Текст книги "Народный мститель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 29 страниц)

Где-то вдалеке раздался короткий гортанный выкрик. А следом грубый, гортанный смех. И голоса доносились именно с той стороны, откуда мы пришли.

Немцы… Вот неугомонные… Ночью? Сильно же их бомбанула справедливая казнь двух оккупантов. Или заблудились?

Сон как рукой сняло. Я вскочил.

– Подъем! Собирайтесь, быстро! – затормошил я ребят. – Немцы идут по следу.

Дети вмиг подскочили, зашуршали в темноте. Нина подхватила сонного, захныкавшего Акима. Мартын схватил вещмешок и свой карабин.

– Слушайте сюда, – быстро заговорил я. – Вы идёте на север, прямо вдоль ложбины. Если будет ручей, спуститесь в воду и идите по руслу, чтобы сбить запах, если они с собаками. Ждите меня там. Я их задержу и уведу от вас.

– Один⁈ – встревоженно спросил Мартын.

– Один, —тоном, не терпящим возражений, отрезал, а после смягчившись, добавил: – Не спорь. Я знаю что делать. Лучше их выведи. Сами они не справятся. Строго на Север по Полярной звезде в ночи ориентируйтесь. Я найду вас.

Я повернулся к Нине. Сдёрнул с её пояса кусок замызганной веревки, такая же держала и мои штаны, чтобы не сваливались. Но теперь на мне немецкий ремень иона не нужна. Быстро связал веревки мертвым узлом. Метра два крепкой бечевки набралось. Самое то.

Нина непонимающе, с ужасом смотрела на мои манипуляции. Я подтолкнул их:

– Уходите. Бегом! И чтобы ни звука! Мартын, с оружием аккуратно.

Они вышли из укрытия, грустно посмотрели на меня…

– Не оставлю! – отчаянным шепотом сказала Нина, и кинулась мне на шею.

Мартын скривился и отвернулся. Ничего не сказал.

Я с трудом разжал, как оказалось, не слабый захват девчонки.

– Все будет хорошо. Не уходите дальше трех верст на север. Услышите взрывы, не останавливайтесь. Ждете меня пять часов. Не появлюсь, уходите. Мартын – ты за старшего, – сказал я. – И ты терпи, боец… А уж дойдешь, поправим твою ногу. Все, вперед!

Они быстро растворились в лесной тьме. Лишь только Нина то и дело оборачивалась, пока кусты и стволы деревьев окончательно не скрыли силуэты детей.

Я же остался один. Глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух, нащупал за поясом гранаты и принялся готовиться встречать «дорогих» гостей.

А потом рванул туда, откуда и должны были заходить немцы. После отдыха и сытной еды, сдобренный эйфорией наличия собственных ног, а не протеза, я бежал быстро. Но какие бы чувства меня не захватывали: жажда ли расквитаться с нацистами, убивающими изуверски детей; или радость от молодого и относительно здорового тела, все равно я не забывал о работе и холодном расчете.

Они пошли за мной. Да и не мудрено, ведь я нарочно шумел, как медведь-шатун. Так что началась гонка. Отставание увеличилось, а я то и дело петлял, чтобы не могли взять меня в кольцо.

И скоро я нашел то место, что более всего подходило бы для встречи погони.

Я придирчиво оглядел тропу, оценивая геометрию ловушки. Слева – крутой, осыпающийся склон холма, справа – непролазный бурелом чащи. Горлышко бутылки. Проход между двумя замшелыми валунами был единственным путем. Немцы сунутся именно сюда, им просто некуда деться.

Ну давайте, сволота фашистская. Идите сюда. Еще посмотрим, кто тут хозяин.

Глава 3

Лес между Рогачевым и Жлобиным.

8 мая 1942 года.

Отлично. Идеальный капкан. И трава тут высокая, чтобы спрятать веревку.

Достал из-за пояса трофейную «колотушку», – тяжелую, вытянутую гранату «Stielhandgranate 24». Теперь нужно поставить растяжку, вот только была одна проблема. Если просто дернуть гранату за шнур, она рванет только через пять секунд, ну или чуть меньше, но с задержкой.

Фрицы услышат шипение запала и успеют разбежаться.

А мне нужен мгновенный удар. Но я знал эту «игрушку», изучал в свое время, как и много другого оружия и со времен войны, и в послевоенное время. Да и все там понятно и логично, без каких-то там хитроумностей.

