Текст книги "Народный мститель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 29 страниц)

Фашист понял, что сейчас будет больно.

– Ты же понимаешь, – медленно растягивая слова, сказал я, – что есть такая стадия у человека, даже самого мужественного, когда настолько больно, что исчезает способность мыслить. Вот тогда ты мне и расскажешь все. Но подумай, стоит ли столько терпеть?

Егерь понял… Он вдруг дернулся, ударив лбом по стволу. В ответ я резко вывернул автомат и ударил его прикладом по морде. Он резко отвернулся, сплюнул кровь и рыкнул:

– Хрен тебе.

– Ты что убиться так хотел? – усмехнулся я.

Сзади послышался шорох. Я обернулся. Нина, Мартын, Аким стояли в кустах, смотрели на нас широко раскрытыми глазами.

– Мартын, – холодно сказал я. – Уведи их. Не нужно это смотреть.

То, что я сейчас собирался делать с егерем детям лучше не видеть.

– Я останусь, – с вызовом в голосе заявил Мартын. – Хватит мне в детях быть.

Вот сейчас мне уж точно было не до препирательств. Я так сердито на него зыркнул, что онь сам невольно сжался, и схватив Нину и Акима за руки утащил их подальше.

Я снова вернулся к егерю, который уже немного оклемался после удара.

– Зачем вы нас вели? – холодно повторил я вопрос, снова повернув автомат так, чтобы он сразу понял, что за ответ который мне не понравится он снова получит по роже.

– Хрен тебе, – выплюнул он.

Я не стал его бить, только шумно выдохнул. Ну сам напросился. Я вытащил нож, медленно поднёс к его глазу. Егерь напряженно замер.

Я взял его за горло, сжал:

– Так что лучше скажи сейчас. А после я убью тебя быстро и без боли.

Он смотрел на меня. Дышал часто, прерывисто. Потом дёрнулся, попытался отползти, но я не позволил, сильнее сжимая горло.

Видимо мои слова оказались убедительными, потому что егерь на выдохе произнес:

– Не надо!

– Тогда говори. Зачем за нами шли?

– Выслеживаем партизан, – выплюнул он. – Хотим найти партизанский отряд.

– Врёшь, – усмехнулся я. – Мне нужна правда.

– Выслеживаем партизан, – повторил он как заведенный. – Хотим найти партизанский отряд.

– Врёшь, – нехорошо оскалился я. – Заученный текст говоришь. Как будто тебе учительница стишок задала. Не верю.

Он молчал.

– Не вынуждай…

– Хрен тебе.

Я усмехнулся. Не знаю, как это лицо передает такую вот мою решительную эмоцию, но в другой жизни от такой усмешки начинало смердеть от пленных. Они сразу шли на сотрудничество.

Егерь дёрнулся, попытался вскочить, но я перехватил его, прижал к земле. Он зарычал. Неожиданно ловко он столкнул меня с себя, я скатился в бугра. Фашист вырвался, рванул в сторону, в кусты.

Лиза не торопясь прицелилась, выстрелила ему в икру, даже бровью не поведя. Но в этот же миг из кустов грохнул выстрел, и егерь рухнул на землю. Пуля прошила ему лицо и вышла на вылет.

Я медленно подошёл к кустам и увидел застывшего от ужаса Мартына. Он стоял бледный, сжимая оружие трясущимися руками, и смотрел на убитого.

– Я… я не хотел, – прошептал он. – Он на меня летел…

– Людей убивать непросто, душа болит. Фашиста легко, по нему не плачут, – сказал я. – Победи в себе это. Иначе не быть тебе воином.

Я подошёл, забрал у него винтовку, вытер ствол о траву. Посмотрел на убитого. Допрос не удался. Что ж, но и то, что он упирался, о многом говорило. Возможно, они хотели вычислить связного и убрать его, как только он передаст пакет. А значит, в Лучине мы должны быть предельно осторожны.

– Забираем трофеи, – сказал я. – И уходим. Быстро. Прикопать нужно все это. Ну и…

– В болото германцев, – подсказал решение Макар.

Дед молча кивнул, с сочувствием взглянул на Мартына. Тот так и застыл в кустах, его потряхивало. Убивать человека не так-то просто. Пусть и не в первый раз. Даже ненавистного врага.

Лиза собрала автоматы, патроны, фляги. Оттянули мертвяков к ближайшему болотцу… Мы двинулись дальше.

