Текст книги "Народный мститель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц)

Глава 16

Интерлюдия

Рогачевский район

12 мая 1942 г

Деда Макара односельчане в шутку прозвали Лешим. Отчасти потому, что «леший» было его любимым ругательством, когда он сердился, вставлял это слово к месту и не к месту, но не только поэтому. Он был из тех людей, про которых говорят: этот и по болотам проведёт, не утонешь, и из самого дремучего леса выведет живым и целехоньким.

И правда, лучшего следопыта, охотника и рыбака во всей округе было не сыскать. А ведь до войны здесь, можно сказать, каждый второй рыбачил, а охотником был чуть ли не каждый четвертый. Правда, ружья имелись не у всех, но зверя можно брать и силками с капканами брали.

Однако в последнее время казалось, что лес вымер. Зверь ушел глубоко в чащи, затаился и не показывался людям. Будто бы чуяло лесное зверье, что неладное творится на этой земле: в самом воздухе тяжело висела война, постоянный страх, запах гари и пролитая кровь.

Кто знает, может, звери действительно всё понимают, или их первобытные инстинкты настолько обострены, что он способны физически улавливать эманации смерти, людского горя и разлитого повсюду ужаса.

Но не только зверье исчезло из лесу. И в деревнях мужиков почти не осталось. Хотя по другой совсем причине. Да, как таковой правильной мобилизации в этих краях летом сорок первого не случилось. Военкоматы просто не успели дойти до дальних деревень: призвали лишь тех, кто стоял в первой очереди, а дальше дороги отрезал вермахт.

Но оставшихся война рассортировала быстро. Часть мужиков ушла в леса – партизанить, другие, с гнильцой в душе, нацепили белые повязки и подались в полицаи. Некоторых, молодых, немцы стали силой увозить в товарняках на каторжную работу в Германию. Так что, можно смело сказать, и на Денисовку, и на Лебедевку старый Макар остался едва ли не единственным толковым промысловиком.

И сейчас он, тяжело опираясь на суковатую слегу, следовал тропами какие знают только те, кто здесь родился и вырос. Дед Макар пробирался к месту дислокации партизанского отряда.

Вернее, к одному из запасных мест. Стоянок у отряда было много, а еще немело заимок для временного пребывания.

Здешние территории были сплошь заболоченными – глухое Полесье. Рядом катил темные воды Днепр со множеством ручьев и заросших камышом стариц, расположенных вдоль русла. Река Друть, тоже вполне полноводная, добавляла мокроты в низины, превращая землю в чавкающую губку. А еще временами на пути вставал такой бурелом и глухой лес, где даже Макару пробраться было крайне сложно. Уж точно не пройти без верной спутницы – кобылы Авроры, за которую он перед самой войной чуть не загремел по статье.

Нашелся в сельсовете умник, посчитавший, что называть лошадь именем легендарного революционного крейсера – это что-то антипартийное. Правда, нашлись и адекватные люди, которые уверили ретивого писаку, что, напротив, дед Макар самый что ни на есть приверженец коммунистической идеологии и верен заветам революции.

Правда, сегодня кобыла осталась в стойле. Как только Макар напал на след детей, стало понятно, что придётся пробираться сквозь чащи и буреломы, где Авроре не пройти, да и не дай бог увязнет где в болоте – потом не достать. Да и там, где ждали своего связного командир партизанского отряда и первая боевая группа, пройти можно было только пешком, и то с великим трудом.

Да и теперь Аврорка не прошла бы. Эта заимка, куда шел на встречу Макар, так же была в глухой чаще, да и окружена болотами. Если бы сухая поляна была бы больше, то вовсе идеальное место было бы для отряда. Но тут помещалось ну в лучшем случае полсотни человек.

– Леший вас побери! – хрипло выругался дед Макар, когда даже он, умеющий ходить по лесу и знающий его от и до, вдруг оступился и по колено увяз в топкой болотистой жиже.

Завеса из папоротника бесшумно раздвинулась, и из зелёной тени вынырнул Микола Лашкевич, один из бойцов партизанского отряда «Мститель». Ствол его винтовки смотрел чуть в сторону.

– Чего лаешься, Макар? – тихо спросил он.

