Текст книги "Народный мститель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 29 страниц)

Глава 19

Рогачевский, Бобруйский районы.

21 мая 1942 года.

Незнакомец привёл меня в землянку Белого. Командира на месте не было. Человек в камуфляже сел за стол, и теперь я мог разглядеть его как следует. Суровый мужик лет сорока, чернобровый, с глубоким свежим шрамом, пересекавшим левую щеку от скулы до подбородка. Глаза тёмные, цепкие. Взгляд такой, что за версту чуялось – перед тобой профессионал высшего уровня. Он положил руки перед собой и уставил на меня тяжелый, изучающий взгляд.

– Садись, Степан, – сказал он.

Я опустился на колченогую табуретку, сколоченную из грубых сосновых досок. Под моим весом она неприятно скрипнула.

– Немало наслышан о тебе, Степан, – начал он. – И от командира Белого, и от сержанта Сабуровой. Твоя личность весьма заинтересовала определённые круги.

– И чем же именно? – спросил я, хотя уже и так догадывался.

– Твой немецкий… – Он намеренно растягивал слова, впиваясь в моё лицо взглядом, пытаясь уловить малейшее изменение в мимике. – Как мне доложила Лиса, ты владеешь им безупречно. Насколько известно, говоришь на нём очень хорошо. Откуда такие познания?

– Есть у меня талант к немецкому, – спокойно ответил я и пожал плечами. – В школе хорошо учился. Да и на память никогда не жаловался.

– Талант, значит, – повторил он с лёгкой усмешкой. – А ещё я наслышан про твой подвиг. Как ты детей из Красного Берега вывел, как «языка» взял. Да и про егерей знаю – ты положил немало врагов. Если бы не всё это, я бы подумал, что ты изменник. Слишком уж ты хорош.

– Я ничего не скрываю, – спокойно ответил я.

Он замолчал, продолжая буравить меня пристальным взглядом.

– Может, вы уже представитесь? – спросил я.

Он усмехнулся, оценив мою дерзость.

– Четвёртое отделение НКВД. Майор Лебедев, – произнёс он. – Можешь звать Михаилом Сергеевичем.

– Так о чём вы хотели поговорить, товарищ майор? – спокойно спросил я.

Внутри нарастало напряжение. Настоящая цель Лебедева оставалась туманной – офицера такого ранга явно прислали в нашу глушь не ради банальной беседы о моих «талантах».

Лебедев не спеша достал папиросу, чиркнул спичкой и, прищурившись, выпустил плотную, почти осязаемую струю дыма к низкому потолку.

– Допросить бы нам с тобой пленного… – бросил он, не глядя на меня.

– Это без проблем, – спокойно ответил я. – Я готов переводить.

Майор замер. Он медленно перевел взгляд на моё лицо и застыл, изучая меня с такой тяжелой, въедливой внимательностью, будто пытался просветить рентгеном. В этот момент я понял: допрос пленного – лишь предлог, ширма. Он здесь из‑за того самого рапорта, который я вложил в доклад Лизы. Наконец, нарушив затянувшуюся тишину, майор произнес:

– В рапорте сержанта Сабуровой есть весьма странный пункт, Степан. Она утверждает, что это ты настоял донести до Центра именно такую информацию.

Он подался вперёд, прищурился и впился в меня таким взглядом, словно пытался разглядеть мысли у меня под черепной коробкой. Лебедев придирчиво взвешивал каждое мое движение и слово. Помолчав с секунду, майор продолжил:

– Выходит, ты откуда‑то заранее знаешь, что бумаги, которые несла группа Резникова, – дезинформация? – говорил он медленно, почти по слогам, будто пробовал каждое слово на вкус. – И что удар готовится не на Москву, а на юг. Мало того, ты заявляешь, что наших вели егеря, намеренно позволяя им уйти.

Лебедев нехорошо усмехнулся, затянулся папиросой и строго продолжил:

– И вот тут сам собой назревает вопрос: либо ты работаешь на врага, либо у тебя в голове какая‑то опасная фантазия, которая тянет на диверсию. Отвечай, откуда у тебя такие сведения?

Я медлил с ответом, сохраняя ледяное спокойствие. Майор буквально жег меня тяжелым, въедливым взглядом. Сейчас он проверял не мои познания в тактике, а мою способность держать удар, когда на горле уже затягивается петля.