Мартын шел позади, хромая, и глазел остекленевшим взглядом под ноги. Потерпит. Но потом станет совсем другим. Сложно это – война. Но если нам бросают вызов, то мы принимаем его и побеждаем. Вот так…

Глава 15

Рогачевский район

11–12 мая 1942 года

Мы шли до самого заката. Багровое солнце уже касалось рваных верхушек сосен, когда я окончательно понял: дальше продолжать путь нельзя.

Лиза едва переставляла ноги. Ее глаза буквально закрывались на ходу, она постоянно спотыкалась о выступающие корни и пару раз чуть не упала. Дед Макар, вышагивавший впереди с жилистой неутомимостью, то и дело оглядывался на нее, сурово качал головой и неодобрительно косился на меня.

Конечно, ей нужен был отдых. Неизвестно, какие сутки эта девчонка держится без нормального сна, на одном только голом упрямстве и адреналине. Держалась стойко, но было видно, помотало девчонку. Двое суток точно не спала еще и при интенсивной работе. Да и дети тоже еле волокли ноги.

Но останавливаться было смертельно опасно. Нам во что бы то ни стало надо подойти как можно ближе к деревне, прежде чем делать ночной привал. И, главное, уйти как можно дальше от того проклятого места, где полегли немецкие егеря.

За ними вполне могла идти еще одна группа, хотя шестым чувством я слежки больше не ощущал. Но как-то же контролировали немцы своих. Может, если не было радиостанции, то контрольные точки согласованы, сигнальные ракеты. Так что приходилось держать в голове, что враг знает, несмотря на то, что мы избавились от тел, о потере группы.

Мы шли еще долгих два часа. Лес редел, сосны уступили место светлому березняку, а потом пошли дубы, мощные, вековые, может даже знакомые с Петром Великим, который где-то здесь мог проходить во время Северной войны. Едва заметная звериная тропа то круто поднималась на пригорки, то ныряла в заболоченные низины.

Дед Макар шагал впереди; иногда он замирал, поднимал узловатый палец, подолгу прислушивался к шорохам ночного леса, а потом снова молча шел вперед. Я замыкал нашу измученную колонну, то и дело подмечая сгущающуюся темноту.

– До Лучина осталось меньше трех верст, – глухо сказал, наконец, дед.

Я облегченно выдохнул, поднял руку и скомандовал:

– Привал. Ночуем здесь.

Лиза взглянула на меня с такой глубокой, искренней благодарностью, что у меня защемило сердце. Сама бы она в жизни не стала просить об отдыхе – гордость не позволяла.

Мы свернули с тропы в густой, непролазный ельник, где деревья стояли так плотно, что сплетались ветвями, а земля была устлана толстым, мягким слоем сухой хвои.

Под огромной раскидистой елью, чьи тяжелые нижние лапы свисали почти до самой земли, образовалось отличное, сухое и скрытое со всех сторон углубление. Настоящая волчья лежка. Туда не задувал ветер, и сверху лапник надежно укрывал нас от чужих глаз и возможного дождя.

Лиза сразу завалилась в хвою, подложив под голову жесткую брезентовую сумку, и свернулась калачиком. Свою винтовку она инстинктивно прижала к груди, как ребенка. И тут же уснула.

Дед Макар внимательно оглядел нас, удовлетворенно покивал, а после вполголоса сказал:

– Что ж, хлопчики и дявчатки. Еда у меня якая есть, поделим ужин, а опосля гэтага я ухожу. Да Лучина поутру уж сами дотопаете. Бярыте на север и никуды не сворачивайте. А у мяне дела тут яшчэ есть, так сама особо важные. С вами же мы встретимся в месте, которое обговорим прямо сейчас, загодя. А опосля уж я и отведу вас к нашим, к партизанам. Вот поснедаю с вами и пойду.

Дед Макар выжидающе взглянул на меня, явно давая подумать самому, где и когда нам безопаснее всего встретиться. Сам же неспешно полез в свой потертый вещмешок-сидор и достал настоящее сокровище для мая сорок второго года: тяжелую краюху ржаного хлеба, увесистый кусок соленого сала и четыре вареных куриных яйца.

Я сразу отложил одно яйцо и щедрый ломоть хлеба для Лизы, завернул в чистую тряпицу и аккуратно положил рядом с ее потертым подсумком. Проснется – ей понадобятся силы. У немцев были еще две банки консервированного фарша и галеты. Так что… еды, как на празднике. По дороге еще черемши дикой нарвали, немного кислицы.

