Текст книги "Народный мститель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 29 страниц)

– А детей вам не жалко? – я подался вперед. – Тех, кто там сейчас заживо сгнивает? Кровь из них тянут в госпитали, как из скота на бойне! А мы тут сидим по лесам, отсиживаемся.

– Не нажимай, – голос командира лязгнул металлом. – Не тебе меня совестью укорять.

Он сжал кулаки, шумно втянул носом спертый воздух землянки и спросил уже тише, медленно растягивая слова:

– А дальше что? Допустим, вытащим. Как ты их поведешь, детей-то, через лес? Обескровленных, больных, голодных, еле стоящих на ногах – по буреломам да болотам?

– Буду вести, – твердо ответил я, глядя ему прямо в глаза. – Как вывел этих троих. Не в первый раз. Тихо, по ночам, тропами, в обход патрулей. Эти выжили – и те выживут.

– А раненые? А те малыши, кто ходить не сможет? На руках их потащишь?

– Значит, на руках, – отрезал я. – Не бросать же.

– Немцы за нами тут же по следу пойдут, – не унимался Белый, пытаясь пробить мою стену своей суровой логикой. – Пустят овчарок, поднимут автоматчиков. Они такие вылазки не прощают. Сожгут соседние деревни дотла, перестреляют всех, кто нам хоть корку хлеба дал. Тебе их души на совесть вешать?

Градус спора накалился до предела, воздух в землянке казался раскаленным, но отступать я не собирался.

– У меня на совести будут те дети, которые прямо сейчас в лагере гниют заживо, – сказал я, чеканя каждое слово. – А то, что немцы мстят – так это война на уничтожение. Мы воюем, товарищ командир, а не прячемся.

Белый вдруг как-то разом сдулся. Злость в его глазах сменилась глубокой, неподъемной усталостью. Он покачал головой и тяжело выдохнул:

– Молодой ты еще, Степан. Горячий… Потому прощаю такое обращение. Да и не по службе оно, сам дозволил. Но будет иной раз…

Я промолчал, продолжая тяжело и непреклонно смотреть ему прямо в глаза.

– А кормить эту ораву голодных ртов ты чем собрался? – уже тише, но с нажимом спросил Белый, явно надеясь, что хоть голая логика заставит меня отступить. – Ладно сейчас лето, подножным кормом как-то перебьемся. А зимой что прикажешь делать? Кору жрать?

– Там же развернут госпиталь для немецких офицеров, – парировал я. – Еда, медикаменты. Всё это можно выгрести подчистую.

– Еда? – командир горько и недоверчиво усмехнулся.

– Именно. И аптека. Лекарства, стерильные бинты, спирт, ампулы с морфием! Это же для отряда сейчас дороже золота. Провизии на складах у немцев тоже предостаточно. А еще оккупационные марки – наверняка в сейфах навалом. Их ведь через связных можно выменять на продукты в селах. Вот и накормим своих детей.

– Своих детей? – Белый резко перебил меня, густые брови взлетели вверх. – Каких «своих»? У меня своих нет. И у тебя нет. У нас война, хлопец. Очнись. Не до спасения души сейчас.

– Там белорусские дети, – произнес я, изо всех сил стараясь говорить ровно, хотя внутри всё ходило ходуном от глухой ярости. – Наши. Истерзанные, живущие в животном страхе. Ты бы только знал, командир, что там с ними делают. Они же там умирают поодиночке, каждый день, тихо, как мухи.

Я явно наступил на самую больную мозоль. Белый дернулся, словно от удара хлыстом, и сжал кулаки.

– Мы тут воюем! – не выдержал он, сорвавшись на хриплый крик. – Мы каждый день под пулями ходим! А ты мне предлагаешь положить людей в самоубийственной атаке!

– Не самоубийственной, – твердо отрезал я. – Продуманной. Сначала – глубокая разведка. Потом – детальный план. И только потом – точечный удар.

Белый осекся. Тяжело задышал, глядя в земляной пол. Повисла долгая пауза. Было видно, как в нем ломает друг друга долг прагматичного командира, обязанного беречь отряд, и простое человеческое сострадание.

– Подумать надо, – глухо бросил он, наконец, отворачиваясь. – Обсудим детально, когда выйдем в главный лагерь. А сейчас – всё. Собирайся. Выступаем.