– Я много слушал и анализировал, – ответил я спокойным, ровным голосом. – Немцы болтают куда больше, чем им кажется, когда уверены, что их никто не понимает. Я слушал все, когда был в Красном Береге. Понимал, какая сейчас обстановка, где линия фронта. Когда я сложил всё воедино и понял, что нас водят за нос, подсовывая дезу, пришлось переосмыслить всю информацию. Я сложил все воедино и понял, что немцы точно не пойдут на Москву. Всё, что мы видим под Ржевом, – лишь ширма. Это наверняка отвлекающий маневр. Настоящий удар будет на юг. Сталинград и Кавказ. Если они возьмут нефть и перережут Волгу, война будет проиграна.

Лебедев едва заметно вздрогнул, и на секунду в его глазах промелькнуло что‑то похожее на удивление, быстро сменившееся глубокой задумчивостью. Он затянулся еще раз, обдумывая услышанное, и ответил сухо, почти без эмоций:

– А мы наступаем под Харьковом.

– Это именно то, чего они ждут, – парировал я. – Там будет котел.

Он снова прищурился, глядя на меня сквозь сизую дымку. Конечно, положиться на «анализ» сопливого пацана он не мог – требовалось подтверждение, но Лебедев явно чувствовал, что в моих словах есть рациональное зерно.

– Может, допрос пленного поможет подтвердить мои слова? – осторожно предложил я.

Повисло напряженное молчание. Лебедев задумчиво поджал губы, обдумывая что‑то свое, а затем коротко кивнул. Он снова затянулся, выпустил облако дыма в потолок и отправил окурок в жестяную банку.

– Хорошо, – бросил он, глядя на меня тяжелым взглядом. – Давай допросим этого «языка». Посмотрим, что он скажет.

Мы направились к выходу из землянки. Лагерь жил своей привычной жизнью, но что‑то неуловимо изменилось: звучали детские голоса, тихий, робкий смех, тут и там я натыкался на благодарные взгляды ребятишек, да и лица партизан словно смягчились, утратив привычную суровость. В воздухе плыл густой аромат варёной каши, и я с облегчением подумал: хотя бы детей сегодня накормят.

В этот момент из‑за кустов пулей вылетел Гром. Он рванул ко мне, радостно взвизгивая, и принялся кружить вокруг, тычась влажным носом в ладони, виляя хвостом с такой неистовой силой, что, казалось, вот‑вот оторвёт его.

Лебедев бросил быстрый взгляд на пса и едва заметно усмехнулся. Я коротко потрепал Грома за ушами, почесал за загривком. Пёс с шумом выдохнул и прижался к моей ноге.

– Тише, тише, дружок, – прошептал я. – Сейчас не время.

Гром лизнул мою ладонь, развернулся и бросился в сторону костра, где устроились наши. Аким, Нина и Мартын, увидев, куда меня ведут, напряженно застыли. Я встретился взглядом с Мартыном – в его глазах читалась хмурая, тяжелая тревога. Я коротко кивнул ему и улыбнулся: мол, всё в порядке. Мартын медленно кивнул в ответ, и на его лице на мгновение мелькнула тень облегчения.

Землянка, где держали пленного, пряталась в самом глухом углу лагеря, за плотной стеной ельника, подальше от костров и любопытных глаз. Майор Лебедев шёл впереди, я следом за ним. Дозорный, коренастый партизан с винтовкой, откинул тяжёлый брезентовый полог, и нас тотчас обдало плотным, тяжёлым запахом – смесью сырой земли, прелой соломы, едкого пота и затхлого, лекарственного духа.

Я шагнул внутрь. Полукруглая землянка оказалась тесной, душной – в ней едва помещались низкий стол, пара обрубков брёвен вместо стульев да грубо сколоченные нары у стены. На них, глубоко вжавшись спиной в холодную глиняную кладку, сидел немец.

Немецкий офицер выглядел паршиво. Его осунувшееся лицо приобрело землисто‑серый оттенок, а в запавших глазах застыла лихорадочная муть. Его уже успели подлечить, чтобы он не отдал концы раньше времени. Правый рукав мундира был пуст: вместо руки – культя, аккуратно перевязанная чистыми, но уже пропитавшимися бурыми пятнами бинтами. Он сидел, судорожно прижимая своё увечье к груди, словно всё ещё пытался защитить то, чего у него больше не было. На левом запястье блестел стальной браслет, соединённый короткой цепью с вбитым в глиняный пол колышком. Длина цепи позволяла ему дотянуться лишь до жестяной миски с водой да до ведра, служившего отхожим местом.

