Текст книги "Народный мститель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 29 страниц)

Он смотрел в серое предрассветное небо широко открытыми, стремительно стекленеющими глазами, а из пробитого горла толчками хлестала густая черная кровь, заливая блеклую весеннюю траву.

В её глазах на секунду плеснулась невыносимая боль, но нужно работать. Лицо девчонки окаменело, превратившись в маску смерти. Она передернула тугой затвор своей «мосинки», поймала в перекрестие прицела ПУ вспышку второго немецкого пулемета и плавно потянула спуск. Короткий хлопок – и пулемет захлебнулся, стрелок уткнулся лицом в затворную раму.

Но это была лишь крошечная отсрочка. Группу методично уничтожали.

Ефрейтор Гусев, попытавшийся сменить позицию, страшно закричал: разрывная пуля снесла ему половину бедра. Он упал, судорожно зажимая рану руками, поливая лес из МР-40 вслепую, пока оружие не щелкнуло пустым магазином.

Раненый лейтенант Глухов, понимая, что это конец, приподнялся на коленях. Здоровой левой рукой он упер приклад ППД в бедро и нажал на спуск, высаживая весь барабан из 71 патрона в сторону мелькающих между деревьями серых теней. Отдача безжалостно швыряла ствол из стороны в сторону.

– Подходи, суки! Всех не перевешаете! – хрипел он.

Из кустов прямо под ноги лейтенанту вылетела длинная деревянная рукоять немецкой гранаты-«колотушки». M24 Stielhandgranate. Глухов даже не попытался отпрыгнуть – с перебитым плечом он бы не успел. Взрыв поднял столб земли вперемешку с хвоей и обрывками окровавленной формы. Лейтенанта не стало.

Резников вжал голову в плечи. Всё. Конец. В диске его ППШ оставалось от силы десяток патронов. На груди жёг кожу пакет с секретными документами. Старший лейтенант госбезопасности вытащил из-за пояса последнюю гранату Ф-1, разогнул усики чеки. В плен он не сдастся. Пусть подойдут ближе. Только бы подошли поближе, чтобы забрать с собой хотя бы двоих.

Егеря, поняв, что сопротивление русских почти подавлено, поднялись в полный рост для финального броска. Залязгали затворы винтовок, досылая патроны. Сквозь пороховую гарь уже слышались их отрывистые, лающие команды на немецком.

И вдруг…

Стиснутые зубы Резникова разжались. Из-за спин наступающих егерей, из густой лесной чащи на востоке, прозвучал выстрел. Второй… А после…

А после:

– «Ба-бах!» – разорвалась граната, унося жизни немцев. Оставшиеся в панике заорали, забегали, ломая строй.

– Тра-та-та, – затрещал немецкий автомат, но его очередь прошлась по своим же: стрелявший бил со стороны леса, заходя егерям в тыл.

Лиса, не теряя ни секунды, сменила позицию, зашла чуть с фланга и всадила ещё одну пулю в ближайшего немца. Она ориентировалась по чужим выстрелам, но била точно – в кого сама выбирала.

Старший лейтенант госбезопасности разжал стиснутые зубы. Кто-то там, в темноте, бил по егерям, сея панику и смерть. Свои. Помощь пришла с той стороны, откуда он не ждал.

– Еще повоюем, – усмехнулся старший лейтенант госбезопасности.

Глава 11

Рогачевский район.

10 мая 1942 года

Сквозь хлесткий, бьющий по ушам треск винтовочных выстрелов и захлебывающиеся крики боли, жутким эхом мечущиеся между стволов редкого, стылого леса, я вдруг отчетливо различил чужую, лающую гортанную речь:

– Männer, übertreibt es nicht! Wir haben ohnehin schon zu viele verloren! [Парни, не перестарайтесь! И так уже потеряли многих!]

Всё происходящее вокруг выглядело крайне странно и нелогично. Со стороны предполагаемых партизан огрызались подозрительно редко и скупо: лишь изредка звучали сухие, одиночные хлопки мосинских трехлинеек да короткие, злые, словно рубленые, очереди ППШ.

С этим тяжелым, узнаваемым рокотом дискового автомата Шпагина я был слишком хорошо знаком еще по своей прошлой жизни. Исключительно надежная, безотказная машинка смерти, которую, к слову, всё еще можно было встретить в руках у недобитых бармалеев во время моих давних южных командировок.

