жизни. Я обозначил ему конкретные обстоятельства, при которых я помогу ему, защищу его или отступлю перед конфронтацией по его просьбе – как некую форму компенсации или признания.

Отношения, которые я построил с Грифоном Шором, с самого начала были другим зверем. Норт был убеждён, что мне нужны связи за пределами моих теней и него, независимо от моего собственного мнения. Когда мой терапевт согласился с ним, стало ясно, что моя жизнь станет ещё более ограниченной и контролируемой, если я не подстроюсь под часть их прихотей, якобы соответствующих моему благополучию. Происходя из семьи Высшего Уровня, но находясь на периферии сообщества, он был достаточно умён и сообразителен, чтобы не отставать от меня. Его беспрецедентный Дар сопровождался непочтительным отношением – благодаря его пожизненной способности прочёсывать умы, словно это были его личные песочницы, – и он никогда особо не переживал о том, что правильно делать – по крайней мере, не по стандартам сообщества. У него есть моральная черта, и он её придерживается; она не так уж далека от моей. С самого начала он был единственным подходящим кандидатом, и до того, как девушку притащили обратно сюда, мы никогда не ссорились. Фактически, мы почти никогда не расходились во мнениях. Всё в основе наших отношений было построено на долговечность: клинически, контролируемо и без какой‑либо бесполезной легкомысленной конструкции вроде дружбы, вброшенной в смесь.

Губы Грифа сжимаются в линию – видимо, кипящая ярость, заполняющая мою голову, отражается в моих глазах. Но когда один из официантов бросается ко мне, чтобы с панической поспешностью наполнить мой опустевший стакан, я усмехаюсь ему:

– Можешь присоединиться ко мне, но только если будешь пить со мной.

Его глаза сужаются, но он кивает официанту и берёт стакан, прежде чем осторожно пробирается мимо моих теней, чтобы сесть напротив меня. Их головы поднимаются, следя за каждым его движением теперь, когда они больше не притворяются спящими. Официант – парень студенческого возраста, которого я не узнаю ни по занятиям, ни по семьям Высшего Уровня, – драматично сглатывает, отворачиваясь, чтобы уйти, и тоже сталкивается с острым взглядом Азраэля: тот тяжело дышит, высунув язык. Ряды острых, как бритва, зубов на виду – предупреждение и угроза, которую никто никогда не бывает настолько глуп, чтобы проигнорировать.

Вероятно, дело в том, что, когда тени выбирают эту форму – а они обычно её выбирают, – у них три ряда зубов вместо одного. Отклонение от животного, которое они имитируют, – одно из самых тревожных напоминаний о том, что это создание – творение Торговца Смертью. Честно говоря, если бы глаза, похожие на пустоту, не светились каким‑то образом, именно зубы были бы самой ужасающей чертой теней.

После ещё одной паузы Гриф ставит свой теперь уже пустой стакан на стол и жестом указывает в сторону бара, словно не замечает, что персонал старательно обходит эту кабинку стороной – исключительно ради самосохранения:

– Мне вообще стоит спрашивать, что так сильно тебя достало, что ты вдруг вознамерился быть в курсе всех дел с проверкой бумаг?

Я почти готов огрызнуться в ответ, но эффект от того, что я залпом осушил стакан, притупил самые острые углы в моём сознании. По крайней мере, пока. Посмотрим, как долго я смогу это поддерживать.

– Уильям ведёт кампанию, и теперь все мои исследования о передвижениях Усилителя пошли прахом. Его влияние на Норта, может, уже не то, что раньше, но появление этой девушки пробило бреши в обороне моего брата, и Уильям использует это в своих интересах.

Я стараюсь говорить максимально нейтрально, и Гриф, к счастью, воспринимает это именно так и не начинает со мной спор из‑за своей Связанной. Мы делаем паузу, чтобы нам наполнили стаканы, и я прошу официанта оставить бутылку. Если разговор пойдёт в этом направлении, я предпочёл бы не отвлекаться. Мне не нужно беспокоиться, что нас подслушают: Гриф с этим легко справится, но нет ничего более раздражающего, чем прерванный ход мыслей.