Я коротко кивнул. Больше нахрапом выжать было невозможно. Но я знал твердо – свое слово я еще скажу и от этой затеи не отступлюсь.

Лагерь свернули стремительно. Временную заимку партизаны покидали без лишних сожалений, растворяясь в лесу организованными группами. Каждый чётко знал свой манёвр. Замелькали стволы винтовок, тяжело закачались за спинами туго набитые сидоры. Я подхватил свою винтовку, закинул ремень на плечо и кивком подозвал детей.

Белый отдал короткий приказ – раненых, а были и такие, шестеро, из тех, кто идти не мог, несли на носилках в середине колоны, трое бойцов остались замыкающими, зачищать следы, чтобы ищейки не взяли запах. Какой-то смесью посыпали, может перцем.

Отряд был небольшой. Человек двадцать в строю, может, немного больше. Командир шел в авангарде, задавая темп. Детей – Нину, Мартына и Акима – засунули в середину колонны, подальше от возможной опасности, радом с раненными. А мы прикрывали отход, шли в самом хвосте растянувшейся вереницы. Рядом со мной шла Лиза, где-то еще был Тимох и двое других партизан.

Тимох снова нарисовался рядом с Лизой. Крутился, как назойливый слепень, не отставая ни на шаг.

– Ну чего ты дуешься, красавица? – маслянисто ворковал он, легко перешагивая через валежник. – Судьба это. От судьбы, Лизка, не уйдешь. Всё равно моей будешь.

Лиза упорно молчала, пряча глаза и ускоряя шаг. Вдруг Тимох резким прыжком нырнул в лесные заросли и через пару минут вынырнул оттуда с охапкой помятых полевых лесных ромашек, колокольчиков и какой-то сорной травы. Весь взмокший, раскрасневшийся, с торжествующей улыбкой.

– Во! Это тебе, – он сунул растрепанный букет прямо ей в руки.

– Слушай, парень… как там тебя? Смугляк? – Лиза вдруг остановилась. Лицо ее раскраснелось от гнева, голос сорвался на злое, гадючье шипение: – Еще раз ко мне подойдешь, я тебе эти цветы…

Она не стала договаривать. Брезгливо фыркнула, круто забрала в сторону и прибавила шаг, поравнявшись со мной и прячась за мое плечо. Тимох так и остался стоять посреди тропы с идиотской улыбкой и зажатым в кулаке букетом. Улыбка медленно сползла с его лица. Он смачно сплюнул в мох, со злостью швырнул цветы в кусты и двинулся следом, буравя мою спину тяжелым, ненавидящим взглядом.

– И чего ты мнешься? – не выдержав, мстительно бросил он Лизе в спину. – Строишь тут из себя недотрогу-королевишну! А на деле – деревенщина замухрыжистая, каких поискать. Еще и тощая, как вобла сушеная. Много о себе воображаешь, подстилка…

А вот это уже был край. Последняя капля упала, со звоном разбив мое самообладание.

Я резко остановился и развернулся всем корпусом.

– Извинись, – сказал я. Голос прозвучал тихо, но так ровно и мертво, что Смугляк на миг оторопело сглотнул, но быстро взял себя в руки, нахорохорившись.

– Еще чего, – нехорошо, криво оскалился он, останавливаясь в шаге от меня. – Чего ты вообще лезешь, сопляк? Ты кто тут такой выискался? Не дорос еще мне указывать. Проваливай с дороги.

Он брезгливо выбросил руку, пытаясь отпихнуть меня с тропы в сторону.

Я не стал уклоняться. Жестко, как клещами, перехватил его запястье и крутанул на себя, с силой вдавливая пальцы в болевые точки на сгибе. Рука от этого трюка и у самого вмиг заныла, но едва ли я сейчас думал о боли. Тимох дернулся, попытался вырваться, но я держал намертво.

– Извинись, – с нажимом повторил я, глядя ему прямо в расширившиеся от неожиданности зрачки. – Пока я тебе руку не сломал.

Сдавленно рыкнув, Тимох рванулся всем телом и с силой вырвал кисть. Отскочил на полшага, злобно сверкнул глазами и сплюнул мне под сапоги. Лиза испуганно обернулась и застыла, прижав руки к груди.