Время сжалось. Я быстро скрутил металлическую боевую часть с деревянной ручки. Достал латунную трубку терочного запала и острием ножа безжалостно выковырял из нее спрессованный пороховой столбик замедлителя. Теперь искра от терки ударит прямо в капсюль-детонатор. Свинтил гранату обратно. Права на случайную ошибку или дрогнувшую руку у меня больше нет. Малейший рывок теперь означал моментальную смерть.

Я жестко, без люфта, прикрутил гранату к узловатому корню у самой земли. Намотал на него один конец растяжки и затянул намертво. Вторую часть нити натянул поперек тропы на высоте голени и закрепил за ствол соседнего дерева.

Ловушка возведена. Малейшее касание – и эти твари даже вскрикнуть не успеют.

Сквозь шелест листвы прорезался чужой, гортанный говор. Уже близко. Очень близко. Я пригнулся к земле и бесшумной тенью скользнул в чащу.

В голове холодным метрономом отщелкивало шаги, высчитывая радиус поражения. Пятьдесят… Шестьдесят… Сто…

Хруст веток под моими ногами тонул в шуме леса, но мне казалось, что я слишком шумно ступаю. Отбежав на безопасное расстояние, я с размаху рухнул в прелую листву за толстым стволом сосны, вдавил тело в землю, приоткрыл рот, чтобы не лопнули перепонки, и намертво зажал уши ладонями.

Удары сердца были частыми. Время будто замедлилось. Такая странность: барабанная дробь от сердца и тут же тягучесть восприятия мира.

Вспышка на долю секунды выхватила из мрака силуэты деревьев.

– Ба-бах! – следом по лесу ударил тугой, сбивающий с ног раскат.

Земля подо мной судорожно дернулась. Ударная волна хлестнула по вершинам, посыпался дождь из сосновых иголок и сухих веток. Даже сквозь зажатые ладони грохот ввинтился в череп протяжным гулом.

Лес резко, неестественно замер. А потом тишину резко разорвали крики. Немецкие ругательства, сорвавшиеся в протяжный, отчаянный вой боли.

Сработало. Осколки от камней и самой гранаты сделали свое дело в узком проходе. Жрите, твари! Выкусите!

Я уже достал и вторую гранату, изготавливаясь и ее пустить в ход. Но…

– Бах! – раздался выстрел в мою сторону, но сильно левее.

Что? Не все полегли? А жаль.

– Якога лiха? Трасца цябе у бок! – раздалось рядом с тем местом, где взорвалась граната.

Сердце чуть не остановилось. Белорусская речь. Неужели своих подорвал? Партизан?

– Das sind Banditen! Schießt! [нем. Это бандиты. Стреляйте!] – закричали рядом с недавнем взрывом.

Никогда не думал, что возможны моменты, когда немецкая речь приятна. И невозможное возможно. Теперь все встало на свои места, немцы прочесывали лес с полицаями. Ну, значит и поделом им, предателям.

Жаль только, что теперь не получится обзавестись еще трофеями. И как бы еще самому не стать дичью для этих охотников. Военная удача, она такая изменчивая.

Я вкинул карабин, прицелился. Кто-то крался. И судя по неуклюжим движениям лес явно не его стихия. Ломится, как медведь.

Взяв цель на мушку, плотно прижал немецкую винтовку к уже ушибленному плечу. Вижу силуэт в ночи, да и слышу вражину. Вдох… выдох… плавно выжимаю спусковой крючок…

– Бах! – раздается выстрел и в этот раз у меня получается удержаться на ногах, а отдача уже и не кажется катастрофической, если к ней подготовился.

Тело немца рухнуло, хрустнув ветками.

– Тра-та-та! – автоматная очередь раздалась в метрах шестидесяти, даже больше.

Пули прошлись выше, срезая молодые хвойные ветки и кору сосен.

Стрелка я не видел, как и он не понимал, куда высаживает свой боекомплект. Тем лучше для меня.

Искушение втянуться в бой, убить вражину, а потом вернуться и посмотреть на дело своих рук было сильным, но глупым. Понятно, что трофеи… одежда, сухпаи… Снять бы все это с убитых и подраненных немцев, так и жить хоть в лесу можно. А оружие, так оно и вовсе моя страсть. И я поймал себя на мысли, что чуть дам слабину и здравый смысл тут же уступит место безрассудству. Нельзя.