Мой план был прагматичен: я рассчитывал оттянуть часть немцев на себя, дав окруженным советским бойцам шанс прорваться. Но лезть напролом в бойню, обреченную на безоговорочное поражение, не имело смысла. Карателей было много, никак не меньше двух десятков. И это были не желторотые призывники, а матерые волчары-егеря.

Я оттянулся метров на сто в спасительную темень подлеска. Замер, прислушался. Удивительно, но вытянуть на себя погоню не удалось, хотя на моем счету в этом лесу было уже немало убитых немцев.

Тогда я пошел по широкой дуге, огибая место основного боя и высматривая, кому бы всадить в спину свои десять граммов свинца. Нашел лишь одного.

– Бах!

Мой прицельный выстрел разорвал мрак. Тень, неосторожно обрисовавшаяся на фоне белого ствола березы, грузно рухнула на негостеприимную для вражины белорусскую землю. Дома и березки помогают.

И тут же слева из темноты вынырнули еще двое. Рефлексы сработали быстрее мысли: я резко дернулся, уходя перекатом на полтора метра в сторону. Именно это и спасло. Пуля первого егеря со злым шипением ушла в мох и песок под ним.

Второй каратель уже изготовился к стрельбе. В отсветах боя я успел заметить хищную усмешку на его лице, пока лихорадочно передергивал затвор своей немецкой винтовки. Понял, что я никуда не уйду теперь. Но выстрелить он не успел. Раздался сухой щелчок, и прямо в спину егерю с влажным хрустом вошла чужая пуля. Он неестественно выгнулся и мешком осел в траву.

Оставшийся егерь вдруг осознал, что оказался в смертельных тисках. С одной стороны – я, с другой – неизвестный мне помощник, так лихо снявший его напарника. Немец дернулся, растерявшись всего на какую-то долю секунды, выбирая первоочередную цель. Этого мне хватило.

С четырех шагов, почти в упор, я всадил ему пулю прямо в грудь. Удар тяжелого винтовочного калибра швырнул его назад так резко и эффектно, как редко показывают для эффекта даже в кино. Выстрел выбил из его легких воздух и с лязгом обрушил тело в густой папоротник.

Неподалеку хрустел валежник – там оставалось еще несколько врагов, но к моему удивлению, они спешно оттягивались назад. В этот момент со стороны обороняющихся ударила гулкая, захлебывающаяся очередь. Я спрятался за ближайшее дерево, чтобы не получить «дружескую» пулю.

– Тра-та-та!

Звук безошибочно выдавал тяжелый затвор советского ППШ. Казалось, эта очередь окончательно придала карателям ускорение. Они начали улепетывать по-настоящему, быстро разрывая дистанцию. Я остался стоять на месте, укрывшись за толстым стволом дерева, пребывая в легком тактическом шоке.

В полутьме ночного леса я насчитал не меньше десятка отлично подготовленных бойцов противника, судя по экипировке и той прыти, что они проявляли. Партизан же, оказывавших им сопротивление, оставалось от силы человека четыре. А судя по плотности огня и вовсе двое. И тогда возникал резонный вопрос: почему немцы уходят? Матерые волкодавы не бросают загнанную дичь.

Пора было обозначать себя, пока свои же с перепугу не всадили мне пулю в лоб.

– Товарищи, свои! – крикнул я, стараясь перекрыть шум леса. – Не стреляйте! Буду выходить в ваше поле зрения! Это я заходил с тыла. Помогал вам.

Пауза. Мне не ответили. И тогда я медленно двинулся к зарослям, откуда недавно била очередь.

– Винтовку повесь на плечо, а руки подними! – раздался из темноты звонкий, срывающийся от напряжения девичий голосок.

Только этого не хватало. Мало мне своих подопечных детей на шее, теперь еще одна малолетняя воительница добавилась… По голосу этот звонкий колокольчик напомнил Нину.

– Парень… партизан? Посмотри… они ушли? – вдруг перебил её тяжелый, сиплый мужской голос.

В нем не было приказа, скорее это было обращение человека, балансирующего на грани потери сознания. Он говорил чуть ли не с мольбой. Мужику явно досталось очень крепко. Значит, есть тяжелые «трехсотые».

Повинуясь просьбе, я еще какое-то время бесшумно рыскал по лесу вокруг места стычки. При этом спинным мозгом чувствовал, как следом за мной поворачивается и дуло автомата или винтовки. Контролируют. Правильно. Хотя и неприятно.

Противник действительно ушел. Причем ушел слишком быстро, опрометчиво, даже не оставив секретов и засад для прикрытия отхода. Так не отступают после рядового боя. Так срываются с места, словно бы получив экстренный приказ… Почему?