– Помогли бы деду, олухи царя небесного, – сердито прокряхтел Макар, с натугой вытягивая грязный сапог из трясины. – Сидять тут… Салом на версту смердить, аж скулы сводит. И зверя привадитя, и чалавека. Куды командзир тольки глядить? Был бы тут голодны немец, ужо бы только на одно сало вас поймав.

– Ты это, дядька, ты не кажи командзиру, а то за черемшой на болота пошлет, аль нужники чыстить заставя, – жалобно взмолился еще один партизан, выдав себя. Он сидел в секрете под корнями разлапистой ели.

Такой себе был этот секрет, конечно. По крайней мере, для старого следопыта. Макар уловил их возню и кислый запах махорки метров за двести до того, как приблизился к лежке. Слух и нюх у этого лесного мужика был поистине звериный. В деревнях бабы даже шептались, что Макар – колдун, заговор знает. Говорили так, конечно, с оглядкой, только те, кто крепко верил в старые приметы, и строго тогда, когда поблизости не было никого из ярых партийцев.

– Допомогли бы деду, лешия-недарэки, – всё еще ворчал Макар, счищая налипшую на сапог болотную грязь.

– Это тебе-то помочь, дядька? Да ты в лесу как тот волк, не чета нам, городским, – усмехнулся Микола Лашкевич. Он закинул винтовку на плечо и все-таки шагнул навстречу старику, чтобы подать руку.

Вскоре Макар в сопровождении Миколы – второй боец так и остался нести дозор в секрете – приблизился к одной из временных стоянок отряда.

Таких скрытых баз в глухих лесах треугольника Бобруйск – Рогачев – Жлобин насчитывалось больше двадцати. Отряд стремительно разрастался, особенно теперь, когда ушла зима. Пережив стужу, люди уже не так боялись ночевать под открытым небом, жить в землянках и по пояс в снегу. Да и зверства оккупантов вкупе с успехами партизан делали свое дело. Вчерашние мирные крестьяне, еще недавно не помышлявшие о вооруженном сопротивлении, вливались в ряды народных мстителей.

Сама временная стоянка выглядела крайне аскетично. Наскоро сбитый из жердей навес над грубым дощатым столом, вырытый в отдалении нужник да два кострища, обложенных дерном для маскировки дыма. Вот, пожалуй, и всё. Но много ли надо передовому дозору? Их задача – незаметно переждать здесь ограниченной группой не более пятнадцати штыков, встретить нужных людей и скрытно выдвинуться на основное место дислокации.

– Где командзир? – по-деловому спросил дед у часового.

Этот был совсем еще мальчишка, худой, лет шестнадцати от роду, Максимка. Но тяжелую немецкую винтовку он держал на груди уверенно, по-взрослому, и рука его не дрогнула бы выжать спусковой крючок хоть бы и против самого Макара, поступи на то жесткий приказ.

Но приказа не было, и в мирные минуты этот сирота видел в старом лесовике и мамку, и папку, и родного деда. Семью Максимки расстреляли, когда каратели лютовали в Лебедевке. Сволочи-полицаи… а сдали семью активистов соседи. Отец парня в свое время проводил коллективизацию, его прочили в председатели колхоза. Он банально не успел уйти в лес к своим, и прихвостни навели немцев на «неблагонадежный элемент».

– Трымай, хлопча, – тепло, совсем по-домашнему улынулся Макар, лзалез в карман, достал платок и протянул пареньку три замусоленных кубика колотого рафинада.

Глаза мальчишки жадно заблестели. Настоящих сладостей, кускового сахара или хотя бы капли меда, он не видел с первого дня войны.

– Так где командзир, Максимка? – повторил старик.

– Тут я, Макар Левонович, – раздался густой голос, и из замаскированного входа в полуземлянку показался сам командир отряда.

Владимир Александрович Белый был мужиком суровым, из кадровых военных. У такого не забалуешь. Но всякий раз, когда Белый видел этого сухопарого лесовика, его обветренное лицо неизменно расплывалось в доброй улыбке.