Идти туда – это верная смерть. Взрыв и так даст фору и замедлит преследование. И теперь они будут идти осторожно, медленно, опасаясь каждого шороха. А подумают, что партизаны орудуют, то и вовсе уйдут из леса. Вряд ли их тут вообще много. Да и теперь они потеряли не менее шести человек.

Я рывком поднялся, отряхнул грязь с колен и бросился вперед. Предстояло отвести немцев в сторону, а потом надо еще вернуться к детям. Работы тьма… И тьма на небе, пусть и звезды с луной дают сносную видимость. Хотя и не кромешная тьма, но будет не легко.

Началась гонка со временем. Я петлял, уходил в сторону, путал следы, пробираясь сквозь кустарники. У меня был один весомый козырь – я знал этот лес. Да, тот, который остался в будущем сильно иной. Но ручьи, овраги, дубравы и березняки почти такие же, во многом узнаваемые.

Внутри нарастала тревога. Я отстал всего минут на пятнадцать в условном графике, не больше. Вот только для испуганных, измотанных детей в ночном лесу это вечность. Они могли в панике свернуть с тропы, уйти в бурелом и сгинуть. В такой густой тьме легко разминуться на расстоянии вытянутой руки. Оставалось только молиться, чтобы они запомнили мой приказ: держаться ложбины и идти к ручью. Ну и чтобы разобрались в часах, что снял Мартын с руки одного из немцев.

Скоро я понял, что никто за мной не идет. Нашел высокую сосну и удивительно ловко, как если бы мой реципиент часто лазил по деревьям, вскарабкался почти на вершину. А может и лазил?

Жаль, что у немцев не было бинокля. Хотя… тут разглядеть можно только с прибором ночного видения. Поэтому больше слушал.

Неподалеку похоже шастала лесная коза, да может и не одна. Именно это меня успокоило. Животные наверняка почуяли бы немца и сбежали подальше. Значит, ушли.

Я слез с дерева и двинулся на восток, где должны быть мои спутники. Каждые десять минут я замирал и прислушивался. Но ни шороха, ни детского шепота. Лишь ветер скрипел верхушками сосен, да сердце гулко стучало в висках.

Черт. А если они заблудились?

Ночь потихоньку сдавала позиции. Небо на востоке из черного стало серым, обнажая силуэты деревьев в предрассветной дымке. Силы были на исходе. Тело гудело от напряжения, во рту пересохло так. Вся вода и еда ушли вперед с ребятами. Спасала только мысль, что ручей уже близко.

Беготня по лесу далась этому телу нелегко. Пришлось сделать привал. Но зато я теперь я был уверен, что отвел преследование от детей. И наследил так, что даже не умеющий читать следы определит направление. Да еще натягивал немецкие сапоги, оказавшиеся, к удивлению, мне в пору. Так что следы мои четкие, не ошибутся.

А теперь найти бы детей.

Полярная звезда, расположение муравейников, мох на деревьях… Все это в купе давало понимание, куда идти даже в ночной тьме. Уж север-юг определить в лесу не мудрено.

Воздух стал влажным, а сквозь деревья пробилось тихое журчание воды. В этих лесах в общем-то много ключей, ручьев. Но и болот.

Я ускорил шаг, пробираясь сквозь густой подлесок. Вдруг буквально из-под моих сапог, отчаянно хлопая крыльями, вырвалась крупная буровато-рябая птица. Тетерка! Она низко пролетела между стволами и скрылась в зарослях.

Сердце радостно екнуло. А ведь сейчас весна, а значит время кладки.

Тетеревиные никогда не вьют гнезд на деревьях, они прячут их на земле. Спасибо за это знание деду. Вот где был охотник, хотя больше теоретик, ибо все эти правила на добычу зверя дед презирал, но и закон не нарушал. Может его наука еще пригодится.

Я остановился и внимательно осмотрел землю у корней старой, поваленной ветром сосны, откуда только что вспорхнула птица. Так и есть. Под надежным прикрытием коряги и густого лапника пряталось небольшое углубление в почве, заботливо выстланное сухой травой, мхом и пухом. Внутри тесно прижались друг к другу восемь гладких, бледно-охристых яиц, усыпанных коричневыми крапинками. Размером яйца чуть мельче куриных.

Желудок немедленно отозвался голодным спазмом. В весеннем лесу такая находка, считай, царский подарок. Хотя есть такая неприятная зараза под названием сальмонелла, которая заставила сомневаться. Да, опасность остаток пути провести ныряя каждые пять минут в кусты, несомненно была. Но я постараюсь ее минимизировать.