Я сжал челюсти. Об этом я подумаю обязательно. Но чуть позже. Сейчас нужно было вытаскивать своих.

Стоило мне приблизиться, как из-за дерева вынырнула стремительная тень. Снова эта девчонка.

Она вновь вскинула винтовку: плавно и без рывков, уставив мне в лицо темный провал дула. Я инстинктивно нырнул за ближайший ствол.

– Это я! Свои! – повторил я. – Периметр проверил. Чисто. Они ушли.

Она какое-то время молчала, затем стараясь говорить грозно, хоть и получалось плохо, велела:

– Выходи!

И я вышел.

Девушка медленно опустила оружие, неуверенно кивнула. Казалось, что она не увидела во мне опасности. Да, худющий, я, наверное, выгляжу не воителем. Хотя девушка-боец могла бы сопоставить факты, кто именно им помог.

Я приблизился. Она все это время насторожено следила за каждым моим движением, но оружие не наставляла. Руки девчонки, сжимающие ложе, мелко тряслись. Наконец, она коротко кивнула каким-то своим мыслям, отводя ствол и вешая винтовку на плечо.

Впервые я смог нормально разглядеть её: невысокая, в мешковатом маскхалате. Волосы жесткие, иссиня-черные, растрепанными прядями выбиваются из-под капюшона. Лицо смуглое, с явной восточной кровью: скулы высокие, миндалевидный разрез глаз, густые брови вразлет. По-своему девчонка очень красивая, но сейчас ее лицо искажено страшной усталостью, перемазанное земляной пылью и полосами сажи. И она растеряна.

– Ты один? Где отряд Белого? – спросила она.

– Я не из партизан, я пока сам по себе воюю в лесу, – кратко, не вдаваясь в подробности, сказал я.

– Плохо… Но иди за мной, – бросила она срывающимся голосом. – Мне нужна помощь.

– Еще живые есть? – тихо спросил я, следуя за ней.

Она оглянулась, уставив на меня полные жгучего отчаяния глаза, но профессиональная выучка взяла свое, панику она подавила.

– Остались только мы, – сухо, по-уставному отрапортовала она. – Командир тяжелый. Пуля навылет, прошила бедро и ранение в грудь. Нужно перевязать рану, это должно остановить кровь. Но сама я его отсюда не вытащу. А нам нужно уходить.

В неглубокой низине, за поваленной сосной, лежал командир, наверное он. Я видел тела еще двух советских бойцов, они были куда моложе, хотя это так себе показатель. Ни погонов, которых впрочем еще не должно быть, ни петлиц на командире не было. Я уже понял, что это советская диверсионная группа. А они отправлялись на задание без опознавательных знаков.

Я подошел к раненому. Мужчина лет сорока, жилистый, поджарый. Лицо жесткое, изрезанное глубокими морщинами, щеки ввалились. Но было видно, что мужик дюжий, тренированный, спец. Это прям чувствовалось в нем.

Он лежал на спине, тяжело, с присвистом дышал сквозь стиснутые зубы и судорожно вжимал обе руки в бедро. Хотя по мне рана на груди куда как опаснее. Девушка бросилась перед ним на колени, дрожащими руками пытаясь наложить повязку.

Я присмотрелся, и меня обдало тяжелым запахом железа. Кровь выталкивалась из раны ритмичными, густыми толчками. Бедренная артерия. Дрянное дело, просто повязкой тут не помочь. Если не пережать жестким жгутом – истечет кровью через пару минут.

– Найди жгут, – велел я, опускаясь рядом и быстро осматривая края раны.

– А? Да… нужно пережать. Я знаю. Я сейчас, – кивнула она, схватив медицинскую сумку.

Девушка выложила ИПП – стандартный перевязочный пакет. Но там не было жгута. Он лежал отдельно, вместе с ампулами, оплетенные нитками. Йод? Точно, и жгут нашелся. Так называемый «Эсмарха» – длинная резиновая лента. А то я уже хотел ремень использовать.

Действовали мы быстро, я затянул посильнее жгут, это должно остановить кровь. Но без хирургии у него нет шансов.

– Ты чей будешь… хлопец? Туташний? – вдруг сипло выдавил командир. Его лицо бледнело до серости с каждой секундой, лоб покрылся холодной испариной, но взгляд оставался парадоксально строгим и осмысленным.