Уж больно уютным казался дед, какой-то мирной, крестьянской основательностью тянуло от него за версту. Глядя на него, на миг казалось, что и нет вокруг никакой кровавой войны, а дед Макар – просто соседский старик-пчеловод, а никакой не лучший связной диверсионного отряда.

Дед Макар был не просто связным. Для Белого он оставался главными глазами и ушами в округе – ценнейшим источником информации о передвижениях немцев и настроениях среди населения. А еще – и за это Макара негласно уважали абсолютно все бойцы – старик приглядывал за семьями партизан, оставшимися в деревнях.

Как бы суров ни был командир, какую бы железную дисциплину ни держал, но если отряду удавалось отбить у немцев обоз с провизией, он закрывал глаза на то, что десятая часть добычи тайно уходила с Макаром.

В голодную весну сорок второго даже одна банка трофейного консервированного фарша или килограмм галет могли спасти от голодной смерти целую семью. Тем более сейчас, в распутицу, когда зимние запасы подъели подчистую, куры почти не неслись, а чудом уцелевшие козы и коровы только-только вышли на пастбища, жадно слизывая шершавыми языками первую зеленую траву.

Немцы и полицаи выгребли из дворов почти весь скот, оттого кружка парного, отдающего весенней горечью молока стала цениться на вес золота. А если уж по-честному… Так были разные случаи. И партизаны с голоду пухли и ходили, забирали коров. А были банды, которые от лица партизан забирали… Много лиха принесла война, еще и обнажила звериную сущность некоторых.

– Командзир, мне есть что табе поведать, – тихо сказал Макар, одними глазами указывая, что разговор не для чужих ушей.

Они спустились в полуземлянку. Внутри стоял сбитый из неотесанных досок низкий стол, на котором чадила сделанная из снарядной гильзы коптилка. Воздух был спертым, тяжело пахло сырой глиной, плесенью и немытым человеческим телом. Будь это постоянный лагерь, землянку бы обшили горбылем, настелили свежего лапника, обжили. А здесь, на времянке – только голые стены да мокрая земля.

– Рассказывай, с чем пришел, – велел Белый, тяжело опускаясь на чурбак.

– Мальцы тут недавеча сбежали от Красного Берега… – начал было Макар, но тут же осекся.

Командира вдруг словно судорогой скрутило. Его обветренное лицо болезненно исказилось, желваки заходили ходуном, а кулаки сжались так, что побелели костяшки. Послышался глухой скрежет зубов.

Детский концлагерь в Красном Береге был незаживающей раной и постоянной головной болью всего отряда. Немой вызов их совести. Страшная, нерешаемая задача. С одной стороны, сердце рвалось ударить по охранению и выпустить детей. С другой – холодный разум кадрового военного понимал: это бессмысленно.

Можно положить весь отряд в лобовой атаке, спасти сотню истощенных ребятишек, которых потом невозможно будет ни прокормить, ни вывести через болота. А завтра на место этой сотни немцы пригонят еще тысячу. Загубив боеспособных бойцов в самоубийственном рейде, отряд перестанет существовать, и уничтожать фашистскую нечисть на этой земле станет просто некому.

– Макар, душу не трави, твою мать… – хрипло выдавил командир, тяжело глядя в пламя коптилки. – Рассказывай, что слышно о диверсионной группе. Мне такая директива с «земли» пришла, что мол, положи весь отряд, а диверсантам помоги.

– А ты погоди про душу. Я-то туда и веду. Диверсантов в лесу побили. Да як опосля выяснилось, не всех, – старик сузил глаза в хитром прищуре. – Ходил я туда давеча. Почитай, часа через два или три после того, как бой затих. Немецкие винтовки две штуки взял, патроны, пистолетом вот разжился…

– Чтоб сдал всё зам по хозу, под роспись! – тут же жестко, металлическим голосом приказал Белый, возвращаясь в роль командира.

– Да як скажешь, командзир. Сдам, нешта мне жалко, – моментально, с какой-то слишком уж подкупающей готовностью согласился Макар.

И именно эта нарочитая покорность вызвала у Белого серьезные подозрения. Старик явно что-то утаил в загашнике. Уж слишком быстро «автюк» – а словом этим местные испокон веков называли самых хитрых, себе на уме мужиков – согласился отдать добычу. Как бы этот божий одуванчик под шумок какой-нибудь ручной пулемет себе в сарае не прикопал. Или танк… Командир даже такому не удивился бы.