Проходивший мимо старый партизан с глубоким багровым шрамом через всё лицо остановился на секунду, опираясь на винтовку, и хрипло усмехнулся:

– Ох, молодость-горячность… Чего вы, как петухи, по весне взъерепенились? Никак поделить чего не можете? Добрее надо быть, славяне. И прознает командир, так перца под хвост двоим насыплет.

Отряд тянулся мимо нас дальше в лесную чащу, а мы так и остались стоять на тропе, намертво сцепившись взглядами.

Тимох сузил глаза, хищно раздувая ноздри. Дышал он тяжело, словно дворовый пес перед броском. Мы смотрели друг на друга. Уже не как случайные попутчики – как настоящие, кровные враги. Я кожей чувствовал пульс в висках и ясно понимал: разговоры кончились. Сейчас будет драка. И в любой драке лучше бить первым, даже если это и плохо закончится. Есть такое, чего мужчина ни при каких обстоятельствах прощать не может. Лизу обозвали, а мне ощущалось, как сестру оскорбили.

Глава 21

Рогачевский район

13 мая 1942 г

– Извинись, не доводи до греха, и отстань от Лизы, – сказал я.

– Иди ты к лихой матери! – ощерился он и сделал еще шаг навстречу.

Первым ударить я не успел. Скорее потому, что все еще рассчитывал закончить спор с парнем миром. А вот Тимох взвился, как спущенная пружина. Лицо его разом пошло красными пятнами, губы перекосило. Он не стал примеряться, просто выдохнул со свистом и выбросил тяжелый кулак, целя мне прямо в переносицу. Бил наотмашь, вкладывая в удар всю свою дурную, глухую злобу.

Рефлексы сработали быстрее мысли. Я качнул корпусом, сапоги скользнули по влажной земле. Кулак Тимоха с гулом распорол воздух в миллиметре от моего виска, лишь больно, но не критично, чиркнув по уху костяшками. Провалившись в пустоту, он на миг потерял равновесие. Этого хватило. Я коротко выдохнул и всадил ему в скулу – жестко, доворачивая бедро, всем весом.

Клацнули зубы. Тимох тяжело мотнул головой, отшатнулся на шаг, взрыв сапогами хвою, но устоял. Тяжело сглотнул, сплюнул под ноги тягучую красную слюну и оскалился. Боль его только подстегнула.

– Ага… – сипло выдавил он, вытирая подбородок тыльной стороной грязной ладони. – Вот, значит, как.

На несколько долгих секунд мы замерли в стойках. Воздух между нами, казалось, сгустился. Тимох дышал с хрипом, раздувая ноздри, из рассеченной губы ползла темная капля крови.

– За свою девку товарищей по оружию, да по мордасам… Герой юбочный? – процедил он, кривя окровавленный рот в издевательской усмешке.

– Она не моя девка. Она мой боевой товарищ, – ответил я тихо и ровно. Внешне я оставался спокоен, хотя внутри всё сжалось в тугой, горячий комок. – И я не позволю своих шпынять. Тебе лучше остыть, Тимох.

– Ща я остыну… – зловеще протянул он. – Остыну, ага… Сопля лихаимская ты.

И тут он сделал то, чего я не ждал. Вместо головы он вдруг коротко и подло ткнул кулаком прямо в мое левое плечо – ровно туда, где под застиранной гимнастеркой прятался недавний, еще черно-синий ушиб. Боль полыхнула белым огнем до самых кончиков пальцев. Левая рука мгновенно онемела, плетью повиснув вдоль тела, пальцы сами собой разжались. От следующего хука я ушел только чудом, резко разорвав дистанцию.

Тимох попер буром, как разъяренный секач, широко размахиваясь и метя мне в челюсть. Я нырнул под его тяжелую руку, почувствовав резкий запах кислого пота, и снизу, с оттяжкой, пробил ему в подбородок. Голова Смоляка дернулась назад, но шея у него была бычья. Он лишь глухо рыкнул, глаза окончательно заволокло мутной пеленой бешенства.

