Текст книги "Народный мститель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 29 страниц)

– Это не годится, – сказал я, отбрасывая ядовитые грибы подальше в кусты. – Аким, а ты у нас не деревенский, как я вижу.

– Не-е-е, – протянул он. – Батя мой работал на чугунке. В Жлобине мы жили.

Ага, понятно, железная дорога. Ну это многое объясняет. Да и возраст у него юный совсем. А еще спутать строчки со сморчками достаточно легко. Но принял к сведению, что за ним грибной «улов» надо тщательно перебирать. Что, в общем-то, я и сделал. Перебрал остальное и велел:

– А это в каску и варим. Только сморчки сперва вымыть хорошенько.

Три ранних масленка и сморчки, самые ранние грибы, – вот и улов наш. Хотя я видел на деревьях грибы-вешанки. Но и не один же день тут живем.

Нина с Акимом решили пойти еще поискать еще грибов для ужина. Похоже, что занятие понравилось. «Тихую охоту» и я в прошлой жизни любил. Но пока недосуг. Иные дела на мне, и не на ком более.

А я решил довести до ума наше жилище и подготовить его к ночевке. Я как раз укладывал на пол внутри слой мягкого мха, когда лесную тишину вдруг разорвал тревожный звук.

Сначала это был истошный, пронзительный девичий визг. Крик Нины, полный неконтролируемого животного ужаса.

А секундой позже по всему лесу, многократно отражаясь от деревьев, разнеслось отчаянное:

– Стёпка! Марты-ы-ы-н! Помогите!! – это уже голосил Аким.

* * *

Интерлюдия

Красный Берег

8 мая 1942 года

Гауптман Фридрих Шёллер вминал в фарфоровое блюдце очередной окурок. Дешевые армейские сигареты «Eckstein» горчили, но никотин хоть немного успокаивал нервы. Блюдце с выцветшей советской вязью «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» служило ему пепельницей и надпись уже скрылась под серой горой пепла.

Шёллер сидел над тяжелым эбонитовым телефоном и не решался покрутить ручку индуктора. Суровый нрав жлобинского коменданта, майора Клюге, знали все. Порой гауптману казалось, что лучше лежать под минометным огнем в окопах, чем стоять навытяжку на совещании у этого фанатика.

Впрочем, окопную грязь Шёллер не месил давно. И, наверное, еще не до конца осознавал, что победоносный марш пехоты за стальными клиньями панцерваффе – уже история. Сейчас, пока Гудериан и Паулюс готовятся рвать степи к Сталинграду, перемалывая непродуманные русские атаки под Харьковом, здесь, в белорусских лесах, начиналась совсем иная война. Война на истощение, на нервах, война за каждую неприметную кочку сырой земли.

Шеллер еще раз окинул взглядом свой кабинет. Прилично… Особенно для него, некогда бывшего еще подростком боевиком СА. Того, кто еще в начале тридцатых годов ходил по улицам Берлина и бил всех, кто против НСДАП, нацистов.

А сам Фридрих, не смотри, что имел королевское имя, оставался малообразованным, который с наслаждением смотрел, как горят неугодные книги. При этом и не знал, какие угодные. Только что увлекался боксом, за что его кое как ценили. А так оставался лишь гауптманом, капитаном, без серьезного продвижения по службе.

– Такое красивое здание мог построить только немец, – сам себе говорил часто Шеллер.

Особенно, когда смотрел на острые шпили дома. И не досуг было уточнить… архитектор Шретер был русским. Ну пусть с фамилией немецкой. Зачем? Ведь если начинать усиленно думать, во многих, заложенных Гебельсом, нарративах можно усомниться.

В резную дубовую дверь постучали. Шеллер поставил на пол коньяк, в шуфлятку стола закинул рюмку. Не нужно, чтобы кто-то видел его смакующим французский коньяк.

А в целом быть комендантом Красного Берега, где излечивался офицерский состав вермахта, весьма выгодно. Тут и снабжение по первой статье, и подарки часто довольно весомые, как например, этот хороший французский коньяк.

– Войдите, – сухо бросил гауптман.

В кабинет – бывшую библиотеку роскошной краснокирпичной усадьбы Гатовского, где теперь бок о бок располагались комендатура и офицерский госпиталь, – уверенно шагнул обер-лейтенант Отто фон Берг.