И сейчас, мы, оставшиеся, бодрствующие, буквально накинулись на еду. Аким жевал сало с хлебом медленно, смакуя и растягивая удовольствие, подбирая каждую упавшую на штаны крошку.

А вот Мартын не ел. Он застыл, держа кусок хлеба у приоткрытого рта, уставившись стеклянным, немигающим взглядом в темноту ельника, и о чем-то глубоко задумался. Опять ловил свои страшные воспоминания.

Я жестко пихнул его локтем в бок, приводя в чувство и вытаскивая из оцепенения:

– Ешь, боец. Тебе еще воевать, силы нужны, – негромко, но с нажимом сказал я.

– Да как-то… кусок в горло не лезет, – глухо буркнул Мартын, не поднимая глаз, и протянул свой нетронутый ломоть хлеба Нине.

Она секунду помедлила, переводя взгляд с него на меня, но все же робко взяла и тут же по-братски поделила его с Акимом.

Мартына я прекрасно понимал. Пацана откровенно трясло. Он переживал не столько от того, что только что убил человека, сколько от осознания собственной ошибки – он сорвал важнейший допрос. Мы могли бы выведать у этого недобитого егеря что-то жизненно важное, а он в секундной панике просто нажал на спуск. Да и само это убийство – в упор, глядя в расширенные от страха глаза, пусть и не первое для него, – все равно далось нелегко. К такому невозможно привыкнуть сразу, если ты не конченый психопат.

А еще страх… он корил себя за то, что испугался, запаниковал. Но я сказал нужные слова. Тут сам в себе не разберешься, никто не поможет. А мозгоправов с их методиками, еще пока что нет.

Поесть? Да какой там. После такого даже спать, и то получается с трудом. Хотя холодными мозгами отчетливо понимаешь: это безжалостный враг, и если не ты его, то он тебя, причем с превеликим удовольствием. И все равно тяжко. Перекошенное лицо убитого немца еще долго будет преследовать его в липких кошмарах. Но и это пройдет. Мы на страшной войне, на дворе кровавый сорок второй год, и ему еще предстоит убивать не одного врага, просто чтобы выжить самому и спасти остальных.

Дед Макар, сидел усмехался, наблюдая как дети уплетают еду. А затем внезапно достал из кармана платок, в который был завернут колотый рафинад.

– Разбирайте, рабятки. Посластитя сабе жизнь маленечко.

У Акима глаза загорелись от восхищения, он мигом схватил кусочек, закинул в рот и прикрыл от удовольствия глаза:

– М-м-м, как же сладко, – улыбаясь, протянул он.

Нина тоже нерешительно взяла кусок, с благодарностью кивнула и съела. Тут даже и Мартын, позабыв о своих тяжелых думах не смог сдержаться и угостился.

Как только мы покончили с ужином, дед Макар кряхтя, поднялся с хвои и начал собираться.

– Неужели прямо в ночь пойдешь? – с сомнением спросил я. – Может, лучше все же рассвета дождаться? Темень-то какая, хоть глаз выколи.

– А мне туточки хоть день, хоть ноч – одно и тож, – отмахнулся старик. – Ночами даже лучше, лес намного слышно. Да и дело у меня тут такое, якое не терпить нияких отлагательств. Тороплюся я.

– А что ж за дело такое у тебя? – прищурившись, с интересом уставился я на Макара.

– Дело асабистае, да родственникау наведаться надо, – криво усмехнулся он, явно решив меня подколоть за мой ответ про путь в Лучин. – А вообще, командзир, не надобно оно табе знать. Своим делом зайнимайся, девок да мальцов спасай. Ты лучше, хлопчик, кажи мне, где и когда у нас встреча будет.

– Смотря где находится расположение ближайшего отряда партизан, – осторожно прощупал я почву.

– А прям так я тебе узяв и казав! – снова усмехнулся он, совсем по-лисьи хитро сощурившись.

Конечно, несмотря на все совместно пережитое за эти сутки, ни он нам, ни мы ему все еще до конца не доверяли.

– И все же мне надо понимать, где лучше пересечься, чтобы ни тебя лишний раз по лесам гонять, ни детей попусту по гиблым болотам не водить.