– Дед, ты смотри у меня. Если что полезное для отряда прибрал, по своим лесным схронам не прячь, – вежливо и деликатно произнес командир. С подчиненными Белый говорил металлом, рубил фразы, но со стариком интонация всегда менялась на доверительную.

Макар был невероятно полезным кадром. Гнал добротный первач и таскал его на продажу полицаям, а иногда и в немецкие гарнизоны. Глаз у старика был цепкий, фотографический: он с ходу прикидывал численность солдат, расположение караулов и пулеметных точек. Пил с врагами так хитро, что выуживал любую нужную информацию, оставаясь в ясном уме. А наутро, даже с тяжелого похмелья, безошибочно находил тайные, залитые болотной водой тропы, ведущие к партизанским стоянкам.

– Так что, получается, вчистую разгромили диверсионную группу? – еще раз, тяжело нахмурившись, переспросил Белый.

– Ну так ты слухай, да не перебивай. Сказать-то сам не даешь, – Макар задумчиво потер небритый подбородок. – Те мальцы, бежавшие с Красного Берега… Не так уж просты оказались. Они по пути пару немцев прибили, да еще группу немецкой гранатой подорвали. О том Семен, ну палицай головны, сокрушался.

Глаза Белого от удивления расширились, брови поползли вверх, а Макар, довольный эффектом, которые произвели на командира его слова, продолжил:

– А опосля эти мальцы у Денисовке полицая убили, да так хитро, что все решили, что он сам спьяну башку себе о камень расшиб.

– Это все конечно интересно, Макар, – недоуменно протянул Белый, – но только ты так и не рассказал, что там с диверсионным отрядом?

– Да ты погодь перебивать! – возмутился Макар. – Слова казать не даешь.

Белый устало вздохнул и кивнул, мол, продолжай.

– Так вот, – усмехнулся Макар. – Знайшов я гэтых рябятишек. Вот давече буквально вчера провожал их в Лучин. А с ними девка была. Оружием владеет, выправка солдата. Вот она и уцелела.

– Значит… – Белый призадумался, не окончив мысль.

Макар же продолжил:

– А еще по их следу егеря шли. Видать, у девки этой задание в Лучине. Ох и лихо мы егерей энтих положили… Хлопец там у ихнем отряде, Степан. Як увидал он у мяня повязку полицейскую, так чуть бы и не пристрелиу, – Макар усмехнулся, качая головой. – Наш гэта хлопец, гавару табе, командзир. Таких решительных я ешчэ не встречал, в такие-то годы. Смекалисты, говорит как бывалый вояка. Да и этим рэбятишкам помоч нужно. Как и чым – хер конски яго ведает, але помоч.

Макар не блистал образованием, хотя грамоту знал твердо, считал без ошибок и до войны читал немало. Но недооценивать его поистине уникальную, природную крестьянскую смекалку было бы роковой ошибкой. Старик словно звериным чутьем понимал и глухой лес, и людей. Умел найти правильный подход, казалось, абсолютно к любому человеку – от запуганного селянина до подозрительного полицая. И это редкое качество командир отряда ценил на вес золота, доверяя лесовику самые сложные задачи.

Так что Владимир Александрович Белый, командир партизанского отряда «Мститель», доверял мнению старика.

Доверял, но не стал говорить, что пришел приказ с «Земли», чтобы отряд диверсантов всеми силами, не считаясь ни с чем, но поддержали и подстраховали в случае чего. Поэтому Белый и его личная боевая группа тут. И еще одна боевая группа теперь на разведке.

– Макар, мне отряд выводить нужно. Узнает «земля»… Короче неча тянуть кота за причинное место, выведешь отряд…

– Камандзир, а чаго ката тягать за прычынная места? Что тягать-то там? Ты коняку…

– Макар, твою мать! Был бы ты в моем отряде, наказал бы, шутник, ити е мать.

– А я, Уладзимир Аляксандравич, у твоем атраде и состою. Я весь в нем, в отряде…

– Да знаю, я, – командир привстал из-за стола и подошел к деду. – Без тебя… да разгромили бы нас еще в феврале, когда немчура по замершим болотам вышла на стоянку.