– Вы с докладом? – Шёллер мгновенно подобрался, одернув на груди идеально сидящий китель из фельдграу. Подчиненным не стоит видеть, что командир пребывает в нерешительности.

– Так точно, герр гауптман! – фон Берг четко щелкнул каблуками начищенных сапог в полном соответствии с прусским орднунгом.

– Отчего я не вижу ни грязи на вашем лице, ни хвои на суконных погонах? Вы же ночь провели в лесу, отлавливая бандитов! – Шёллер решил скопировать излюбленную манеру майора Клюге, начиная разговор с резкой выволочки.

– Герр гауптман, я координировал действия групп из штаба, – гладко оправдался обер-лейтенант, инстинктивно поправляя черную кобуру с табельным «Парабеллумом», с Luger P08.

Свой пистолет поправил и Шеллер. У него был уставной Walther P38. Правда еще и русский ТТ, который по мнению коменданта был весьма пробивным и неприхотливым. Но об этом он никому не говорил. Ибо демонстративно требовал Устава.

Комендант Красного Берега молчал. Он отвечал здесь за многое: за охрану госпиталя и за расположенный в соседнем флигеле детский накопитель – донорский пункт, где у истощенных русских детей выкачивали кровь для офицеров вермахта. Но вот солдат в подчинении мало.

Шёллер сверлил фон Берга тяжелым, немигающим взглядом, заставляя того теряться в догадках. Не выдержав этой паузы, обер-лейтенант начал доклад:

– Две сводные группы из проводников вспомогательной полиции и взвода тыловой охраны углубились в лес. Искали малолетних бандитов, которые вчера убили часового и скрылись с донорского пункта. Следы обнаружили практически сразу, после чего было принято решение приостановить цепь, а вперед послать дозор…

Шеллер пока не видел ничего, что могло бы не соответствовать правилам поисковой операции. Да, сперва цепью нужно идти. Но при обнаружении следов – дозор.

Фон Берг же мучительно мялся, не был четким, как обычно. Как ему объяснить начальству, что тыловые идиоты решили, будто гоняться толпой за оборванцами не пристало, и банально разыграли в кости, кому идти в чащу за обессиленными, изможденными детьми?

И как теперь доложить, что эти двое проигравших в кости солдат найдены в лесу убитыми уже через полчаса, как отправились туда?

– Вы в своем уме⁈ – вдруг взревел гауптман Шёллер, услышав финал доклада. – Вы хотите, чтобы над нами смеялся весь генеральный округ Белорутения⁈ Солдаты, временно прикомандированные к тыловым частям, те, кто завтра должен был пополнить на фронте ряды борцов с жидо-большевизмом, зарезаны какими-то малолетними оборванцами⁈

– Виноват! – выкрикнул обер-лейтенант фон Берг, мгновенно вытянувшись по струнке и звонко щелкнув каблуками.

Шеллер вдруг представил себя в окопах под Ржевом, или у Ленинграда. Его аж передернуло. А ведь за небольшую провинность пошлют в самое горячее место. И прощай французский коньяк и берлинские сосиски. Но появилась мысль…

– Несомненно виноваты, обер-лейтенант! К карте! – рявкнул гауптман, тяжело поднимаясь из-за стола.

Подчиненный в два шага оказался рядом. Шёллер резким движением отдернул суконную занавеску. Взору открылась подробная топографическая карта юго-востока Белоруссии. На ней тесно пестрели булавки – очаги нападений «лесных бандитов», как немцы официально именовали партизан. Красные флажки означали успешные диверсии врагов Германии, черные – места, где засаду удалось отбить или уничтожить нападавших.

Черных было удручающе мало. В глазах рябило от зловещего красного цвета.

– Вот здесь прошлым вечером произошел очередной акт бандитизма, – Шёллер ткнул пальцем в карту. – Приспешники Советов напали прямо на дороге на грузовик «Опель-Блиц», доверху забитый продовольствием. Машину сожгли, эскорт из двух тяжелых мотоциклов уничтожили. Использовали ручные пулеметы и гранаты.

– Это совсем недалеко от того квадрата, где были убиты мои солдаты, – медленно произнес фон Берг.

Обер-лейтенант вдруг отчетливо понял, к чему клонит комендант. Любую локальную неудачу, любую халатность подчиненных сейчас можно и нужно списывать на действия крупного отряда лесных бандитов.