Отвлечённый разложенной передо мной информацией, я на мгновение почти забываю, что он здесь, пока Гриф снова не бормочет:

– У меня есть свои опасения насчёт Уильяма… Я не знал, что ты их разделяешь.

Медленно поднимаю взгляд – голова немного кружится от этого движения – и вижу, что он перебирает страницы и страницы фотографий с массового захоронения. Отвратительное выражение на его лице старит его, как, полагаю, мои собственные бессонные ночи уже отпечатались на моём лице.

Когда я не отвечаю, он неверно истолковывает моё молчание и бросает на меня осторожный взгляд, быстро меняя тему и протягивая мне страницы:

– Норт сказал, что ты нашёл ещё улики… Есть что‑то, что связывает это с Усилителем? Что‑то, что точно указывает на то, что этот Одарённый несёт ответственность?

Я отвечаю ему таким же скучающим взглядом, снова протягивая руку к стакану – теперь, когда он присоединился ко мне, я намерен пить как следует:

– Ничего окончательного, но даже у Сопротивления хватает ума, чтобы не публиковать результаты своих экспериментов простым языком. Поразительно, как даже самые недалёкие из их умов способны скрывать худшие из своих преступлений.

Он фыркает, но идёт со мной дальше без возражений и не заводит речь о своей Связанной. Почти как будто её больше нет здесь, чтобы всё портить.

Именно в таком виде Норт и находит нас несколько часов спустя.

Не знаю, позвонил ли ему Гриф, чтобы тот отвёз его домой, или кто‑то из бара это сделал, но он появляется как раз в тот момент, когда объявляют последний заказ напитков.

Только что мы спорили о новых рекрутах, которых рассматривает Вивиан, а в следующий миг я уже смотрю в глубоко неодобрительное лицо Норта и задаюсь вопросом, какого чёрта он вообще возится со мной, если я такая трата времени и энергии.

Моё раскаяние не длится долго.

Норт вздыхает, глядя на нас обоих, будто мы дети:

– Есть какая‑то причина, почему вы пьёте здесь? Это не совсем… чисто.

Мой язвительный взгляд заставляет его захлопнуть рот так резко, что я слышу, как стучат его зубы:

– Гриф слишком многим рассказал про «Эл’с», и когда я высказал свои опасения, ты встал на его сторону. Теперь это место кишит студентами и персоналом, и ни один чёртов человек не может перестать болтать об этой девушке.

Даже будучи изрядно пьяным, Гриф обменивается взглядом с Нортом через стол.

Они даже не пытаются это скрыть. Я отучил их от этого много лет назад. Единственное, что хуже, чем быть тем маленьким проектом, над которым они оба усердно трудятся, – это любые попытки сделать это незаметно.

Оба варианта, может, и жалки, но хотя бы один честен.

– Зачем ты здесь, Норт? Я собирался вызвать Блэка, чтобы он отвёз меня домой, тебе не нужно было приезжать.

Ах.

Значит, кто‑то ещё сегодня вечером докладывает моему брату. Плюс в пользу Грифа, но приговор для бара, потому что я отказываюсь пить где‑то ещё под контролем брата. Чёрт, возможно, мне придётся вообще покинуть Дрейвен.

Погрузившись в свои мысли, я на секунду не сразу понимаю, что Норт пристально смотрит на меня, оценивая моё состояние.

Он долго колеблется с ответом, и от этого по коже у меня бегут мурашки.

Он сразу замечает это и вмешивается, прежде чем я сорвусь, но его размеренный тон приводит меня в ярость:

– Что‑то произошло, но тебе нужно сохранять спокойствие.

Эта чёртова девушка.

Это должна быть она.

Я практически рычу на него:

– Что она натворила на этот раз?

Норт вздыхает, качает головой и проводит рукой по лицу:

– Олеандр ничего не сделала, но Атлас Бэссинджер прибыл в Дрейвен сегодня утром.