– Адно дело делаем… германца яшчэ с имперыялистынай вайны ненавижу.

– Ну, все. Будет. Подымаю отряд. Пойдем… повоюем, – с тоской сказал Белый.

Нет, он не боялся воевать. Он боялся оставлять парней не похороненными, которые сложат свои головы. Без потерь не обходилось.

Глава 17

Рогачевский район 12 мая 1942 г

Кто может быть связным в деревне? Да еще и такого уровня, чтобы передать важнейшие документы? Если бы тут была какая контора, то да, вариантов много. Но, мало того, что Лиза вспомнила о том, что как-то случайно слышала разговор ее командира с замом о старосте. Так еще и некому…

Школы в деревне не было. Была церковь, от чего это уже скорее село, чем деревня. Но я не представляю, чтобы священник был сотрудником НКВД. Хотя, мало ли чего не бывает. Но главным, так сказать, подозреваемым, был староста.

Мы подошли к нужному двору. Дом старосты был добротным из толстых, потемневших от времени, но точно не гнилых, бревен, с резными наличниками. Ставни были разукрашены с яркие цвета, и сами по себе были произведением искусства. Такие замысловатые узоры их украшали, что я невольно засмотрелся. Вход на явно ухоженное подворье был через синею калитку. Любят хозяева яркие цвета.

Я осторожно толкнул прочную калитку. Мы скользнули во двор.

На крыльце стоял мужчина лет пятидесяти. Высокий, поджарый, одет не по-деревенски, по местным меркам, так и по-богатому: хороший суконный пиджак, начищенные хромовые сапоги. Лицо спокойное, умное, аккуратная бородка клинышком. Типичный сельский учитель или земский врач из бывших. Чем-то напоминал своим видом чуть располневшего Антона Павловича Чехова. Он неторопливо курил самокрутку, глядя куда-то поверх крыш, и, уловив наше движение, медленно повернул голову. Он мигом впился в нас цепким, рентгеновским взглядом.

Вот… мы по адресу. Взгляд… его выдает этот сканирующий взгляд. Так не будет смотреть селянин, или даже человек, обличенный властью в деревне.

– Вам кого? – спросил он будничным тоном.

– Старосту ищем, – в тон ему ответил я, останавливаясь у ступеней.

– Кто такие? Зачем ищете? – голос лязгнул металлом, глаза скользнули по нашим фигурам.

Лиза сделала полшага вперёд, чуть перевела дух:

– Вы не знаете, где тут живёт Серафима Никифоровна? Бабуля наша совсем плохая стала, мы пришли забрать её.

Староста замер. Затянулся в последний раз, бросил окурок под сапог и растер его каблуком. Сощурился.

– А фамилия вашей бабули – Окупенко? – тихо спросил он.

– Да, верно, – медленно, словно боясь ошибиться, кивнула Лиза. – Серафима Никифоровна Окупенко.

Я про себя усмехнулся. Фио-то мифической женщины Окупенко звучит как! С. Н. О… Надо же, как наши штабные умудрились изящно завернуть в пароль аббревиатуру «Смерть немецким оккупантам». Если бы не эта странная для здешних мест фамилия, ни за что бы не догадался.

– Заходите, поищем, всех так с ходу не вспомню, – громко произнес староста для возможных чужих ушей, широким жестом приглашая нас в дом. Сам же перед тем, как войти, профессионально окинул взглядом улицу.

Мы с Лизой поспешили в сени. Староста плотно прикрыл за нами тяжелую дверь, задвинул массивный железный засов.

В доме стоял густой полумрак из-за закрытых ставень. Было чисто, но как-то нежило, бедно. На скобленом столе чадила коптилка из гильзы, на лавке лежал сиротливый кусок хлеба, прикрытый чистой тряпицей. В воздухе висел тяжелый запах кислого теста и крепкого табака.

Староста повернулся к нам. Маска вальяжного пособника оккупантов слетела с его лица, взгляд стал жестким.

– Что-то неладное в деревне. Да все… И как вас пропустили? – мужик явно начал нервничать. – У меня подпол вырыт с выходом в огород.