– По болотам это да, эт ты верно подметил, – хмуро соглашаясь, кивнул Макар. – Да Денисовки вам зараз лучше вообще не соваться. Далеко больно, да и опасно там, гарнизон лютует. Давай значится так: пересечемся прямо у гэтым самам месте ровно через два дня. Вы там, в Лучинах, свои дела справите и ждите меня здесь. Опосля полудня буду. Ну, коль усе у вас поладится.

– Поладится. Куда ж мы денемся, – усмехнулся я.

Дед Макар неспеша повел плечами, стянул с себя серый, донельзя потрепанный пиджачок и протянул его мне:

– Держи, хлопец. Для маскировки в Лучинах тебе аккурат сгодится. А то уж больно хорошо видно по тебе, что ты по лесу шастал почитай неделю. Вон, вся рубаха в кровище, за версту видать.

Отказываться я не стал. Пиджак осторожно принял и с искренней благодарностью кивнул старику.

– Ну, раз уговор состоялся, – решительно сказал Макар, тяжело опираясь на свой посох и поднимаясь с земли, – тогда бывайте, ребятушки. И берегите себя. Свидимся еще.

– Дед! – окрикнул я его. – А не предашь?

Наивный вопрос, конечно. Но задал я его не для того, чтобы услышать ответ словами. Он был бы одинаков в любом случае. Я резко спросил, неожиданно для деда. И реакция его была ожидаемой.

– Яшчэ спытаешь такое, поссоримся, – сказал он, действительно обижаясь на недоверие.

Вот только все равно мы через пару часов сменим место ночевки. Немного сместимся. Доверяй, но проверяй. И кто свой порой можно знать о самых близких. А иногда, так только в себе и можно быть уверенным.

На этом мы попрощались с дедом Макаром. Старик бесшумно развернулся и, словно призрак, утопал в черную майскую ночь, мгновенно растворившись в густых зарослях ельника.

Утро выдалось хмурым, затянутым серой пеленой, но, к счастью, обошлось без дождя. Мы проснулись, позавтракали. Ребята как-то мрачно помалкивали, дети явно боялись оставаться одни и не хотели нас отпускать. Но выбора не было, надо было идти в деревню. Мы с Лизой начали собираться.

Лиза подхватила свою сумку и скрылась за густым ельником. А когда вернулась… мы с Мартыном невольно замерли. На ней было простенькое чуть выцветшее шерстяное платье, но сидело на ней идеально, подчеркивая точеную фигурку. Лиза обулась в потертые, но добротные туфли, а непослушные волосы гладко зачесала и убрала в тугую косу. Она словно сбросила с себя тяжесть этих дней, разом преобразившись. И не осталось ни малейшего следа от того колючего, сурового бойца, каким она казалась еще вчера. Перед нами стояла хрупкая, хорошенькая девчонка… Чертовски хорошенькая, я бы даже сказал.

Заметив наши физиономии, Лиза залилась легким румянцем, но тут же привычно ощетинилась:

– Чего вытаращились?

В один миг все девичьи чары разлетелись вдребезги.

Нина же недовольно поджала губы и, сердито скрестив руки на груди, уколола меня обиженным взглядом и отвернулась. А мне тут тоже как бы самому приходится бороться с подростковыми гормонами, что сейчас давят на мозг.

Перед уходом я строго-настрого наказал детям сидеть тихо как мыши и носа не высовывать, что бы ни случилось. Мы рассчитывали вернуться до сумерек – если, конечно, всё пройдет гладко. Мартына я оставил за старшего. На душе скребли кошки: после вчерашнего срыва парня откровенно потряхивало, и я всерьез опасался, выдержат ли его нервы. Но Нину с Акимом одних оставлять нельзя. Выбора особого не было.

Я проверил трофейный немецкий пистолет, дослал патрон в патронник и сунул тяжелый ствол за пояс. Под широким дедовским пиджаком оружие совершенно не угадывалось. Лиза свой ствол тоже проверила и аккуратно уложила на самое дно гражданской сумки, прикрыв сверху каким-то тряпьем. Переглянувшись, мы двинулись в путь.

Жалко, конечно, что оружия много не взять. И как прощалась со своей винтовкой Лиза! В какой-то момент я даже стал завидовать ее винтовке.

Шагали мы споро, стараясь не шуметь. Лес вокруг жил своей весенней жизнью, но мы довольно долго шли в полном молчании. Я замечал, как Лиза то и дело бросает на меня быстрые, оценивающие взгляды. Явно хотела что-то спросить, но не решалась.