Я опустился на колени и осторожно взял яйцо. Скорлупа еще хранила тепло птичьего тела. Разводить костер ради яичницы времени не было, да и дым привлечет ненужное внимание. Поэтому я сперва максимально, как только мог, вычистил яйца, а после достал нож и аккуратно пробил кончиком лезвия две крошечные дырочки на противоположных концах скорлупы Это надо чтобы выходил воздух.

Но пить его я не торопился. Лучше не касаться губами скорлупы. Заразы какой мне для полного счастья не хватало. Так что расчистил скорлупу и, запрокинув голову, с наслаждением вылил содержимое в рот.

Густой, сытный желток скользнул в горло. Вкус был немного терпким, но сейчас казался пищей богов. Быстро выпив таким же способом еще пару штук, чтобы сбить острую резь в животе, я почувствовал, как по телу разливается долгожданная энергия.

Оставшиеся пять яиц я бережно переложил в импровизированный мешочек из чистого носового платка и спрятал в кожаный трофейный подсумок. Второй был у Мартына.

Яйца же можно запечь в горячей золе или сварить. Жить, в общем-то, можно.

В груди кольнуло секундное чувство вины. Жалко, конечно, разрушать чужую жизнь.

Но я посмотрел, в сторону, где меня ждали голодные, изможденные дети. Не сегодня, птичка. Сегодня мне жалко только своих.

А после я спустился к небольшому ручью, обходя болото. И так вдоль ручья и пошел, он как раз тянулся с севера.

Утреннее солнце уже пробивалось сквозь кроны, рассыпая по воде слепящие блики, журчал ручей. Откуда-то взялась мошкара и начала надоедать.

Я повернул вверх по течению, жадно вглядываясь вперед. И вдруг увидел. Вот она!

Выемка в крутом подмытом береге, надежно укрытая сверху нависшим козырьком тяжелой дерновины. Идеальное укрытие, считай, практически волчья нора. Если ребята не запаниковали и сделали всё, как я велел, они там.

Такой вывалень не заметить сложно. Вот только и для врага тоже он очень приметен. Но я был почти уверен, что мои дети, здесь.

Я ускорил шаг, почти переходя на бег.

И облегченно выдохнул, когда увидел щуплые фигурки, сбившиеся в тесную кучку в самой глубине выемки. Они жались друг к другу, видимо, от холода. Спали крепко, измотанно.

Я подошел ближе и замер. Мартын во сне издал глухой, сдавленный стон и инстинктивно подтянул правую ногу к животу. Я опустился на колени и мрачно уставился на его лодыжку. Дело, конечно, дрянь.

Сустав разнесло так, что он казался бесформенной колодой. Кожа посинела, налилась кровью и натянулась, как барабан. Судя по отеку либо вывих, либо разрыв связок. Оставалось надеяться, чтобы обошлось без перелома. Без фиксации он скоро вообще не сможет на нее наступить. Значит, до выхода нужно сделать шину.

Я оставил их спать. Отдых им нужен сейчас как воздух. Хотя после выскажу за то, что охранения не оставили или «сигнализацию». А то, получается приходи и бери тепленькими. С одной стороны немцы, это понятно. Но может ведь и зверь какой повадиться. Мало ли.

Однако, умилился я спящими соратниками. Стар видимо стал, совсем размяк. Потом, выложив яйца из подсумка в траву, бесшумно спустился к воде.

Сначала я долго и остервенело тер руки, смывая грязь и невидимую копоть пороха. Затем зачерпнул ледяной воды и плеснул в лицо. Вода пахла тиной и прелыми листьями, но холод и влага мгновенно прочистил мозги.

Потому что усталость брала свое и спать хотелось неимоверно. А теперь, когда адреналин схлынул, в особенности. Но нужно еще продержаться.

Утерев лицо рукавом, я замер, вглядываясь в ручей. Очень хотелось увидеть, как я теперь выгляжу. Но вода бежала слишком быстро, разбивая отражение рябью. На меня смотрело лишь расплывчатое, бледное пятно щуплого лица со всклокоченными пшеничными волосами. Незнакомый мальчишка с глазами старика. Я отвернулся.

Что ж, пока ребята дрыхнут, можно им приготовить завтрак. Я оглядел берег, оценивая рельеф.