И несмотря на то, что с каждой секундой из него уходила жизнь, он держался. Хотя это было и исключительно на звериной силе воли. Таких людей я на войне повидал немало – они умирают последними, потому что их организм просто не умеет сдаваться.

– Я Степан. Здешний, да, но ученый в школе, по-русски больше говорю, – коротко представился я. – Мы с детьми сбежали из концлагеря в Красном Береге. Тут прячемся. Я воюю. Увидел Шторьх, подумал, что немцы партизан вычисляют, пошел на контакт. Услышал выстрелы, принял решение вступить в бой. Уничтожил…

– Ты прям по-военному. Из окруженцев? Но молод шибко. И вижу, хорошо прячетесь… – командир попытался говорить бодро, выдавив подобие улыбки. – Раз добыли себе немецкий маузер. Плохо, парень, что ты не из партизан.

Я невольно повел плечом, чувствуя привычную тяжесть винтовки за спиной. Пожал плечами.

– Ну а я старший лейтенант госбезопасности Резников. А это наша Лиса, – скрипуче протянул он. – Представляться вынужден, не выходите вы меня. Мля… твою Богу душу мать! Задание!

Девушка-снайпер бросила на меня короткий колючий взгляд и вернулась к окровавленным бинтам, буркнув:

– Лиса – позывной, имя – Лиза.

– Рад знакомству, товарищ старший лейтенант и… Лиза, – ответил я, хотя никаких поводов для радости в этой залитой кровью лощине не было.

– Что делать, командир? – спросила Лиза. – Вы… только держитесь.

Голос у неё был тихий, надломленный, в нём сквозила тяжелая растерянность человека, потерявшего опору. Но не до сантиментов.

Я встал и прислушался к звукам. Даже раненых не было, никто не стонал, своих подранков немцы забрали. Только шелестела молодая листва на бывших по соседству березок.

Командир тяжело, с присвистом вздохнул и перевел помутневший взгляд на меня. В его глазах читалось ясное понимание собственного бессилия.

– Командир! Не уходи! Не оставляй! – горько зашептала Лиза от страха и бессилия.

Я поднес два пальца к пульсирующей сонной артерии. Отключился, но живой. Может так и лучше будет. Даже самый самый мужественный при таких ранениях будет стонать, демаскировать нас. Хотя и без того мы будем шуметь. Но немцы ушли, я это слышал, и чуйка молчала. Странно… очень странно…

– Лиза! Лиса! Девушка опомнитесь! Уходить нужно! – пытался я «достучаться» до нее.

– А? Это вы! Так… – она дунула на выступившую прядь волос, но локон тут же опять заволок ее пронзительные, но слишком наполненные сомнениями глаза.

Пора брать командование на себя. Иначе мы будем только сопли жевать.

– Сначала собрать трофеи, – сказал я. – Всё, что сможем, унесем. Потом свяжем волокуши. Командира потащим на себе.

– Куда тащить? – она обвела взглядом темный лес.

– В наш лагерь. Километра четыре, чуть больше.

Она коротко кивнула, взглянула на Резникова, затем её взгляд невольно метнулся к краю поляны, к убитым бойцам. Замер на одном из парней. Секунду она смотрела на его скрюченную спину, сглотнула, и резко отвернулась.

– А чего ты раскомандовался? Звание, красноармеец! – она старалась быть грозной, но девичий голос предательски повизгивал.

Не место женщинам на войне. Когда это происходит, то мужики не доработали. Но нынче война такая, где даже дети – своего рода бойцы. Ведь где-то на Урале сейчас подростки снаряды производят. Поистине Отечественная война.

– Ну! Я жду приказов! – с иронией сказал я.

– Ну это… да, вот то, что ты… вы сказали, – Лизу еще адреналиновый накат не отпустил, а туда же, командовать.

– Давай так, – решительно сказал я. – Я стану командовать, но если ты сочтешь, что я не прав, скажешь. Иначе мы и так долго решаем.

– Согласна, – нехотя, смотря на командира, словно ища поддержки у потерявшего сознание Резникова, виноватым голосом, сказала она.

– Приступаем, – бросил я сухо. – Давай, вставай и работай. И слушай лес.

– Да кто ты такой?

– Мля… выполнять! – приказал я.

Тут же рванула. Не готова она брать ответственность на себя. Ведомая.

Мы быстро, по-звериному озираясь, бросились собирать трофеи. Во тьме это было непросто. Я подхватил с травы два советских ППШ. У одного оказался помят кожух ствола, но затвор лязгнул туго и правильно – рабочий.