– Ну, говори уже, что надумала, – не выдержав, усмехнулся я, не сбавляя шага.

Она чуть помешкала, словно подбирая слова, но всё же выпалила:

– Откуда ты всё это умеешь?

– Что именно?

– Да всё! – она всплеснула руками. – В лесу ориентируешься, как местный. С егерями этими немецкими ты как лихо разобрался… А как допрос вел? Хладнокровно, со знанием дела. Тебя, поди, этому в детском доме обучили? – губы ее скривились в ироничной полуулыбке, но темные глаза вперились в меня с острым, цепким любопытством.

– Приходится быстро учиться, – мягко отшутился я. – Война, знаешь ли, лучший учитель.

Она лишь недоверчиво хмыкнула и покачала головой.

– Ты очень странный, Степан. Совсем не похож на того паренька, кем пытаешься казаться.

Я благоразумно промолчал. Лиза тоже затихла на какое-то время, перешагивая через узловатые корни, а потом вдруг произнесла – тихо и очень серьезно:

– Но ты молодец. Спасибо тебе. Честно. Если бы не ты тогда…

Она осеклась и не договорила. Я повернул голову и посмотрел на неё. Под маской строгой диверсантки промелькнуло что-то искреннее, теплое, граничащее с неподдельным восхищением. Но стоило мне задержать взгляд на её темных глазах, как Лиза вмиг стушевалась, резко отвернулась и сделала вид, что крайне увлеченно изучает сосновые ветки на обочине тропы.

Вскоре мы вышли к Лучину. Деревня встретила нас тяжелой, настороженной тишиной. Вроде обычное село: покосившиеся заборы, серые избы под соломой. Но на улице почти никого. Ни привычных старух на завалинках, ни вездесущей чумазой детворы, ни даже брехливых дворняг, которые обычно первыми чуют чужаков.

– Настораживает, – одними губами протянула Лиза, машинально прижимая к себе сумку с оружием.

Я был с ней полностью согласен. Но обратного пути не было. Нужно идти.

Мы вышли из-под спасительной тени деревьев и зашагали по пыльной деревенской улице. Пусто. Ветер лишь гонял пыль на дороге.

– Может, на сельхозработы все ушли? Полевая страда всё-таки, – вполголоса предположил я, хотя сам ни на грош не верил в эту версию. В мае в деревнях кипит жизнь, дворы не бывают настолько вымершими.

– Вон, смотри, – Лиза едва заметно кивнула подбородком в сторону. – Мужики стоят.

Я и сам уже срисовал эту компанию. Четверо крепких мужиков топтались у добротной крайней хаты. Расслабленно курили, передавая друг другу самокрутки, о чем-то лениво переговаривались. И вот же зараза…

Одеты вроде в обычное гражданское, горбятся, играют, как они думают, мужиков. Вот только актеров подобрали не правильных, не фактурных. Как сказал бы Станиславский: «Не верю!»

Морды сытые, нагловатые, спокойные. Крестьяне в разгар посевной так у заборов не прохлаждаются. Слишком уверенные позы, слишком хозяйские взгляды.

Мы с Лизой обменялись короткими, понимающими взглядами. Договорившись без слов, мы не сбавили шага, сохраняя безмятежный вид обычных путников, и поравнялись с ними. Мужики разом оборвали разговор, притихли и впились в нас тяжелыми, подозрительными взглядами. Они молча проводили нас глазами до самого поворота, но не окликнули.

– Как мы в такой обстановке связного искать будем? – едва слышно, одними губами спросила Лиза. – Не будем же в каждую хату стучаться и пароль спрашивать.

– А что за пароль-то хоть? – так же тихо поинтересовался я, не сбавляя шага.

Лиза ответить не успела. Её взгляд зацепился за сухонького дедка, гревшегося на завалинке у соседней хаты. Дед безучастно строгал какую-то деревяшку. Лиза решительно свернула к нему, натягивая на лицо простецкую, чуть растерянную улыбку. Я, сбросив напряжение с плеч, лениво поплелся следом.

– Здрасти, дедушка, – приветливо певучим голосом начала Лиза.

– Прывитанне и табе, доченька, – дед поднял на неё блеклые, слезящиеся на солнце глаза.