Костер – это, конечно, жизнь, но дым сейчас для нас смерть. Разводить нужно здесь, у самой кромки воды, в углублении. Дым будет стелиться по руслу, смешиваясь с утренним туманом и испарениями, и рассеиваться до того, как поднимется над деревьями.

Ножом я настругал тонкой, прозрачной щепы с сухой ветки, сложил шалашик, добавил бересты. Немецкая каска отлично подошла на роль котелка. Я набрал в нее чистой воды, опустил на дно яйца и установил конструкцию на рогульку из трех вбитых в землю толстых веток. Готово. Теперь осталось только разжечь костер.

Трофейная зажигалка осталась в подсумке у Мартына, он ею при мне успел чиркануть и даже пару секунд полюбоваться на огонь.

Я подобрался к Мартыну, наклонился, подсумок лежал у него под головой. Я потянул и сонная пелена вмиг слетела с него. Рука Мартына молниеносно метнулась к лежащей рядом винтовке.

Я успел первым. Жестко перехватил его запястье и всем весом вдавил ствол «Маузера» в землю.

– Свои, – резко шикнул я ему в лицо.

Мартын часто заморгал. Напряжение ушло из его мышц, он тяжело выдохнул, опуская голову обратно.

– Живой! – раздался сбоку радостный писк Нины.

В ту же секунду подорвался Аким, метнулся ко мне, с разбегу повис на шее, обхватив меня руками и ногами, как обезьянка. Налетел он на меня с такой силой, что я едва не завалился на спину.

– Стёпка! Стёпка, живой! – затараторил Аким мне куда-то в ключицу, судорожно сжимая ткань рубахи. Сердце в его груди так колотилось, что я ощущал это собственной кожей.

Война полностью выжгла мои слезы? Так я думал еще несколько часов назад. Оказалось, что не совсем. Глаза защипало от слез, я поспешил их смахнуть.

– Тише, тише, боец, – я неуклюже похлопал его по худой спине, придерживая свободной рукой. – Живой, куда я денусь? Ты только не ори.

Я почувствовал на себе взгляд Нины. Она стояла на коленях чуть поодаль, прижав ладони к губам, улыбалась, а по щекам текли крупные слезы.

Сзади зашуршал Мартын, кривясь от боли, он приподнялся на локтях. Взгляд его темных глаз был тяжелым, цепким, совершенно недетским.

– Мы ночью слышали грохот, когда еще шли. Земля дрожала, – тихо произнес он, глядя мне прямо в глаза. – Это ты их?

Я помедлил секунду, взвешивая, стоит ли им знать правду, а затем коротко кивнул.

– Так им, тварям фашистским! – голос Акима сорвался на восторженный писк. – В следующий раз и я так пойду убивать этих… ну как говорил по радио… подсобников Гитлера. Степ, научишь?

– Пособников, – усмехнулся я и подыграл ему: – Обязательно научу, но потом.

А про себя подумал, что учить придется. Постараться дать им азы военного дела. Но отпускать Акима в одиночку сражаться с немцами, это я конечно слукавил.

Мелкий вдруг вскочил на ноги, его глаза лихорадочно заблестели. От вчерашнего дрожащего, заплаканного пацаненка не осталось и следа.

– Будут знать как нас трогать! – он возбужденно замахал кулаками. – А давайте вернемся! Проберемся обратно в приют и взорвем их всех к чертям собачьим!

Он решительно рубанул воздух ладонью, словно ставя точку.

Я усмехнулся, глядя на этого маленького мстителя:

– Ишь, как разохотился, вояка. В одиночку собрался гарнизон вырезать?

– А что? – Аким вздернул подбородок. – Мы вон уже сколько их положили! Винтовки есть. Патроны есть. Когда пойдём?

Я протянул руку и взлохматил его светлые, слипшиеся от грязи волосы.

– Остынь, герой, – усмехнулся я. – Война так не работает, победы дурью не добывают. Нам нужны люди, стволы, взрывчатка. А пока мы просто дичь. Ты вон лучше делом займись. Бери-ка нож и дуй к ручью. Нарежь прямых, крепких прутьев в палец толщиной. И мха нарви, но без земли. Бегом!

Аким растерянно застыл на месте, явно не поняв смысл поручения, и в этот миг мрачно прохрипел Мартын, который радости Акима явно не разделял:

– Теперь немцы от нас точно не отстанут, – он попытался сменить позу, и его лицо мгновенно исказило от боли. Он судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, схватившись за лодыжку.