– Пока нечего беспокоится, – сказал я.

Он посмотрел на меня, на Лизу…

– Ты, хлопец, по чем знаешь? Сильно молод здесь быть, – потом он обратился к Лизе. – Командир твой где?

– Никого больше нет. Степан сильно помог. Он знает о задании, – нехотя, как будто бы признавалась в убийстве, сказала Лиза.

Ну да, разболтала, получается, мне, первому встречному. Это если за скобки брать тот факт, что я ее спас.

– Так и есть. И вас будут выпускать. Никто не тронет, – сказал я.

– Пусть так… тебе виднее. Какое задание? – едва слышно, одними губами спросил он.

– Пакет, – так же тихо ответил я. – Особой важности. Надо срочно передать в Ставку.

Староста коротко кивнул.

– Передам. Сегодня у меня подорожная в Рогачёв, оттуда уйдет по цепочке. А вам уходить надо, и прямо сейчас. В деревне неспокойно. Чужаков нагнали, техника подошла. Что-то крупное готовят, обложили со всех сторон.

Лиза потянулась к сумке, чтобы достать документы, но я перехватил её руку.

– Погоди. Есть бумага и карандаш? – спросил я у старосты.

Лиза непонимающе нахмурилась, глядя на меня. Староста, не задавая лишних вопросов, молча подошел к комоду и выдвинул ящик.

– Рапорт будешь писать, – глухо сказал я Лизе.

– Зачем? Пакет же у нас.

– Затем, что Центр должен знать всю картину. Нужно доложить, что нас вели. Что немцы внезапно прекратили огонь и отступили, когда могли без проблем добить всю группу. Что эти документы, за которые твои товарищи легли в землю, могут быть радиоигрой или дезинформацией. Всё это надо изложить. Как и то, что есть крот в центре принятия решений. Центр должен сам думать, а не слепо верить бумажкам. Но для этого полнота картины важна. Ну и пиши, что в деревне нас ведут.

Лиза спорить не стала. Староста положил на стол лист шершавой серой бумаги, поставил стеклянную чернильницу-невыливайку и деревянную ручку с простым стальным пером. Кивнул Лизе на табурет.

Она села, аккуратно обмакнула перо, стряхнула лишнюю каплю чернил о край. Рука быстро, почти без помарок забегала по шершавой поверхности.

Староста встал у щели в ставнях, неотрывно наблюдая за улицей, лишь изредка бросая на нас настороженные взгляды.

Я встал за спиной Лизы. Почерк у неё оказался на удивление ровным, почти каллиграфическим. Она писала четко по форме, как учили: в шапке – «Начальнику 4-го Управления НКВД», от кого – «Ст. лейтенант госбезопасности Резников (погиб)». Дальше пошли сухие факты. Выход группы на связного. Засада. Скоротечный бой, потери, отход. Как немцы внезапно прекратили преследование. Как командир перед смертью передал пакет ей. Как почуяли слежку по пути к Лучину и как я помог ей оторваться.

А под конец, с нажимом, так что перо заскрипело по бумаге, вывела главное: 'Противник имел абсолютное численное превосходство и возможность уничтожить группу, но внезапно прекратил огонь. Преследование организовано не было. Далее нас вела группа из трех человек, мы сумели их ликвидировать, но информацию выведать у пленного не вышло.

Она зависла, призадумалась и я решил подсказать:

– Далее в деревне, где был контакт со связным, были немцы…

– Так что? Это там немцы? – встрепенулась Лиза, когда, наконец поняла, что сейчас, словно бы голову в пасть льву вложили.

– Да! Но пока мы рядом с пакетом, нас трогать не будут. Хотя я пока не понимаю, зачем столько солдат ряженных. А ведь были и не ряженые. Замаскированные, в кустах и ближайших к лесу домах, но я видел.

– И ты молчал?

– А должен был посреди деревни начать тебя посвящать? Чтобы вот такая реакция была? И ты выдала бы, что мы поняли все.

– Не понимаю… староста должен же был понять.