Словно медведи после зимней спячки, с наступлением весеннего тепла партизаны повылазили из лесных чащоб и начали проявлять бешеную активность.

– Так скажите мне, фон Берг, – гауптман понизил голос, впившись в него тяжелым взглядом, – кто именно взорвал троих полицейских из оцепления, ранил двоих солдат и убил еще двоих в лесу? Что делать с тем солдатом, которого убили тут, я решу сам.

Обер-лейтенант моментально принял правила этой игры.

– Это сделали красные бандиты, герр гауптман. Больше некому. И судя по их дерзости, они готовят в нашем квадрате масштабную диверсию.

Шёллер удовлетворенно кивнул, тяжело опустился на стул и выудил из помятой пачки новую сигарету «Eckstein». Глубоко затянувшись терпким дымом, он выпустил под потолок сизое облако.

– Подозрительно высокая активность в нашей зоне ответственности, – задумчиво резюмировал он. – Пишите рапорт. Сделайте вывод, что столкнулись с регулярным отрядом. Тогда у меня появятся веские основания запросить из Жлобина или Бобруйска полноценный охранный батальон.

Комендант сквозь дым посмотрел в глаза подчиненному. Фон Берг едва заметно колебался. Если бы не тот позорный факт, что его подчиненные бросали кости, решая, кому идти в лес за сбежавшими с донорского пункта детьми, обер-лейтенант настаивал бы на правде. Но и версия, что истощенные подростки смогли не просто уйти от погони, но и перебить вооруженных солдат вермахта, была пугающей.

Признать это официально – значило пойти под трибунал.Да нет, разве могут подростки устроить засаду и так качественно, разбираясь в немецких гранатах, устроить взрыв?

– Я вас понял, герр гауптман. Непременно всё подробно распишу. А еще позвольте добавить, простите за вольность… – фон Берг сделал паузу, подбирая слова. – Но среди лесных бандитов есть специалисты-подрывники, знатоки нашего оружия. Что если мы нарвались на осколки группы русских диверсантов, которых недавно сбрасывали на парашютах в район Бобруйска? В сводках сообщали, что ликвидировали не всех.

– А вот это будет даже лучше! – Шёллер искренне обрадовался.

Он с силой вмял докуренную сигарету в пепельную гору и самодовольно усмехнулся.

Идеальная комбинация. Получается, что в случившемся виноват не он, а комендант Бобруйска, упустивший элитных советских диверсантов. Более того, жлобинский комендант, майор Клюге, мертвой хваткой уцепится за этот рапорт, чтобы с наслаждением ткнуть носом своего вечного конкурента – бобруйского оберст-лейтенанта.

– Пишите именно так. Это русские диверсанты. На них можно списать наши… шероховатости, – кивнул гауптман. – Но поиски сбежавших малолеток не прекращать! Пусть это будут уже трупы, но я должен увидеть их своими глазами, прежде чем их сбросят в яму. Разошлите ориентировки полиции по всем ближайшим деревням. Нельзя допустить, чтобы эти оборвыши вышли к местным крестьянам, а те укрыли их у себя. Свободны, обер-лейтенант.

Оставшись один, Шёллер подошел к высокому стрельчатому окну бывшей усадьбы. Легенда о диверсантах складывалась как нельзя лучше. Тем более, что вчерашняя атака на продовольственную колонну действительно выглядела как работа профессионалов.

Тяжелый «Опель-Блиц» подорвался на искусно заложенном фугасе – направленный взрыв в клочья разворотил передний мост и кабину. Сопровождавшие грузовик солдаты на тяжелых мотоциклах «Цюндапп» не успели даже снять с колясочных турелей пулеметы MG-34. Из придорожного кустарника ударили кинжальным огнем, а следом на дорогу полетели гранаты с длинными деревянными рукоятками. Чистая, жестокая работа. Не то что нелепая ночная резня в лесу, устроенная истощенными подростками.

Гауптман смотрел сквозь стекло на центральный двор усадьбы Гатовского, где теперь располагался госпиталь. Обычно ему нравилось стоять здесь, наблюдая за суетой медперсонала. Среди санитарок было три молоденькие, смешливые немки, и вид их ладных фигурок в серой униформе радовал глаз.