Увидев нас, он медленно поднял голову. Взгляд его, поначалу равнодушно скользнувший по фигуре Лебедева, внезапно сфокусировался на мне. В глазах мелькнуло узнавание, зрачки расширились, и он затравленно вжался спиной в холодную глину стены, словно пытаясь слиться с ней. Он уже понял: то, что должно было произойти дальше, не сулило ему ничего хорошего.

Я сел на второй чурбак напротив пленного. Немец дёрнулся, когда я оказался так близко, но цепь не дала ему отпрянуть дальше. Лебедев сидел неподвижно, тяжёлым, пронизывающим взглядом буравя офицера. Тишина затянулась, становясь всё более напряженной и густой.

– Ну что, паршивец, – Лебедев заговорил медленно, нарочито спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. – Рассказывай. Кто ты такой?

Он медленно вытащил из сапога финку и так же медленно, кончиком лезвия, надавил на повязку на культе немца. Лицо немца исказилось от боли, он судорожно дернулся, но цепь натянулась, удержав его на месте.

Лебедев склонился к нему, его голос стал вкрадчивым и при этом опасным:

– Ты ведь понимаешь, что здесь врач не появится. А крови у тебя осталось не так уж много. Врать не советую, себе дороже. Понял?

Он перевел взгляд на меня, давая понять, что пришло время надавить. Я подался чуть вперёд, спокойно, но достаточно жестко сказал:

– Sagen Sie mir Ihren Namen, Dienstgrad und Ihre Einheit. Und versuchen Sie nicht zu lügen. Wir haben keine Zeit für Spiele. (нем. «Назови своё имя, звание и часть. И не пытайся лгать. У нас нет времени на игры»).

Немец тяжело дышал, его лоб покрылся испариной. Он понимал: каждое слово сейчас – это либо шаг к смерти, либо, возможно, единственный шанс прожить ещё хоть немного.

– Oberleutnant Otto von Berg, – прохрипел он, едва ворочая пересохшим языком. – Ich habe nichts mehr zu sagen (нем. «Обер‑лейтенант Отто фон Берг. Мне больше нечего сказать»).

Я перевёл для майора. Лебедев нехорошо усмехнулся:

– Смотри‑ка, «обер‑лейтенант», – произнёс майор, не сводя глаз с пленного. – Геройствует. Степан, напомни ему, в каком положении он находится и что от его «ничего сказать» зависит, увидит ли он завтрашнее солнце. И спроси прямо: где их основные силы? Где они планируют прорыв?

Я перевёл, добавив от себя несколько жёстких эпитетов, чтобы немец быстрее соображал. Тот заметно побледнел, его пальцы нервно сцепились в замок. Он понимал, что игра в «немого» может стоить ему жизни.

Немец быстро заговорил, стараясь произносить слова чётко, чтобы я ничего не упустил:

– Ich bin Oberleutnant Otto von Berg, Offizier der Kommandantur Krasny Bereg. Ich unterstehe Hauptmann Schöller. Ich bin nur für die Verbindung und die Organisation der Sicherheit zuständig. Ich kenne keine geheimen Pläne! (нем. «Я обер‑лейтенант Отто фон Берг, офицер комендатуры Красного Берега. Я подчиняюсь гауптману Шёллеру. Я отвечаю только за связь и организацию охраны. Я не знаю никаких секретных планов»).

Я повернулся к Лебедеву:

– Он утверждает, что лишь помощник коменданта Красного Берега Шёллера. Занимается логистикой и охраной. Говорит, что в оперативные детали его не посвящают. Но наверняка кое‑что по мелочи всё же знает.

Лебедев соглашающе кивнул и сузил глаза, внимательно изучая лицо фон Берга.

– Значит, связист и снабженец… – задумчиво протянул майор, постукивая пальцами по столу. – Степан, скажи ему: раз он такой «неосведомлённый», пусть начнет с того, что ему известно. Кто из «шишек» сейчас лечится в госпитале? Какие части вермахта прикрывают периметр и куда именно отправляют офицеров после того, как они встают на ноги? И пусть не вздумает лгать – мы проверим каждое его слово.

Я быстро перевел.

Фон Берг глубоко вдохнул, пытаясь совладать с дрожью в голосе, и снова заговорил:

– Verzeihen Sie, bitte (нем. «Простите, пожалуйста»), – пробормотал он, нервно облизнув пересохшие губы. – Можно воды?