Даже несмотря на то, что я сейчас чувствую себя заторможенным и отделённым от собственного тела, я не могу не заметить, как мои Узы пробуждаются и рвутся на поверхность. Мои глаза остаются ясными, но челюсть Норта снова напрягается, словно он чувствует её присутствие.

Не удостоив Грифа взглядом, он продолжает, тщательно подбирая слова:

– Он сегодня присутствовал на занятиях с ней. Он ясно дал понять, что, независимо от того, зачислен он или нет, он продолжит это делать.

Любые намёки на спокойствие, любые его остатки, теперь вне моей досягаемости, и только виски удерживает меня на месте… и мои Узы. Нить ясности пронзает пьяный и панический туман, затуманивающий мой разум. Мои глаза не стали пустыми, тени всё ещё под контролем, и хотя я, несомненно, стремительно скатываюсь к полному безумию, ни одна из моих обычных защитных реакций не сработала. Чёрт, достаточно лишь мысли об угрозе, чтобы мой Дар вырвался наружу – предупреждение, которое нельзя игнорировать, но мои Узы держат всё под контролем.

Как будто она чего‑то ждёт.

Почему моя Узы заинтересованы в отродье Сопротивления, ради которого мой брат так старается?

Я говорю сквозь стиснутые зубы:

– И ты позволил ему?

Норт выглядит так, будто надеется, что случится стихийное бедствие и мы все мгновенно исчезнем:

– Это противоречит закону.

Оскалившись на него, я чувствую, как пальцы чешутся обхватить его горло за его одержимость справедливостью и поддержанием образа добропорядочного члена Совета, в то время как этот мятежный Одарённый входит в наш дом и уничтожает нас всех:

– Это законы Западного побережья, Совет Восточного побережья их никогда не принимал, потому что Сопротивление никогда не заботилось о таких вещах. Он ни черта не знает о её так называемых правах!

Взгляд Норта впивается в меня:

– Да, знает. Он процитировал мне точные законы, затем перечислил все основные поправки, которые я нарушил. После того как он повесил трубку, он использовал время на занятиях, чтобы отправить мне по электронной почте гораздо более подробный и обличающий список с отметками времени и даты, словно он какой‑то фальшивый юрист без Дара, который здесь для защиты прав Одарённых.

Мои худшие опасения воплощаются прямо на наших глазах, и он больше не может этого отрицать. Связи, которые он установил со своей ядовитой Связанной, начинают ослабевать, только вот я беспокоюсь не о её побеге. Если она больше не сдерживается, сколько времени пройдёт, прежде чем она начнёт пользоваться неизбежными привилегиями в отношении Связанного, уже попавшего в её ловушку? Сколько времени пройдёт, прежде чем она прикуёт их к себе и заставит подчиняться слепо, получая своё отвратительное удовольствие?

Сколько времени пройдёт, прежде чем она сломает меня так, что от меня не останется ничего узнаваемого?

***

Выпив достаточно виски, чтобы уснуть без снов об этой девушке, я резко просыпаюсь несколько часов спустя в своей постели, совершенно не помня, как брат привёз меня сюда и какова была его реакция на моё пьянство. Только Норт мог утащить меня обратно, не будучи разорванным моими тенями, так что это наверняка его рук дело. Я также понятия не имею, что меня разбудило, но в любом случае я в ярости.

Сон для меня почти невозможен даже в лучшие времена, а сейчас далеко не лучший момент.

Путь в ванную занимает вдвое больше времени, чем должен, но в конце концов ноги всё‑таки держат меня в вертикальном положении. К тому моменту, как я прихожу в себя, в крови горит огонь, а кожа корчится от нерастраченной энергии. Что‑то происходит – что‑то достаточно серьёзное, чтобы разбудить меня, – и мне нужно найти Норта, чтобы понять, что, чёрт возьми, творится.