Но сегодня картина во дворе была иной. К крыльцу соседнего кирпичного флигеля – донорского накопителя – задним бортом подогнали грузовик. Дюжие санитары молча, грубо хватая за руки и за ноги, закидывали в кузов обескровленных, бледных как воск русских детей. После сегодняшнего утреннего забора крови многие из них находились в глубоком обмороке или просто не могли стоять, падая прямо в весеннюю грязь.

Шёллер недовольно поморщился. Буквально на днях в госпиталь привезли сразу два десятка тяжелораненых немецких солдат, да и постоянно переливали свежую, молодую кровь, излечивающимся офицерам. Так что и донорский материал выкачивали ударными темпами.

Гауптман вздохнул. Придется отправлять зондеркоманду прочесывать новые деревни. Этот мелкий «биоматериал» слишком быстро расходуется. Нужно присмотреть еще детей. Но чуть после. Солдат мало, а леса стали неспокойными. Вот выбить лесных бандитов, тогда и нужно озаботится. А пока он решил поговорить с докторами, чтобы те все же сохраняли жизни детям. Пока замены не нашлось.

Глава 6

Лес между Рогачевым и Жлобиным

8 мая 1942 года

Я выронил мох и метнулся к оставленной у входа в шалаш винтовке. Мартын, побледнев, схватился за костыль.

Я рванул на голос, не разбирая дороги. Сапоги скользили по влажному мху, ветки хлестали по лицу, оставляя горящие полосы на щеках, но я не чувствовал боли. За спиной что-то отчаянно кричал Мартын, пытался ковылять следом, но я, не оборачиваясь, рявкнул через плечо:

– Оставайся на месте!

Внезапно крики оборвались. Лес накрыла неестественная тишина, от которой по спине прокатился липкий холод. В этой тишине было слышно только моё тяжёлое дыхание и хруст веток под ногами. И эта тишина была страшнее любого вопля.

– Аким! Нина! – заорал я, продираясь сквозь густой подлесок.

– Мы тут… Стёпа, помоги! – донёсся сдавленный, булькающий всхлип.

Я выскочил на небольшую прогалину. Мля… Ещё до того, как мозг успел всё проанализировать, инстинкты уже кричали об опасности. То, что издали казалось безобидной изумрудной лужайкой, на деле было гибельной топью. Скрытой трясиной, затянутой обманчивым ковром молодой травы. Нет, признаков, что это болото, хватало, но не однозначных: воды не видно, сверху трава, похожая на низкую осоку или высокий пырей. Спут…ть там можно.

– Я же говорил сюда не ходить! – вырвалось у меня.

Но не время отчитывать и ругать. Аким уже увяз по пояс. Он барахтался, пытаясь вырваться, и с каждым его движением чёрная жижа с мерзким чавканьем заглатывала его всё глубже. Ему повезло лишь в одном: он весил совсем мало.

Но хуже всего было с Ниной. Девочки почти не было видно. Над маслянистой поверхностью болота торчало лишь её бледное от страха лицо, запрокинутое вверх. Трясина подобралась к самому подбородку.

– Замерли! Оба! Ни единого движения! – велел я. – Аким, не дёргайся, замри – и оно перестанет затягивать. Не шевелимся, сейчас я вас вытащу.

Я лихорадочно огляделся. Поблизости ни поваленного ствола, ни длинной жерди, ни даже гнилой коряги. Взгляд упал на толстый нижний сук старой ольхи, растущей у самого края топи. В обычной ситуации мы бы и втроём его не сломали. Но сейчас неведомо откуда во мне взялась такая первобытная ярость и сила, что я просто прыгнул, повис на ветке всем весом и рванул вниз. Сырое дерево с треском поддалось.

Медлить было нельзя. Я упал на живот, распластавшись по земле звездой, чтобы максимально увеличить площадь опоры, и по-пластунски, как змея извиваясь, пополз к Нине. Подо мной глухо булькало. Влажный мох проминался, вода моментально пропитала рубаху.

Ветку с густой листвой я вытянул вперёд.

– Руку сможешь достать? – спокойно и уверенно спросил я, дабы не вселять в Нину ещё больше паники.

Нина скосила на меня обезумевшие от ужаса глаза. Зрачки расширились так, что почти затопили радужку. Она судорожно замотала головой. Страх парализовал её полностью. От этой мелкой дрожи её тело миллиметр за миллиметром продолжало уходить под чёрную жижу.