– Хрена, а не воды, – ответил Лебедев и зло усмехнулся: – Ты погляди, воды ему. А ну отвечай! Кто там в вашем госпитале ценный⁈

Немец вздрогнул от окрика.

– Im Lazarett sind nicht nur Frontoffiziere, – продолжил фон Берг, с трудом глядя на меня. – Dort befindet sich derzeit ein Stabsanalytiker, Major von Stil. Er ist Spezialist für Kartographie und Planung von Truppenbewegungen in diesem Sektor. Er wird wegen einer Gehirnerschütterung behandelt. (нем. «В госпитале не только строевики. Там сейчас находится штабной аналитик, майор фон Штиль. Он специализируется на картографии и планировании передвижений войск в этом секторе. Его лечат после контузии»).

Немец сделал паузу, его глаза забегали по комнате, избегая прямого взгляда со мной или Лебедевым. То, что он сказал, без сомнения, было далеко не самым ценным. И, наткнувшись на взгляд Лебедева и на то, как тот дёрнул ножом, немец затараторил:

– Der äußere Ring wird von Teilen der 4. und teilweise der 12. Infanteriedivision gesichert. Das ist die Wahrheit (нем. «Периметр прикрывают части 4‑й и частично 12‑й пехотных дивизий. Это правда»). Und die Offiziere, die sich erholen… sie werden nicht einfach nach Rostock geschickt, sondern zu einem Verteilungszentrum beim Stab der Heeresgruppe. Dort wird entschieden, wer an die Front kommt und wer in die hinteren Stäbe geht (нем. «И офицеры, которые проходят восстановление… они отправляются не просто в Росток, а в распределительный центр при штабе группы армий. Там решается, кто отправится на фронт, а кто – в тыловые штабы»).

Он сглотнул, голос его вдруг сорвался на плаксивый крик:

– Ich schwöre es bei Gott (нем. «Клянусь Богом»), ich bin nur ein Logistiker. Ich kenne die Namen derer nicht, die Operationen jenseits dieses Abschnitts planen. Mehr habe ich nicht zu sagen… (нем. «Я всего лишь логист. Я не знаю имён тех, кто планирует операции за пределами этого сектора. Больше мне сказать нечего»).

Я перевёл майору. Немец обессиленно откинулся назад, тяжело дыша. Его грудь ходила ходуном, а глаза, полные животного страха, метались по землянке, будто ища пути к отступлению, которого не было.

Я взглянул на Лебедева. Майор сидел неподвижно, словно каменное изваяние, и только его сжатые пальцы выдавали напряжение. Он чуть заметно кивнул – продолжай.

Я снова повернулся к пленному:

– Wo sind jetzt die wichtigsten Versorgungsknotenpunkte konzentriert, und welche Divisionen haben zuerst den Befehl zur Verlegung an den südlichen Abschnitt erhalten? Ich brauche konkrete Nummern der Verbände. (нем. «Где сейчас сосредоточены основные узлы снабжения и какие дивизии первыми получили приказ на переброску к южному участку? Мне нужны конкретные номера соединений»).

Фон Берг замялся. Его пальцы, лежавшие на столе, дрожали. Он явно колебался, взвешивая, что сказать, а что придержать. Но он понимал: если замолчит сейчас, в ход пойдут иные методы. И тогда он заговорит, но уже без всякой надежды на пощаду.

– Ich hörte, wie zwei Generäle sprachen… Sie sagten, dass die Hauptoffensive nicht auf Moskau gerichtet sein würde. Sondern auf den Süden. Auf Stalingrad und den Kaukasus. (нем. «Я слышал, как говорили два генерала… Они сказали, что главное наступление будет на юг»).

– Stalingrad und der Kaukasus? (нем. «Сталинград и Кавказ?») – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Немец судорожно сглотнул и кивнул. Лебедев покосился на меня, напряжённо взглянув.

– Wer waren diese Generäle? (нем. «Кто были эти генералы?») – спросил я, подавшись вперёд.

Фон Берг покачал головой:

– Ich kenne ihre Namen nicht. Sie waren hochrangig. Einer war Generalstabsoffizier. Sie sprachen davon, dass der Krieg bis zum Jahresende beendet sein müsse. Ohne das Öl aus Baku würde die Sowjetunion zusammenbrechen. (нем. «Я не знаю их имён. Они были высокого ранга. Один был офицером Генерального штаба. Они говорили, что война должна быть закончена к концу года. Без бакинской нефти Советский Союз рухнет»).