В тот момент, когда я выхожу в коридор, я лицом к лицу сталкиваюсь с проблемой. Девушка вздрагивает, будто это не она вторглась в пространство возле моей спальни, будто это не какой‑то великий план, – но, вероятно, она пробиралась дальше по коридору, к комнате моего брата. Сыт по горло её играми: должно быть, она готова взять у него то, что хочет.

Корчи удвивляется в тот миг, когда я вижу девушку: она стоит там с сумкой через плечо и выглядит бездомной. Её волосы сияют белизной, глаза яркие, несмотря на тёмные круги под ними, а губы кривятся в тот момент, как она приходит в себя после шока от моего появления.

Я не могу смотреть на эту девушку, мою непокорённую Связанную.

Мне нужно держать её подальше от моих Уз. Я сделал всё, что в моих силах, чтобы держаться от неё подальше, пока одержимость Уз растёт. В её желаниях относительно неё нет ничего приятного, ничего сладкого или нежного. Это единственная причина, по которой я смог это выносить – по большей части. Узы хотят сломать её и поглотить каждый дюйм этой девушки. Жажда – тёмное требование, собственническое и навязчивое безумие, которое доказывает, что мой брат всё это время был прав. Внутри меня живёт монстр, и одному богу известно, что он сделает с этой несчастной девушкой, если получит шанс.

Мои Узы не позволят мне отвести взгляд.

В одно мгновение я теряю контроль над телом.

Связь накрывает меня – сущность того, кто я есть на самом деле, а не просто моя физическая оболочка, – заставляет мои глаза уставиться на служанку и голосом приказать:

– Оставь нас.

Всё, что я думал, будто знал о себе, о своей Уз, об этом беспрецедентном опыте, которым я жил всю жизнь и который хранил в секрете, словно от этого зависела моя жизнь, – всё это рушится в одно мгновение.

Пробуждение Уз внутри меня – не редкость, теперь это обычное дело благодаря девушке. Также довольно привычно, что мои глаза пустеют, когда она берёт надо мной контроль. Есть очевидные признаки, помимо цвета глаз, позволяющие понять, кто из нас сейчас управляет ситуацией: то, как двигается моё тело, выражение лица, вплоть до манеры речи и тона, который я использую.

Я знаю о другом существе внутри себя достаточно давно, чтобы прийти к соглашению с ним, изучить его, выяснить, где заканчиваюсь я и начинается оно. Когда Узы берут контроль над моим телом, это ощущается так, будто я просто потерял доступ к панели управления, а не так, будто она мной управляет.

До этого момента.

Парализованный страхом, я дрогну вместо того, чтобы сопротивляться своим Узам. Волна удовлетворения прокатывается через неё и через меня, пока я не чувствую, что хватка на рассудке начинает ослабевать. Узы полностью игнорируют меня, но каждое биение её триумфа ударяет по мне, как пуля, словно она насмехается надо мной из‑за девушки и того, что планирует со мной сделать.

Мой разум раскалывается, повреждения в самых глубинных частях меня уже непоправимы. Трещины расцветают замысловатыми паутинными узорами на хрупком стекле моей психики: сначала медленно, с звоном колокольчиков, но вскоре грохот разрушения гремит в ушах, и я полностью теряю чувства. Узы взаимодействуют с ней, используют меня, чтобы заманить её: мои глаза, мой голос, моё презрение, мою абсолютную ненависть.

Она не понимает сути взаимодействия, но использует его, чтобы заполучить её.

Она использовала бы что угодно, чтобы заполучить её.

Используя все приёмы, которые я выучил, чтобы нарушить контроль Уз, я знаю, что могу выиграть лишь немного времени, и использую его, чтобы огрызнуться на девушку. Это не просто слепая ненависть – это расчётливая тактика. Если я смогу её разозлить, может, она уйдёт до того, как всё пойдёт катастрофически, непоправимо неправильно.