В следующую секунду мы сцепились намертво. Пошла грязная драка без всяких правил. Тимох молотил наотмашь, не целясь. Я тоже забыл про блоки, отвечая жесткими тычками. Удары сыпались градом: трещала ткань, глухо ухали кулаки по ребрам и ключицам. Я пропустил тяжелый удар в скулу – в голове тошнотворно звякнуло, перед глазами поплыло. На одних инстинктах я выбросил правую вперед и нащупал его лицо. Под костяшками влажно хрустнул хрящ, из разбитого носа во все стороны брызнуло горячим.

Наношу еще удар по печени, Тимох корчится. Все… дело сделано. Осталось только немного воспитательного момента, наказать выверенными ударами.

– А ну ша! – грохнул над поляной сердитый, раскатистый бас. – Кончайте бузу!

В следующее мгновение между нами вклинилась живая стена. Две огромные ладони, шершавые и твердые, как сосновая кора, сгребли нас. Одна вцепилась мне в воротник на загривке, другая сгребла Тимоха. Нас оторвали друг от друга и раскидали в разные стороны с такой легкостью, будто мы были щенками, а не мужиками. Я рванулся по инерции, пытаясь выкрутиться, но пальцы держали как тиски.

– Тпру, говорю, – примирительно прогудел густой голос. – Остыньте, хлопцы. Нашли время и место морды друг другу крошить. Немцев вам мало?

Я мотнул гудящей головой и поднял взгляд. Широкое, обветренное лицо, выгоревшие до цвета соломы вихры, пудовые кулаки. Взгляд у него был добрый, крестьянский, но сейчас в нём читалась суровая укоризна.

– Совсем одурели? – продолжал он, намертво держа нас на вытянутых руках. – Вы б эту злобу для полицаев приберегли. Если командир узнает про ваши игрища – до конца месяца будете нужники за всем отрядом чистить от заката до рассвета. Разлагаете дисциплину на ровном месте.

Тимох захрипел, сплюнул на затоптанную траву сгусток крови и исподлобья, бешено зыркнул сначала на меня, потом на здоровяка.

– Отпусти, Алесь, – процедил он, с силой выдирая ткань своей рубахи из его хватки. – Не лезь. Без тебя разберемся.

– Видел я уже ваши разборки, – осуждающе покачал головой Алесь, наконец, разжимая пальцы. – Чего не поделили-то, вояки? Девчонку, что ли? Но она боец, а не…

Он кивнул тяжелым подбородком в сторону Лизы. И сам ненадолго завис.

– Она боец, – то ли для нас, или сам себе напомнил Алесь.

Лиза стояла в нескольких шагах от нас, у ствола старой сосны, плотно скрестив руки на груди. Ни страха, ни бабьей истерики. Взгляд её темных глаз был спокойным, отстраненным, почти ледяным. Она мазнула равнодушным взглядом по Алесю, на секунду задержала его на мне, а затем перевела на Тимоха. И в этом долгом, немигающем взгляде было столько злого презрения, что оно бил наотмашь не хуже кулака.

– Да что вы? – с ядовитой, злой иронией протянула Лиза, даже не поменяв позы. – Просто Смугляк, видать, какую-то воблу тут искал. Да подстилку безответную. Может, с пьяных глаз решил, что это мы у него забрали… Только забыл, дурак, с кем имеет дело.

Она смерила его уничтожающим взглядом с ног до головы и тихо, но так, чтобы слышали все, добавила:

– Но пусть не переживает. Если в следующий раз сунется свои порядки наводить, я ему сама яйца отстрелю. И командиру докладывать не стану, чтоб не отвлекать занятого человека по пустякам.

Сказав это, она резко развернулась, поправила на плече потертый ремень автомата и уверенно зашагала вперед по тропе, вминая сапогами хвою.

Тимох дернулся, открыл было окровавленный рот, чтобы огрызнуться, но лишь поперхнулся собственной слюной. Скривился от острой боли в челюсти. Наткнувшись на тяжелый, как бетонная плита, взгляд Алеся, он ощупал распухающую скулу, глухо сматерился и побрел, тяжело переставляя ноги. При этом он явно старался держать дистанцию и к Лизе больше не приближаться.

Алесь проводил его спину насмешливым взглядом:

– Ох уж этот Смугляк. Многое себе мнит, борзый не по чину. Думает, всё ему нипочём и управы на него нет. Командир его ценит, парень по лесу ходит хорошо. Не как Макар, но хорошо. Но, как говорится, и на старуху бывает… А тебя-то как звать, герой?