– Ты что делаешь? – было возмутилась Лиза, но осеклась.

Да, я уже снимал камуфляжную накидку с одного из советских бойцов.

Потом собрал три полупустых диска, сунул в вещмешок. Чуть поодаль, у мертвого егеря, забрал МР-40 и снял всю ременно-плечевую систему: кожаный пояс с Y-образными поддерживающими лямками. На поясе висел брезентовый подсумок, утяжеливший мне плечи тремя полными магазинами – по сути, готовая и чертовски удобная разгрузка.

Из сухарных сумок наших убитых выудил две ребристые Ф-1, у немца выдернул из-за пояса гранату-«колотушку». Прихватил почти целую санитарную сумку и две трофейные фляги, налитые под завязку. Нет… одна тяжело булькала коньяком. Еще лучше.

– Плащ-палатки есть? – крикнул я Лизе.

– Нашла! – отозвалась она. – Одна немецкая, вторая наша, брезент.

– Отлично. Делаем носилки-волокуши.

Время летело стремительно быстро, каждую секунду ожидался хруст веток от вернувшихся немцев. Я выхватил трофейную саперную лопату, снятую у одного из немцев, и начал остервенело рубить толстые ветки молодой ольхи и осины. Лопата была идеально заточена с одной стороны, рубила может и лучше топора.

Мы сложили две длинные продольные жерди, закрепили между ними короткие распорки, туго перетянув узлы кожаными ремнями, снятыми с убитых. Поверх этой рамы внатяг зашнуровали полотна плащ-палаток. Нечто похожее в своей жизни я уже делал.

Конструкция вышла грубой, но надежной. Главное – дотащить Резникова. Из оставшихся немецких поясных ремней я быстро скрутил тягловые лямки. Мы бережно, стараясь не тревожить пробитую ногу, перевалили командира на брезент. Он побледнел до синевы, вцепился пальцами в край ткани, но не издал ни звука. Сверху я укрыл его второй плащ-палаткой.

– Впрягайся, – велел я Лизе, бросив ей ременную петлю.

Сказал и замер… Показалось, что чужие глаза смотрят на меня. Тут же вскинул немецкий МП. Лиза отреагировала мгновенно. Вот уже она смотрит в прицел, вряд ли в ночи что-то увидит, даже и при такой яркой луне, подымает голову и всматривается в ночную мглу, все еще покрывающую лес.

– Никого, – шепнула она.

– Не скажи… Но нам дают уйти, – сказал я.

– Ты откуда зна…

– Молчи! – прошипел я. – Пошли, пока отпускают.

Мы накинули лямки на плечи и рванули. Я тянул спереди командира, прокладывая путь, Лиза шла сзади, таща во вторых волокушах трофеи. Лес сопротивлялся нам: волокуши цеплялись за узловатые корни, проваливалась в мох, застревала в густом подлеске. Мы тащились черепашьим шагом, обливаясь потом. Я то и дело оборачивался, прислушиваясь к дыханию командира. Жизнь стремительно уходила из него.

Шли не в ту сторону, куда нужно. Я понимал, что командир при смерти, что на месте еще что-нибудь можно было бы попробовать сделать, но безопасность.

– Я на разведку, – сказал я.

– Думаешь за нами идут? – спросила Лиза, наконец, перейдя на «ты».

Я не стал объяснять свои опасения. Зачем нам дали уйти? Нет, я не видел никого, но чувствовал, да и разум подсказывал, что действия немцев ну очень странные. Во-первых, какого лешего тут делают егеря? Мне казалось, что они действовали в это время ну никак не в тылу. Во-вторых, немцы не настолько не компетентны, чтобы понимать, что уже разгромили диверсионную группу. «В-третьих» так же было. Это странные слова немецкого командира.

Так что? Хотят выследить, куда двигалась советская группа? Чтобы накрыть партизан? Тогда должны следить. Но… я потратил полчаса, когда в недоумении шастал и даже немного пошумел, чтобы постараться спугнуть наблюдателей, но…

– Странно, но никого нет, – с такими словами я вернулся к Лизе и командиру Резникову. – Вперед! Теперь по дуге возвращаемся на восток, в сторону Днепра.

Мы отмахали еще больше полутора километров, когда сзади раздался сиплый, надрывный хрип.

– Остановитесь…

Я по инерции сделал еще шаг, ремень больно впился в ключицу. Оглянулся на Лизу. Она едва заметно, обреченно кивнула. Я опустил жерди волокуш на землю.