– Не шевелись! – приказал я, глядя ей прямо в глаза. – Слушай мой голос. Делай всё медленно. Очень медленно вытаскивай руку и хватайся. Когда я начну тянуть, не брыкайся. Просто держись.

Аким, к моему удивлению, взял себя в руки. Он перестал скулить, замер словно статуя и, затаив дыхание, наблюдал. Глаза только вытаращил так, что казалось, они выпадут.

Сук покачивался прямо у лица Нины. Я видел, как она содрогается в беззвучных рыданиях, не в силах побороть оцепенение.

– Нина, милая, давай. Ты сможешь. Медленно доставай руку. Вот… хорошая девочка. Не спеши… всё хорошо… – почти гипнотизируя её, повторял я.

Из её груди вырвался глухой, сдавленный стон. Поверхность трясины с неохотным чавканьем расступилась, и на свет показалась тонкая, насквозь измазанная грязью рука.

– Умница. Не делай резких движений. Точно так же, по сантиметру, по чуточке, доставай вторую. За ветку берись крепко. Не отталкивайся ногами, не дёргайся. Я сам тебя вытащу. Ты поняла?

Она хотела кивнуть, но вода тут же коснулась её губ. Нина лишь слегка качнула головой, поняла, что малейший кивок – и она уйдёт в болото лицом. Нужно было держать нос выше.

Наконец обе её руки намертво, до побелевших костяшек, сомкнулись на древесине.

Я начал пятиться. Вцепившись в ветку, я вкладывал всю силу в спину и плечи, медленно вытягивая её на себя. Болото не отдавало добычу. Оно держало её с силой гигантского вакуумного насоса.

Носки моих сапог, тех самых, немецких, которые пришлись в пору только мне, наконец упёрлись во что-то твёрдое. Но радоваться было рано. Вся физика процесса обернулась против нас. Как только я перенёс вес на верхнюю часть туловища, чтобы сделать решающий рывок, опора подвела. Дёрн под моими локтями провалился. Мои руки, сжимающие ветку, резко ушли в зловонную жижу по самые локти.

Я дёрнулся, пытаясь удержать равновесие, и этот толчок передался по ветке Нине. Глаза девочки расширились от нового приступа паники, чёрная вода сомкнулась над её подбородком, заливая рот.

Она вот-вот должна была скрыться полностью в трясине, а меня самого начало неумолимо затягивать вслед за ней.

– Набери побольше воздуха в лёгкие! – крикнул я, чувствуя, как ветка уходит под воду. – И не старайся выбраться сама, просто держись! Обещаю, я тебя вытащу. Веришь мне?

Она лишь сверкнула безумными от ужаса глазами, со свистом, изо всех сил втянула воздух, и в этот миг жижа сомкнулась над ней. На поверхности осталась только светлая макушка.

– Матушки… Ниночка, да как же так… Нина… Аким… – раздался за спиной испуганный, сбитый голос Мартына. – Куда она делась⁈ Где Нина?

Я даже не стал оборачиваться. Надо же, что симпатия с пылкими влюблёнными юношами делает: на одной ноге доскакал быстрее ветра. Впрочем, его помощь подоспела как раз вовремя, потому что я уже понимал: в одиночку мне этот вес из трясины не вырвать.

– Мартын, без паники! Помогай! Бегом ложись на живот! – рявкнул я. – Хватай меня и тяни! Только плавно, не спеши, и ни в коем случае не отпускай!

Уговаривать Мартына не пришлось. Через секунду он уже распластался на земле, намертво вцепился мне в бёдра, а затем перехватил за корпус, осторожно вытягивая назад. Я продолжал пятиться. Мои руки уже по плечи ушли в трясину, спасительная палка скрылась из виду, а до того момента, когда я сам клюну лицом в зловонную жижу, оставались считанные сантиметры.

Но тут моя грудь наконец-то навалилась на твёрдую почву. Я нашёл точку опоры, вскинулся на колени и, сжав зубы, изо всех сил потянул на себя.

Из болота с мерзким чавканьем показались перепачканные грязью руки, а затем и лицо Нины. Тишину леса разорвал громкий, надсадный вдох.