– Степан, – ответил я, протягивая руку.

Ладонь у здоровяка оказалась твердой, мозолистой, а рукопожатие – железным.

– А я Алесь, – добродушно представился он. – А там вон, в кущарах, наш Максимка прячется. Уши греет.

Стоило ему это сказать, как из густого орешника бесшумно, словно леший, вынырнул парнишка. Худой, чернявый, в слишком большой для него выцветшей кепке. Глаза острые, цепкие, как у хорька. Он задорно сверкнул зубами, махнул рукой.:

– Давно пора было кому-то этому зазнавале сопатку начистить, – одобрительно шепнул он и тут же снова растворился в зеленке, добавив: – А то в городе училси, драться там научился, вось…

– Ну что, Степан, – густо улыбнулся Алесь. – Идём, что ли, вместе? А то этот Смугляк дурной, вдруг ещё на кулак твой наскочит ненароком из-за дерева. Погутарим о том, о сём, пока топаем. Слыхал я, что за тебя немцы награду объявили.

– А почему бы и нет, – согласился я. – О награде не знаю. Чем же я им так насолил?

– А ты не прибедняйся! Знаем же, что немца ты бил. А еще… у тебя же схрон есть с оружием. Тоже знаем.

– Макар сказал? – усмехнулся я.

– Пусть и он. Но зачем тебе оружие? – продолжал пытаться меня разговорить Алесь.

– Это уже допрос? – спросил я.

Парень осекся. Чуть растерялся. Наверное, получил приказ немного покачать, посмотреть на меня. Странно, что ему. Хотя, если бы какой суровый дядька ко мне подошел и стал спрашивать, то вряд ли я стал бы идти на контакт. А вот так…

– Драка с Тимохом разыграна? – усмехнулся я.

– С чего ты взял?

– Так… ни с чего. Но ты знай, что скрывать мне нечего. А что я бью немца, так учился. В тир ходил, сдавал норматив на Ворошиловского стрелка, спортом занимался. Пока жизнь мирная была. И ничего я такого и не сделал. Думаю в бою и действую решительно. Вот и все, – сказал я разочарованно.

На самом деле хотелось простого человеческого разговора, а тут проверки. И наверняка же не последние. Это, конечно, правильно. Но хотелось искренности.

Эх… Где там ребята? С ними, наверное, да и только можно быть почти искренним. Почти. Только не сообщая свою самую главную тайну.

Мы зашагали вглубь леса. Под ногами хрустел валежник, пахло прелой землей и смолой.

– Сирота, получается? – вдруг спросил Алесь, глядя прямо перед собой. – А как там, в Красном Береге?

Качает? Нет, он меня действительно пробует качать, на предмет шпиона? Впрочем, почему и нет. Предусмотрительно. Правда, жаль, что не получится поговорить нормально.

– Получается что так, сирота, – коротко кивнул я. – Ты хочешь знать? Рассказать тебе про то, как кровь у детей забирают, чтобы вливать ее немцам?

Алесь нахмурился.

– А еще могу рассказать, что не кормят их там, – продолжил я, – так, подачки дают. Но зато вот перед забором крови, и печенку и гречку… Пожалуйста! А потом… Выкачали кровь, в машину закинули и увезли? Знаешь почему?

– Нет, хватит…

– Не-е-е, – нехорошо усмехнулся я, – ты дослушай все же… Увозят, как скот, чтобы не расстраивать офицеров фашистских. Но их черта с два детей жалко. Им просто противно смотреть как добивают детей. Это просто им вид из окна портит.

– Я сказал хватит! – чуть не сорвался в надрывный крик Алесь, резко отвернулся, утирая рукавом брызнувшие слезы.

– Вот потому я и хочу туда. Да лучше положить голову, но попытаться их спасти! Чем потерять голову, изматывая себя пониманием, что дети умирают, – сказал я и тяжело выдохнул.

Фух… Эмоционально вышло. Аж руки потрясывает. Но я успокоился. Ведь для себя решение я уже принял. Я спасу детей, или сгину.

– А ты как в отряде оказался? Местный? – сменил я тему разговора.