Если существо, живущее под моей кожей, заставит меня установить Связь с ней, я убью себя. Я никогда больше не позволю себя загнать в ловушку и принудить к подчинению со стороны Связанного. Ужас, который, как я клялся, больше никогда не позволю себе испытать, накрывает меня, сметая туман в сознании, и абсолютная ясность просачивается в мои кости. Сила этого чувства немного усмиряет мои Узы, позволяя мне удержать контроль над собой ещё на несколько мгновений.

– Почему ты одета, как обычная шлюха? Норту пришлось вылавливать тебя в каком‑то студенческом общежитии? Ты точно знаешь, как вывести моего брата из себя, не так ли, Отрава?

Я и раньше называл её шлюхой, но только когда Норт заставлял её находиться в нашей компании. Если повезёт, она развернётся на каблуках и убежит от меня сейчас, как делала раньше. Сколько бы раз я ни пытался сказать ей уйти, убираться к чёрту подальше от меня, что я скорее умру, чем буду стоять в этом коридоре с ней, – слова замирают, так и не успев оформиться.

«Девушка принадлежит нам».

«Тебе, – огрызаюсь я в ответ. – Я не хочу её и никогда не буду принадлежать чёртовой Связанной».

Они не отвечают – да ей и не нужно; их намерения очевидны: они борются за то, чтобы полностью захватить контроль над моим телом. Если я не заставлю их убраться от меня к чёрту, они установит Связь с ней.

Желудок яростно бунтует.

Не замечая этого, она поднимает подбородок и смотрит на меня в упор; глаза сияют:

– Девушка должна находить удовольствие там, где может, Нокс. Почему тебя это так волнует? Не похоже, что ты хочешь меня. У тебя и так дел выше головы, верно?

Эта чёртова Связанная.

Из всех возможных моментов она выбирает именно этот, чтобы не отступать, чтобы упереться рогом. Она нас обоих погубит: я скорее убью её, чем установлю с ней Связь, а мой брат убьёт меня за то, что я посмел навредить его драгоценной маленькой Связанной… а потом убьёт себя из‑за чувства вины. Она готова довести нас до могилы, лишь бы оставить за собой последнее слово.

Я опускаюсь ниже, чем когда‑либо прежде.

– Может, мне стоит установить с тобой Связь, Отрава. Может, мне стоит попробовать тебя, чтобы в следующий раз, когда я буду с моей девушкой, ты всё это почувствовала и ощутила, будто сердце вырывают из груди. Возможно, это поможет тебе понять, через что ты заставила пройти остальных из‑за своего побега.

Даже пока я борюсь со своими Узами, они подступает ближе к девушке – но та не отступает, как следовало бы. Мы ещё не прижаты друг к другу, но это неизбежно, и моя хватка на рассудке ослабевает ещё сильнее. Упоминание другой Одарённой задевает её – но недостаточно, совсем недостаточно.

Я пытаюсь не замечать жара её тела, ощущения её дыхания на моей груди, где расстёгнуты пуговицы рубашки, звука собственного бешеного сердцебиения.

– Ты не можешь это скрыть, Отрава. У тебя может и нет Дара, но я чувствую твои Узы, и они хотят меня.

Наконец‑то, наконец она осознаёт, что вот‑вот произойдёт, и в глубине её глаз вспыхивает паника – но затем она, чёрт возьми, ничего не делает, чтобы меня остановить.

Типичные, снисходительные, жадные Связаннные.

Едкий поток слов замирает у меня на языке, когда по ней пробегает волна дрожи.

Не Дар, не какая‑либо сила – а Узы. Только они другие. Так и должно быть: они ощущаются не так, как остальные. Боже, Узы Грифа уже месяцами бурлят на поверхности из‑за моего обращения с ней. Узы Гейба оставляют за собой шлейф агонии. Они живые, настоящие – и совсем не такие, как мои.

Но внутри неё есть что‑то ещё.