– И что? Если бы понял, началась бы стрельба. Старосту выпускают, нас… Так что нам нужно выглядеть так, что ни о чем не догадались. И быть рядом, чуть ли не вплотную к старосте, – сказал я.

– Да кто ты такой? – спросил сам староста с большим вниманием слушая нас.

– Сообразительный… Лиса, пиши дальше. Считаю, что полученные нами документы могут являться целенаправленной дезинформацией. Еще пленный показал, что главный удар должен быть на юг, на Сталинград и Баку'.

– Чего? Я это писать не буду! Этого же не было.

– Но это так… Ладно не пиши.

Я сам понимал абсурдность ситуации. Но вот поддался соблазну сообщить. Было бы больше времени, я попытался бы что-то придумать, но передать, как будут развиваться события. Может еще и получится. Есть кое-какие мысли. Сложно, но возможно.

Лиза поставила текущую дату, расписалась.

– Готово, – выдохнула она, поднимая на меня глаза.

Я взял рапорт, сложил его вчетверо вместе с изъятым у Резникова пакетом и протянул старосте.

– Это обязательно должно дойти куда надо.

– Так чего же не передать тогда рацией? У меня в лесу…

– Пусть головы решают. Видят все и думают. Это же разные шпионские игры можно планировать. Не чета нам.

– Нет, ну кто ты такой⁈ – опять спросил староста, да и Лиза посмотрела с явным интересом.

Я не ответил. Случилась пауза, где мы друг на друга смотрели. Даже с подозрением. Но потом староста, молча, забрал бумаги и сунул их во внутренний карман пиджака. Тяжело вздохнул и снова припал глазом к щели в ставнях.

– Раз ты сейчас в Рогачев собрался, так проводи-ка нас за околицу, – бросил я, глядя на старосту в упор.

– Ну так понятно уже. Хотя… ты уверен, что меня не тронут?

– Сейчас нет, но потом…

– А на потом я уже приготовился. Мои родные уже на большой земле. Скоро и мне туда.

Он тяжело глянул на меня исподлобья, прищурился, словно взвешивая что-то в уме. В его цепком взгляде мелькнуло понимание: мы оба знали, что по деревне гуляет смерть в крестьянских зипунах.

– Ладно, – глухо сказал он. – Проведу.

Староста двигался споро, но без лишней суеты. Быстро запряг гнедого в старую скрипучую телегу. Мы с Лизой забрались на жесткие доски. Внутри все сжалось в тугой, звенящий комок.

Но мы были готовы. Сейчас, в любую секунду, из-за любого плетня могло произойти все что угодно. Но главной задачей было вывезти отсюда документы. Чего бы это ни стоило.

Староста лениво стегнул вожжами по лошадиному крупу. Телега, жалобно скрипнув осями, медленно покатилась по пыльной улице. Со стороны картина идеальная: едет хозяин по своим делам, а с ним работники.

Но стоило нам выехать за последние избы, как периферийное зрение тут же уловило опасность. Началось движение.

За дальним амбаром неестественно качнулись кусты лозы, хотя ветра не было. На опушке, метрах в трехстах, сверкнул и тут же погас крошечный солнечный зайчик – блик от бинокля или оптики. А мужик, что возился с телегой у крайнего двора, вдруг бросил работу и проводил нас слишком уж цепким взглядом.

Нас снова вели. Грамотно, по секторам, передавая друг другу по цепочке.

На развилке, где дорога уходила в поля, а узкая тропа виляла к спасительному лесу, староста натянул вожжи и придержал коня. Мы с Лизой беззвучно соскользнули с телеги на пыльную обочину.

– Ну, удачи, – кивнул я, прощаясь и стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Спасибо, что подвезли.

Он молча кивнул в ответ, резко тряхнул вожжами, и телега, набирая ход, покатила по разбитой колее. Я смотрел им вслед, пока гнедой и ссутулившаяся спина старосты не скрылись за поворотом. Письмо и рапорт ушли. Мы остались одни.

И вот тут, стоя на пыльной дороге, у меня окончательно сложился пазл. Я точно понимал: немцы нарочно дают этим бумагам уйти. Они сопровождают нас, как почетный эскорт, чтобы мы донесли эту папку до своих. А значит, в пакете – стопроцентная, смертельно опасная деза. Дезинформация высшего уровня, ради которой гестапо и абвер разыграли весь этот спектакль с переодеванием целой роты в крестьян.