– Чего стонешь? Давай посмотрим, – предложил я.

– Нормально всё! – Мартын попытался отдернуть ногу. – Поболит и перестанет. Не трогай.

Я пропустил его слова мимо ушей. Молча и жестко перехватил его голень и задрал край штанины.

Нина испуганно ахнула, схватилась за голову. Зрелище и впрямь было скверным. Сустав раздуло вдвое, он превратился в бесформенную колоду. Кожа натянулась, залоснилась и налилась глухой, черно-сливовой синевой.

Я осторожно, подушечками пальцев, прошелся по гематоме. Твердая, как камень. Под пальцами ничего не хрустело, значит кость цела, но связкам конец.

Я снова взглянул на Акима, который таращился на ногу Мартына с открытым ртом.

– Чего застыл? – спросил я его, он встрепенулся и мигом убежал исполнять поручение.

– Батюшки… – прошептала Нина. – Что же делать-то, Стёп?

– Оставить панику, будем его чинить, – спокойно ответил я, снимая с себя рубаху и протягивая ей: – На, рви на ленты. Вот такой ширины, где-то в три пальца.

Нина замялась. Рвать целую, хорошую вещь в их мире было кощунством. Но, поймав мой взгляд, она вцепилась в воротник, решительно дернула и ничего у нее не вышло.

– Кто ж рвет рубаху в самом крепком месте? – усмехнулся я.

Девчонка почему-то зарделась, устыдилась. А, дошло! Намекнул, что хозяйка не справная?

Она обижено сверкнула глазами и тут же, со злостью стала рвать рубаху с подола. Раздался резкий, сухой треск раздираемой ткани.

Аким примчался через пять минут. Он приволок целую охапку ровных ольховых прутьев, раз в пять больше, чем я просил. Ноша была тяжела, он пыхтел, но уперто тащил. Надо же, сколько рвения проснулось в мальце.

Я отобрал четыре самых прочных и ровных ветки, быстро обломал концы, подгоняя под длину голени.

– Держи ногу крепко, – скомандовал я Нине.

Сначала я обмотал сустав толстым слоем мягкого мха и обрывками ткани, чтобы жесткое дерево не впивалось в воспаленную плоть. Затем приложил прутья с четырех сторон и начал бинтовать.

Туго, внатяг, виток к витку.

Я стягивал ленты, фиксируя намертво сустав. Мартын бледнел, на лбу выступила испарина, желваки ходили ходуном, пальцы вцепились в землю так, что побелели костяшки. Но не издал ни единого звука. Терпел, как взрослый мужик. Кремень.

– Готово, – я завязал последний узел и осмотрел конструкцию. Шина сидела как влитая, фиксация была жесткая, но кровоток не пережат. Сделал я всё, что мог в этих условиях.

– Теперь лежи, – велел я ему. – Тебе нужен покой, иначе отек не спадет.

– Буду я тут разлеживаться, – глухо, с вызовом буркнул Мартын, демонстративно отворачиваясь.

Мое терпение начало трещать по швам.

– Придётся, дружок, – я понизил голос, но в нем зазвенел металл. – Наступишь на нее сейчас и порвешь то, что осталось. Тогда мы тебя либо бросим, либо потащим на себе. Оба варианта, как понимаешь, хреновые.

– Да откуда тебе знать⁈ – Мартын уставился на меня, его глаза вспыхнули злым, колючим огнем. – Ты у нас что, доктором вдруг стал⁈

Мы долго жгли друг друга взглядами. Воздух между нами сгущался от напряжения.

Я смотрел в его потемневшие от боли и злости глаза и прекрасно понимал, что сейчас происходит. Дело было не в ноге. До моего появления он был здесь главным. Он вывел детей в лес, он нес за них ответственность. И тут вдруг я забираю командование, отдаю приказы, взрываю фашистов и решаю, кому лежать. Я задел его гордость. Парня можно понять.

Ну и еще Нина. Тут очевидно еще и ревность играет немалую роль. Может, не будь ее с нами, так Мартын и подчинился бы без проблем. Устроить им что ли лекцию про гормоны в пубертатный период с пестиками и тычинками?

Но сейчас мы не в песочнице, чтобы делить власть. На кону наши жизни. И им придется мне подчиняться как ни крути. А мне соответственно за ними приглядывать. Пора было расставить все по местам, а некоторых поставить на место.

– Да, я командир. Теперь только так. И законы у нас военные, – жестко припечатал я.