Инстинкты выживания пробуждаются – острые, несмотря на годы бездействия, – и мой фокус сосредотачивается на этом клочке информации, чтобы сохранить хоть какое‑то подобие рассудка, пока я отключаюсь от своего тела. Это старая тактика: она не была мне привита, а вплетена в саму ткань того, кем я являюсь, с самого начала. Ещё до того, как моя Узы научились брать контроль, когда они были лишь голосом в моём сознании, предлагавшим утешение и товарищество, я умел отключаться от всех физических аспектов себя и находить убежище в собственном разуме.

Моя Узы практически скрежещат зубами от разочарования, но только когда они прижимают девушку к стене, я понимаю: они пытается пробудить её Узы. Девушку нельзя отнести к Центральным Связанным, если внутри неё нет Уз. Я это знаю, мы все это знаем, но я никогда прежде этого не ощущал. Я никогда не пытался её пробудить, никогда не чувствовал, чтобы она тянулась ко мне, никогда даже не хотел признавать её существование.

Странно, но это никогда особо не влияло на мою травму – впрочем, опять же, последняя Связь, которую меня заставили вынести, не обладала способностью формировать подобные узы.

Мои Узы посылают импульс силы в неё, но она лишь дрожит в ответ, словно это не более чем акт соблазнения. Одно это делает её опасной: никто не наслаждается зовом Торговца Смертью. Гриф может подавить свой дискомфорт, Гейб научился это терпеть, но это никак нельзя назвать приятным опытом.

Она почти умоляет о большем, и я ненавижу её за это.

После того как мать изолировала меня, она полагала, что только она будет управлять нитями на ткацком станке. Но мои Узы сидели рядом с ней, молчаливые и бдительные, пока он вплетал тёмные и мстительные нити в её руки – и она даже не догадывалась. К тому моменту, как пришёл мой брат, этот извращённый и отвратительный узор уже сложился настолько, что восстановить образ того, что могло бы быть, уже не представлялось возможным. Версия меня, которая хотела бы, чтобы эта девушка прижималась ко мне, которая наслаждалась бы тем, как рука сжимает её горло – как это делают мои Узы, – и ощущала, как она рефлекторно сглатывает; которая упивалась бы её теплом, пока мои Узы раздвигают её бёдра одной из моих ног… Даже при всей моей клинической отстранённости, с которой я фиксирую все эти действия, паника нарастает, пока я не вынужден отключиться ещё глубже.

Она практически скулит, извиваясь на мне; запах её возбуждения невозможно полностью заглушить, и я предпринимаю последнюю попытку, прежде чем мои Узы обрекут нас всех:

– Я хочу свою силу. Я хочу то, что ты мне должна. Я ждал пять лет ради этого. И ещё пять лет до того. Целых десять лет я ждал, чтобы обрести полную силу, а ты просто приходишь сюда и говоришь «нет» нам всем? Чёрт возьми, я так не думаю, Отрава.

Всплеск возмущённой ярости с её стороны накрывает меня – но оказывается слишком слабым и слишком запоздалым.

Мои Узы берут контроль, заставляя мои губы прижаться к её губам. В последней попытке сопротивления я срываюсь и рычу на неё:

«Это моё тело. Ты не можешь этого сделать».

Ответ моих Уз мгновенный, железный и леденящий кровь. Он накрывает меня, когда что‑то пробуждается в ней и отправляет моё сознание в самую тёмную бездну:

«Это мой сосуд. Тело принадлежит мне, и я распоряжаюсь им, как пожелаю».

Узы Нокса

Девушка сопротивляется.

Я этого ожидал – ожидал борьбы за власть и контроль, – но того, что произойдёт дальше, я совсем не жду. Сотни жизней, бесчисленные сосуды, которые мы населяли, – но такого ещё никогда не было.

Моя Вечная ей позволяет.

Интересно.

Я чувствую, как в сосуде бурлит сила – эхо каждой жизни, которую мы провели вместе, – а зияющая пропасть внутри, разверзшаяся из‑за пустынного существования без неё, медленно начинает срастаться. Огромная сила рвётся на поверхность – так же отчаянно, как и я, стремясь связать нас воедино и положить конец этой мучительной разлуке. Но девушка отстраняется.