Мы с Мартыном перехватили её за обе руки и волоком вытащили на берег. Девчонка обессиленно повалилась на землю, зашлась в тяжёлом кашле и принялась судорожно стирать грязь с лица.

– Не расслабляемся! – скомандовал я, с трудом переводя дух. – У нас там ещё один герой. Мля… сука…

– Ага, Стёпка, тебе можно ругаться? А меня так в наряд? – сказал Аким, видимо, уже уверившийся в том, что его точно спасут.

Да и ситуация с младшим матерщинником отряда была не такой катастрофичной. К счастью, Аким ушёл в болото лишь по грудь, да и весил он заметно меньше.

– Может, тебя там оставить? – спросил я.

Зря… Вот же, армейский хлёсткий юмор. Лицо Акима побелело, а глаза стали такими жалостливыми, всё ещё выпученными, но полными мольбы о помощи.

– Да вытянем тебя! – сказал я.

И тут он дёрнулся и резко, уже по грудь, вошёл в трясину. Страх, ужас отразились на его глазах. Слёзы хлынули из глаз. Аким боялся дёрнуться, даже моргать.

– Мартын, страхуй. Быстрее! – сказал я.

Действия почти что повторились, и мы вытянули его на берег. Вот только потом…

– Всё закончилось. Ну чего ты? Разжимай хватку, – говорил я, пытаясь вырвать ветвь из оцепенелых пальцев парня, который дрожал и явно не только от холода. – Вон, Нина, и то…

Подействовало. Вот же я манипулятор! Тут же Аким пришёл в себя. Он, видимо, выдумал себе соревнования с Ниной за право не считаться самым слабым и бесполезным в нашем маленьком, может пока что и бедовом, но крепком коллективе.

Обессиленные, перемазанные болотной жижей, мы лежали в камышах и громко дышали. И вдруг Аким начал хихикать. Сначала тихо, а потом всё громче. Похоже, у парня на фоне пережитого ужаса случилась настоящая истерика.

Мартын зло пихнул его локтем в бок:

– А ну прекращай ржать!

Но Акима уже несло. Его дикий смех резко сорвался на плач, а затем перешёл в отчаянные, захлёбывающиеся рыдания. Отпускало…

– Отставить слёзы! – жёстко оборвал я. – Ты сейчас сюда немцев со всей округи соберёшь! И, кстати, насчёт немцев… Надо убираться отсюда поскорее. Вдруг кто-то из их патрулей слышал, как вы тут орали. Далеко отсюда деревня и дороги, но место такое, что далеко разносятся звуки. Лучше у нас, на поляне поговорим.

– У нас дома, – сказала Нина, которая поправляла своё платье, ну или ту пришедшую в негодность материю, которое когда-то могло быть платьем.

Впрочем, нет, эта почти что мешковина одеждой быть не должна. Нам просто необходимо что-то из одежды. Хотя бы для Нины. Девушка очень смущается, а платье подранное, и Мартын никак не может отлепить глаз от девчонки.

Уговаривать никого не пришлось. Аким замолк, будто ему перекрыли кран, и теперь только изредка беззвучно содрогался всем телом.

Я посмотрел на Нину. У неё, похоже, вообще не осталось никаких эмоций: она сидела, ссутулившись, шумно дышала и пустым взглядом таращилась перед собой. Или нет… всё также пыталась прикрыться порванной, ещё и очень грязной тряпкой.

– Ребятки… становимся взрослыми, – вздохнув, сказал я. – Отвечаем за себя и внимательно слушаем, смотрим, запоминаем. И к себе прислушиваемся: если почувствовали тревогу, то сперва спрятались, потом разобрались, откуда тревожность. Чуйка, порой, лучше головы работает. Вокруг война. И мы уже боевая группа. Так что серьезнее.

– Прям как батя говоришь, – сказал Аким.

Я только улыбнулся.

Аким вдруг снова захохотал, я было решил, что снова истерика, но он по-настоящему веселился. Удивительно гибкая психика. Я, конечно, знал, что у детей она и есть, но чтобы настолько… Прямо эмоциональные качели.

– Теперь-то что? – недовольно покосился на него Мартын.

– Так нас болото чуть не съело, – продолжал смеяться Аким.

– И чему ты радуешься?

– Смешно просто, – пожал плечами Аким и перестал смеяться. – Выходит, что и болото бывает голодным. И я тоже голодный.