В этот миг Резников глухо закашлялся. На его бескровных губах выступила розовая пена, которую он поторопился утереть рукавом. Он поднял на Лизу тяжелый, строгий взгляд.

– Придётся бросить меня, Лиса, – прошептал он ровно, без грамма жалости к себе. – Всё. Я не жилец.

– Не говорите так! – воскликнула Лиза, припадая на колено с ним рядом. Её голос дрогнул, сорвавшись на испуганный фальцет. – Мы вас вытащим, товарищ старший лейтенант. Обязательно вытащим! Как же я без вас? Я не готова. Я – сержант.

– Самый лучший, – командир пытался еще и шутить.

Но за этой шуткой было много боли, причем не только физической. Было видно, что Резников относился к Лизе, как я, наверное, отношусь к Нине. Так же и мне было бы больно морально оставлять девчонку одну, даже если бы рядом был Мартын.

Резников не стал тратить тающие силы на спор. Он лишь тяжело, свинцово посмотрел на Лизу, медленно нащупал пуговицы пропитанной кровью гимнастерки и непослушными, дрожащими пальцами полез во внутренний карман. И…

– Где пакет? – опираясь дрожащими руками, зло и решительно приподнимаясь, прошипел Резников.

Когда я его бинтовал, что забрал бумаги, положил их в немецкий командирский планшет.

– Вот! – тут же показал я документы.

Достал пакет. Плотная, чуть влажная от пота бумага, сургучная печать с гербом, обломанная по краям. Протянул Лизе.

– Ты должна доставить его, – выдохнул командир, его руки тут же подкосились и он рухнул на спину.

Лиза замотала головой, по перемазанным сажей щекам прочертили светлые дорожки слезы.

– Нет… Я не смогу. Вы сами его отдадите.

– Отставить! – Резников попытался скомандовать зычно, но из горла вырвался лишь глухой, булькающий сип. – Лиса, взять себя в руки! Ты доставишь его на «землю». Любой ценой. Понимаешь? Если германцы успеют раньше, все наши под Ржевом лягут. В землю их вколотят. Ты поняла меня, боец⁈

Лиза судорожно сглотнула, резко, по-мужски утерла слезы тыльной стороной грязной ладони. Взгляд её мгновенно ожесточился, стал стеклянным, снайперским. Она коротко кивнула.

Командир скосил на меня помутневшие глаза. Оценивал. Потом снова перевел взгляд на Лизу, но я кожей чувствовал – последние слова предназначались нам обоим.

– Я хрен его знаю, кто ты, парень. Но… мля, должен… девочка не справиться. Понял?

– Так точно, товарищ командир, – отчеканил я, не будучи уверен, что «должен».

Нужно разобраться сперва.

– Идите на Лучин… деревня такая, – заговорил он совсем медленно, выталкивая слова сквозь стиснутые зубы. – Там связной. Найдёте его… Скажете…

Я опустил взгляд и похолодел. Самодельный жгут на скользком от крови сукне ослаб. Из пробитой артерии, прямо сквозь намокшие бинты, снова толчками пошла алая жижа. Я бросился на колени, перехватил ремень, изо всех сил, до белых костяшек на пальцах попытался затянуть его выше. Резников даже не вздрогнул. Ниже пояса он уже ничего не чувствовал.

Он уставился на Лизу остановившимся взглядом, губы слабо дернулись – то ли в попытке ободряюще улыбнуться, то ли силясь назвать имя связного. Но не успел. Из горла вырвался долгий, скрежещущий выдох. Челюсть отвисла, голова тяжело, как неживая чурка, упала на грудь.

Мы застыли. Над лощиной повисла звенящая тишина. Лиза закрыла лицо перемазанными кровью руками, её плечи мелко затряслись в беззвучной истерике. Я сидел на корточках, сжимая бесполезный ремень-жгут, и всё смотрел на командира. Ждал. Мозг цеплялся за иллюзию – вдруг глубокий обморок? Но разум, давно привыкший к смерти, констатировал сухо: Резников скончался.

В голове ясно щелкнуло. Диверсионная группа возвращалась из-за линии фронта. Тащили что-то критически важное для Ставки. Тот самый пакет. Я мысленно поставил себе жесткую зарубку: надо во что бы то ни стало выяснить, что внутри. Осторожно выведать у девчонки. От этого может зависеть исход войны.

Может я тут для этого? Что там сказал командир про Ржев? Почему так странно вели себя немцы? Во всем нужно разбираться.