Алесь помолчал. Достал из кармана кисет, неторопливо, на ходу, выверенными движениями, свернул самокрутку с махоркой, но прикуривать пока не стал, зажав ее в зубах. Заговорил он глухо, словно сам с собой:

– Немцы пожгли моих. Всю семью расстреляли прошлой осенью. Отца, мать, младшего брата… Отец был коммунистом, сдали свои. Всё. Никого не осталось. Только сестра. Семнадцать годков ей было, когда её в Германию угнали в эшелоне. И где она теперь? Может, в лагере каком за колючкой, может, на бауэра спину гнет… А может, и в живых уже нет…

Его голос на мгновение дрогнул, выдав застарелую, невыносимую боль. Но желваки на скулах тут же сжались:

– Я в лесу тогда спасся. Чудом, раненный. Потом партизаны на меня вышли. Спросили: «Хочешь мстить? Иди с нами». Я и пошёл. Куда мне еще теперь?

Я промолчал. Любые слова утешения здесь, в этом пропитанном кровью лесу, были бы жалкими и фальшивыми.

Лиза шагала метрах в десяти впереди, то и дело с любопытством поглядывая на нас через плечо, но близко не подходила.

Алесь наконец чиркнул зажигалкой, выпустил струю сизого, едкого дыма.

– Слушай, Степан… – начал он, понизив голос. – Тут по землянкам болтают, как ты лихо немцев от отряда отвёл. Сказывают, заманил их в чащу, кружил по болотам, путал следы, пока наши уходили. Говорят, у тебя там целая война была, патронов пожег немерено.

– Людям привычно преувеличивать. Но а куда деваться? – я пожал плечами, не желая напускать на себя лишнего геройства. – Жить захочешь – и не так раскорячишься. Не я их, так они меня. Тут война. Главное, что отряд ушёл и сами уцелели. Да и не только моя тут заслуга, – я выразительно кивнул в сторону Лизы.

Она, обладая каким-то звериным чутьем на взгляды, тут же обернулась, но промолчала.

– А ещё ходят слухи, – Алесь прищурился сквозь махорочный дым, – что ты в Красный Берег хочешь сходить. На разведку. И я теперь и сам это вижу.

Я резко остановился. Сапоги вязко хрустнули по сухим веткам. Внутри мгновенно сработала сигнализация.

– Откуда слухи? – мой голос стал холодным. Я сканирующе посмотрел прямо в открытое лицо здоровяка.

Но ответить Алесь не успел. Из густых зарослей папоротника слева снова вынырнула голова Максимки.

– Да это я… – виновато шмыгнул носом пацан, стряхивая с плеча труху. – Нечаянно вчера подслушал у штабной землянки. Ну, это… когда ты с командиром говорил. Я там сапоги чистил.

Алесь в сердцах сплюнул крошку махорки с губы и махнул огромной рукой:

– Тьфу ты, леший малолетний! До чего ты там по кустам прячешься? Выбирайся, давай на тропу, шагай с нами, разведчик недоделанный.

Максимка, шурша сухими ветками, ловко выбрался из кустов на натоптанную тропу, поравнялся с нами и смущенно, но задорно улыбнулся. Мы двинулись дальше, встраиваясь в общий, неспешный ритм идущего отряда. Олесь задумчиво глазел вперед. Лиза, шагавшая чуть впереди, то и дело оглядывалась на нас с явным любопытством, но шаг не сбавляла.

– Так почему за Красный Берег заговорили? – негромко спросил я, нарушив тяжелое молчание.

– Да потому что дело это, – Алесь хмуро посмотрел под ноги, а затем добавил почти заговорщицким, глухим шепотом: – Тут ты кругом прав, Степан. Детей вытаскивать надо. Нельзя этим нелюдям их оставлять.

– Знаю, – коротко ответил я, чувствуя, как от ненависти сводит скулы. – Только вот командир добро не даёт. Наглухо отказывает.

– Понятное дело, – тяжело вздохнул здоровяк-Алесь. – Белый… он мужик правильный, но осторожный. Сильно осторожный. Боится рисковать, боится подставить под удар весь лагерь. Его и судить нельзя – на нём сотни жизней, бабы, раненые. Он за них головой перед «Большой землей» отвечает. Там разные люди. Есть из семей партийных работников, кого пока не смогли вывести на «Землю». Но иногда, – Алесь воровато оглянулся и еще больше понизил голос, – как по мне, перегибает он палку со своей аккуратностью. Война ведь. Без риска тут не выживешь.