Но, поняв, что его шутку юмора никто не понял, Аким скорбно вздохнул и грустно отвёл глаза. Ну и намёк не прошёл. Поедим. Всё равно пока питаемся не хуже, чем в концлагере.

– Лес вообще место опасное, – сказал я, – иногда даже опасней фашистов. Вы мне лучше скажите, зачем сюда попёрлись? Я ж велел не отходить от ручья.

– Да Нина подумала, что тут… – начал было Аким, потом, видимо, осознал, что ябедничает, и резко сменил показания: – Да мы как-то нечаянно забрели. Шли, шли и вот… – Он вздохнул и замолк.

Внезапно Аким вскочил на ноги, стукнул себя по лбу и скрылся в зелёных зарослях, а через мгновение вынырнул. В руках он бережно сжимал котелок, доверху наполненный крепкими, толстоногими грибами.

– Вот! – с гордостью выдохнул он, ставя свою добычу на землю. – Такие сойдут, Стёп?

Я осмотрел добротные сморчки, кивнул:

– Ещё как сойдут! Отличный улов, боец! Значит, суп сегодня будем варить. Но сейчас надо бы убираться отсюда поскорее. Вдруг немцы слышали крики.

Мы вернулись в лагерь. Аким, как только увидел шалаш, сразу оживился. Он принялся возбуждённо осматривать его, прыгать возле входа, заглядывать внутрь, забегать и выбегать.

– Настоящий дом! – радостно воскликнул он. – Видела, Нина, что ребята тут понастроили? У нас теперь настоящий дом!

– Мне бы к ручью сходить лучше да обмыться, – вытягивая из косы тину, вздохнула Нина. – А то болотом от нас несёт за версту.

– Не стоит пока, – возразил я. – Лучше обождать до темноты. Потом и приведёте себя в порядок. И тебе не стоило бы одной идти. Ручей – это единственное наше уязвимое место. Он проходит через заросли, уходит в лес. По нему пройти можно и врагам.

– Нельзя одной? – девушка выцепила только то, что ей действительно важно.

– Я отвернусь, даже не сомневайся, – сказал я.

– Ты? – тут же взъярился Мартын.

Да твою же дивизию…

– Да, я! И может, объяснимся уже? Нина мне как сестра. Всё! Думать забыть об ином. Вы как братья. В остальном решать нужно вам. Но только так, чтобы это не мешало делу и без глупостей. Нас обнаружить могут, убить, а тут… чёрт знает что, – сказал я.

Нина тут же встала с притащенного мной бревна, запыхтела, расплакалась и… убежала. Хорошо, что хоть недалеко, в землянку. Мартын поковылял за ней. И правильно. Пусть там разбираются со своими чувствами. Они дети, и мне их спасать, а всё иное – пустое.

– Ну тогда, может, суп будем варить? – предложил Аким, покосившись на грибы.

Вот зато этому малому на чувства повзрослевших друзей наплевать. Ещё не понимает, какие гормоны могут выплясывать в созревающем организме.

– Нет, и суп пока варить не будем, – качнул я головой. – Разводить огонь тоже рискованно. Придётся подождать. Так что сейчас объявляю тихий час. Всем отдыхать. Мартын, – выкрикнул я, чтобы тот услышал. – На тебе охрана. Сиди у входа и поглядывай. Если что, сразу меня буди.

Я собирался спать в шалаше, который соорудили как дополнительное, скорее хозяйственное, помещение под одним из дубов. Залез в него, лёг на мох и закрыл глаза. Спать хотелось неимоверно. Тех трёх часов в лощине было недостаточно. Голова гудела, мысли путались, но вечером намечена вылазка. И в Денисовку идти нужно на свежую голову. Иначе никак.

Дети не спали, тихо перешёптывались, Мартын что-то объяснял Нине, а та нашла «подружку», которой можно излить девичью боль. Странно, но сон не шёл. И… всё равно меня волновала ситуация. Это как наказать ребёнка, причём по делу, но тут же начать его жалеть и объяснять, что к чему.

– Нин, – позвал я.

– Что, Стёпочка? – тут же отозвалась она, повернувшись и ласково улыбнувшись.

Дивизия… твою налево… не поняла, что ли, меня? Всё равно глаза были влюблённые.

– Тётку твою как зовут?