Но мы уже выполнили свою функцию, а значит больше не нужны. И как только староста отойдёт достаточно далеко, нас уберут.

Но не успел я додумать эту мысль, как грудь обожгло ледяным холодом.

Впереди, на кромке леса, мелькнули тени. А потом из-за густого ельника, прямо на обочину, тяжело ступая, вышел дед Макар. За его спиной, сливаясь с зеленью скользило еще несколько человек. Партизаны. Ну или кто еще может быть тут с оружием, но не немцы же и не полицаи?

Меня словно током прошило. Здесь явно шла не одна игра! Немцы решили убить двух зайцев: скормить нам дезу и, используя нас как живую приманку на открытой местности, накрыть лесных. А лесные пришли нас поддерживать. Мудрено, но, похоже, так и есть.

Макар, ничего не подозревая, шел по обочине со стороны леса прямо к околице деревни. Я замер, не дыша. Если он сейчас сунется туда, за поворот… капкан захлопнется.

Остальные бойцы шли следом за дедом. За нами в это же время напряженно следили из деревни. Нас не пристрелили до сих пор только потому, что ждали, кто клюнет на наживку. Ждали крупную рыбу. И вот она сама идет в сети. Времени на долгие раздумья не было. Счет шел на секунды. Еще немного, и Макар с отрядом выйдет на дистанцию верного выстрела.

Этого нельзя было допустить. Надо предупредить! И здесь ничего не осталось как…

Взгляд выцепил цель. У крайней покосившейся хаты стоял «крестьянин». Один из тех переодетых абверовцев, или эсесовцев, а может он из какого отдельного немецкого отряд. Он вполголоса переговаривался с другим, а из-под накинутого на плечи старого тулупа хищно торчал ствол винтовки.

Моя рука сама скользнула за спину. Пальцы крепко легли на теплую рукоять пистолета. Лиза, заметив мое движение, потянулась к сумке.

Я едва заметно качнул головой, мол, не дергайся.

– Тихо, – бросил я сквозь зубы, не отрывая взгляда от немцев. – Беги к лесу. Изо всех сил. И не оглядывайся.

Она коротко, дергано кивнула, низко пригнулась и, шурша травой, быстро метнулась с дороги в сторону спасительных деревьев.

Это резкое движение сорвало невидимую чеку. Немцы у хаты мгновенно напряглись, их фигуры утратили крестьянскую мешковатость. Поняли, суки, что мы их раскусили и срываемся с крючка. Теперь всё решали доли секунды. Только на опережение.

Я рванул пистолет из-за пояса. Большой палец скинул предохранитель. Ствол вскинулся, ловя в прорезь прицела грудь ближнего «крестьянина».

Раз. Два. Три.

Хлесткие, сухие выстрелы разорвали деревенскую тишину, как удары хлыста. Немец, так и не успев вскинуть винтовку, нелепо взмахнул руками и рухнул в пыль. Второй отскочил за угол избы, дико закричав что-то по-немецки – маскировка была сброшена окончательно.

Я тут же рванул в сторону поля, отчаянно петляя и пригибаясь к самой земле, не давая им взять себя на мушку.

Сзади, со стороны деревни, яростно заорали, захлопали двери, застучали кованые сапоги. Воздух вокруг стал плотным: над головой с мерзким, визгливым шипением засвистели пули. Вдогонку ударил захлебывающийся треск автоматов.

Краем глаза я успел заметить главное: Лиза уже нырнула за кромку леса, а дед Макар и его бойцы, мгновенно оценив обстановку, рухнули в траву и, отстреливаясь, мигом растворились в лесной чаще. Мой план сработал. Теперь оставалось только выжить самому.

Я влетел с разбегу в заросли лещины, едва не распластавшись на сырой земле, когда за спиной с сухим треском грохнула длинная автоматная очередь. Свинец веером прошелся по верхним кронам, сбивая на нас листья и щепки изодранной коры.

– Сюды бяги! – резкий оклик Макара прозвучал слева, откуда-то из непроглядной глубины орешника.