– А мне кажется, уломаем мы его! – горячо встрял Максимка, блестя черными глазами из-под козырька кепки. – У нас бойцов толковых хватает. А уж если вы вдвоем с Лизаветой столько по лесу покружили и столько немцев на тот свет отправили… – он посмотрел на меня с нескрываемым пацанским восхищением. – Тут уж точно всё выгорит! Я даже сам готов проводником пойти, я там все тропы знаю!

Лиза, заметив наше оживленное шушуканье, неуловимо сбавила шаг. Подождала, пока мы подойдем, и пошла вровень, легко подстраиваясь под наш ритм.

– О чем секретничаем, бойцы? – спросила она подчеркнуто непринужденно.

Максимка с Алесем разом напряглись, переглянулись, явно не понимая, можно ли при ней трепаться о неодобренных командиром планах. За такое в лесу могли и к дереву поставить.

Я же ответил ровно, глядя прямо на нее:

– Да вот кумекаем, как командира уломать. Чтоб дал добро сходить к Красному Берегу на разведку. Подходы прощупать, охранение срисовать. Детей надо вызволять из лагеря.

Лиза мгновенно посерьезнела. От былой легкой иронии не осталось и следа.

– Дело правильное, – твердо кивнула она, поправив ремень винтовки. – Если что – я в деле.

– Тебя Белый вряд ли отпустит, – я покачал головой. – Ты теперь штатный снайпер отряда. Инструктор. Людей натаскивать должна. Белый на тебя сильно рассчитывает, так что лишний раз под пули не пустит. Ценный кадр. Да и еще центр может сказать тебе возвращаться.

– Это мы ещё посмотрим, – упрямо усмехнулась Лиза, вздернув подбородок. – На войне всякое бывает. Незаменимых нет. – Затем ее глаза заледенели: – Главное, Смугляка этого ублюдочного с нами не брать. Подведет в самый нужный момент.

Она украдкой взглянула на меня. На секунду наши глаза встретились. На ее испачканных, обветренных щеках проступил едва заметный румянец, но она тут же резко отвернулась, нахмурившись. Быстро взяла себя в руки – не время сейчас для переглядок, кругом лес и смерть.

– Да не ублюдочный он, – сказал Алесь, но почему, не объяснил.

Неужели постановка это все была? И тогда Тимох отличный актер. Хотя такую симпатию к Лизе сыграть невозможно. И по морде он мне целил не постановочно.

Дальше мы шли, тихо, вполголоса обсуждая детали, словно приказ уже лежал у нас в карманах. Говорили по делу, сухо и прагматично. Продумывали всё: с какой стороны безопаснее подойти к колючей проволоке, где лучше залечь в «секретах», как снимать часовых без лишнего шума.

И самое страшное – как потом выводить изможденную, перепуганную детвору. Как тащить их через топкие гати, где прятать во время неминуемых облав, чем кормить в лесу, чтобы не сорвать желудки с голодухи. Как пристроить детей потом, раскидав по деревням.

Слушая их негромкий, обстоятельный говор, я вдруг понял: что-то внутри меня безвозвратно изменилось. Там, где еще полчаса назад была лишь холодная, одинокая расчетливость, подозрения о проверках, хотя это точно было, но не сейчас. Сейчас затеплилась живая, упрямая надежда, и она была не только у меня, у всех нас четверых.

А еще появилась спокойная, твердая уверенность. Я больше не один волк-одиночка. Это не только моя личная вендетта. Со мной идут люди, которые так же яростно, до зубного скрежета, хотят вырвать этих детей из немецкой мясорубки. И значит, теперь у нас просто не может не получиться.

Лес глухо шумел кронами, отряд тяжелой, вооруженной змеей втягивался в чащу. Дело за малым – пробить броню командирской осторожности. А дальше… Дальше мы вытащим детишек. Я выполню то, что обещал. Я просто не имею права сдохнуть, пока не сделаю этого. И, похоже, что теперь не только я так думаю.