– А вы не знаете случайно, где тут Серафима Никифоровна живёт? Бабуля наша совсем плохая стала, хворает. Вот, пришли забрать её к себе.

Дед перестал строгать. Призадумался, неспешно пожевал губами, покрутил седой головой, словно прикидывая что-то в уме.

– Нет, милая, такой не знаю, – наконец выдал он глуховатым старческим баском. – Да и мало ли их, Серафим-то, у нас тут. Это вам, ребятушки, к старосте надо идти. Он всеми ведает: кто, кого и откуда. Подскажет.

Лиза вежливо кивнула, поблагодарила и отошла к дороге. Улыбка мигом слетела с её лица.

– Ну, нет, это точно не он, – разочарованно буркнула она мне. – Идем дальше.

Я тихо усмехнулся.

– А ты разве не поняла?

– Что я должна была понять? – она удивлённо и чуть раздраженно вскинула тонкие брови.

– Пароль твой. Он как бы и есть ответ на то, кто связной, – спокойно пояснил я. – Ты спросила про старуху, он тебя напрямую к старосте отправил. Значит, связной – это староста. И кого ты об этом не спросишь, все будут к старосте посылать.

Лиза недоверчиво прищурилась, покосилась через плечо на дедка, который снова меланхолично строгал свою деревяшку.

– А если не он? Будем искать старуху? А её и в помине нет. А вдруг документы у нас этот староста начнёт проверять. Полицаям сдаст…

– Придётся рискнуть. Других зацепок у нас нет, – отрезал я.

Она нахмурилась, затем кивнула, соглашаясь, и развернулась обратно к завалинке.

– Дедушка, а не подскажете, где староста-то живёт?

– Да вон тот дом, – дед вытянул узловатую руку, указав вдоль улицы. – С высоким глухим забором, калитка синяя. Туда ступайте.

Мы двинулись в указанном направлении. Лиза шла молча, мрачно хмурясь. Воздух вокруг казался густым и тяжелым. Наверное, она нутром чувствовала то же, что и я: в Лучине происходило что-то очень скверное.

Чем дальше мы шли, тем больше резали глаз детали. На улице терлось слишком много крепких, молодых мужиков. И, кроме того деда, мы так и не встретили ни одной бабы, ни одного шмыгающего носом пацаненка. Да и мужики эти, если присмотреться, напоминали крестьян не больше, чем я – балерину.

У одного из-под засаленных штанов выглядывали отменные яловые сапоги, у другого волосы были аккуратно выбриты на висках и зачесаны назад – типичная немецкая стрижка, на которую никакой деревенский не стал бы тратить время. А когда резкий порыв майского ветра распахнул полы просторного пиджака у третьего «селянина», я отчетливо срисовал кожаную сбрую и выпирающую из-под мышки рукоять офицерского парабеллума.

Тут-то пазл в моей голове сложился окончательно.

Я скосил глаза за плетни и сараи. И сердце пропустило удар. Там, в тени задних дворов, прикрытые свежесрубленным лапником и грязными маскировочными сетями, прятались туши техники. Угловатые силуэты немецких бронетранспортеров-ганамагов. Из-за одной поленницы хищно торчал ствол пулемёта МГ-34 на зенитном станке, задранный к небу. Рядом угадывались тяжелые мотоциклы с колясками и тентованный грузовик. А над крыльцом крайней хаты, чуть покачиваясь на ветру, уходила в небо тонкая штыревая антенна рации. И в темном провале окна я на секунду уловил тусклый блеск наушников радиста.

– Лиза, – бросил я не разжимая зубов, глядя прямо перед собой. – Ты видишь?

– Вижу, – так же ровно и до предела напряжённо ответила она. Рука её в сумке наверняка уже легла на рукоять пистолета.

– Думаешь, за нами? – тихо спросила она.

– Нет, – я мотнул головой. – Такую армаду ради двух бродяг разворачивать не станут. Они ведь и от местных даже толком не прячутся. Для засады на нас – слишком топорно. Значит, ждут рыбу сильно покрупнее. Готовится серьезная войсковая операция или карательная акция.

– Нам нужно передать пакет, – голос Лизы стал сухим и жестким. – Передать – и поскорее отсюда убираться к чертовой матери.

И здесь я был с ней согласен на все сто процентов. Интуиция вопила в голос: здесь назревает грандиозная мясорубка, и полыхнуть она может в любой момент. В любой, но только после очень важного дела, частью которого уже стал и я.