– Глаша, – растерянно моргнула Нина. – А что?

– Да так, ничего, – сонно протянул я и в тот же миг провалился в темноту.

Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь. Косые лучи закатного солнца пробивались сквозь лапник, расчерчивая шалаш золотистыми полосами.

Я резко сел. В шалаше никого. На миг сердце ёкнуло, пропустив удар. Но тут же я почувствовал облегчение, услышав снаружи их голоса.

Я тихо выдохнул и выбрался из шалаша.

Нина сидела на камне, чистила морщинистые сморчки в каску. Мартын возился чуть поодаль, складывал костёр. Судя по всему, нога уже не так болела. Ну дай Бог. Аким носился вокруг них с прутиком и явно изображал из себя часового. Дите!

– О, Стёпа! – Нина увидела меня первой. – А мы устали уже без дела сидеть.

– Ага, – подхватил Аким, важно насупившись. – Фрицы так и не объявились. А то мы бы сверху их сразу постреляли. Мы с Мартыном уже посмотрели, откуда удобно. Если вот там залечь, а они снизу, мы бы их тра-та-та-та – и конец им.

Он ткнул прутом в сторону пригорка, откуда открывался вид на ложбину. Мартын молча кивнул, подтверждая.

Я присел на корточки рядом с ними, осмотрел заготовку под костёр, которую соорудил Мартын. Ветки навалены как попало, щепа разбросана, бересты почти нет. Гореть-то оно будет, конечно, но и дыма будет на всю округу.

– Это ты, конечно, молодец, – усмехнулся я Мартыну. – И это всё пригодится. Но нам нужен такой костёр, чтобы дыма не было.

– Где ты видел костёр без дыма? – обиженно фыркнул Мартын, утирая слезящиеся глаза. – Дрова горят – дым идёт. Тут уж ничего не поделаешь.

– Не спеши, – я палкой безжалостно разворотил его чадящую кучу. – Дым – это пар и несгоревшее топливо. Поделаешь, если знать термодинамику.

Отбросив сырые ветки, я прокопал в земле неглубокий канал строго по ветру – направленное продуваемое поддувало. Над ним крест-накрест, с широкими зазорами, сложил сушняк. В центр пошла береста.

– Чтобы дым сгорал сам в себе, нужен избыток кислорода, – объяснил я. Пламя загудело, жадно втягивая воздух снизу. – Канал работает как кузнечные мехи. Жар сжигает копоть без остатка, огонь выходит прозрачным. А бросишь сырое – температура рухнет, и нас мигом засекут.

– Вот курвина! – восхищённо сказал Аким.

Мартын тут же не сильно, но акцентированно дал ему по губам ладошкой. Я только улыбнулся.

– Тоже в книжках своих прочитал? – как-то завистливо, что ли, спросил Мартын.

Я проигнорировал сей выпад. Щёлкнул зажигалкой и поджёг бересту. Пламя лизнуло щепу, затрещало, и через минуту костёр разгорелся. Я положил сверху ещё несколько сухих веток и подождал. Дым поднимался тонкий, сероватый, и почти сразу рассеивался в вечернем воздухе.

Нина подставила котелок на рогульку, Аким притих, глядя на огонь. Мартын долго молчал, потом нехотя буркнул:

– И правда, мало дыма.

Я усмехнулся:

– Ну, теперь и ты будешь знать, как делать.

– Угу, и даже книжек читать не пришлось, – буркнул в ответ Мартын.

Нина засмеялась тихо, и в этом смехе было что-то такое тёплое, от чего на душе стало теплее.

Уже на закате мы сидели плотным кругом. Котелок с похлёбкой стоял в центре, пар клубился над ним, смешиваясь с вечерним холодом. Вкусный, наваристый дух грибного супа разносился по поляне.

Я смотрел на пусть и измученные, но уже оживающие лица ребят и мысленно радовался. Мы ушли достаточно далеко. И даже если немцы пустили по нашему следу овчарок, продраться сквозь проклятый малинник и топь они сегодня не смогли. За долгое время впервые ребята чувствовали себя в безопасности, а я наконец-то смог мысленно перевести дух и хоть немного расслабиться.

Ложек из трофеев у нас было всего две штуки: алюминиевые, немецкие, с клеймом. Они так и лежали у каски с супом, и никто не смел их взять первым.