Я перевёл. Лебедев слушал, не перебивая. Его глаза хищно сузились, когда он услышал про нефть и Генеральный штаб.

– Спроси про госпиталь, – негромко скомандовал он. – Сколько там офицеров, какие чины, как охраняется.

Я перевёл вопрос. Фон Берг снова замялся. Его взгляд на секунду остановился на пустом рукаве, потом снова поднялся на меня. Он прикидывал, что выгоднее сказать, чтобы сохранить свою шкуру.

– Im Lazarett von Krasny Bereg werden hohe Offiziere behandelt. Generäle, Obersten, Stabsoffiziere. Sie kommen von der Front, werden geheilt und dann nach Süden geschickt. (нем. «В госпитале Красного Берега лечатся высокопоставленные офицеры. Генералы, полковники, штабные. Они приезжают с фронта, лечатся. Потом уезжают. Я не могу точно сказать, сколько их»).

Опять врал. Я видел это по его глазам, по тому, как дёргался его кадык, когда он говорил. Я взглянул на Лебедева. Майор зло сверкнул глазами и угрожающе занёс нож над коленкой немца. Этого оказалось достаточно.

Я с нажимом повторил:

– Wie viele Offiziere befinden sich derzeit im Lazarett? (нем. «Сколько офицеров сейчас находятся в госпитале?»)

– Acht. Zwei Generäle, drei Obersten, der Rest sind Stabsoffiziere. (нем. «Восемь. Два генерала, три полковника, остальные – штабные офицеры»).

– Nennen Sie mir die Namen (нем. «Назовите имена»), – надавил я, глядя ему прямо в глаза.

Фон Берг тяжело вздохнул. Он понимал: эта информация может стоить ему жизни, но молчание гарантировало её конец здесь и сейчас. Его плечи обречённо опустились.

– Generalmajor von Kleist. Er war vor zwei Wochen hier. Oberst Weber, Stabschef einer Division. Und einige andere Offiziere des Stabes der Heeresgruppe Mitte. Oberst von Hagen, ein Panzerkommandant. Und Generalmajor von Schlieben, Artillerie. (нем. «Генерал‑майор фон Клейст. Он был здесь две недели назад. Генерал Юлиус фон Бурнут. Оберст Вебер, начальник штаба дивизии. И несколько других офицеров из штаба группы армий „Центр“. Полковник фон Хаген, командир танковой части. И генерал‑майор фон Шлибен, артиллерия»).

– Wie wird das Lazarett bewacht? (нем. «Как охраняется госпиталь?») – спросил я.

Фон Берг помолчал, собираясь с мыслями. Его взгляд заметался по стенам землянки, будто он искал там подсказку, которой не было. Я не дал ему передышки и снова повторил вопрос.

Немец вздохнул и ответил:

– Eine Kompanie Sicherungskräfte. Ungefähr hundert Mann. Dazu zwei schwere Maschinengewehre auf den Türmen und ein Suchscheinwerfer. (нем. «Одна рота охраны. Около ста человек. Плюс два тяжёлых пулемёта на вышках и прожектор»).

– Wie viele Posten? (нем. «Сколько постов?») – спросил я.

– Fünf. Zwei am Haupttor, einer hinten, zwei Patrouillen entlang des Zauns. (нем. «Пять. Двое у главных ворот, один сзади, два патруля вдоль забора»).

– Wann werden die Generäle verlegt? (нем. «Когда генералов отправляют?»)

– Sofort nach der Heilung. Einige sind bereits abgereist. Aber bis Ende des Monats werden alle nach Süden verlegt. (нем. «Сразу после излечения. Некоторые уже уехали. Но к концу месяца все будут отправлены на юг»).

– Wann genau? (нем. «Когда именно?») – надавил я, чувствуя, как он почти сдался.

– In etwa zwei Wochen. Die letzten Transporte sind für Anfang Juni geplant. (нем. «Примерно через две недели. Последние транспорты запланированы на начало июня»).

Я перевёл. Лебедев слушал, не перебивая. Когда я закончил, он медленно кивнул.

– Скажи ему, – сказал он, – что если он говорит правду, мы не будем его пытать.

Я перевёл. Фон Берг опустил голову, прижимая культю к груди. Он молчал. Его плечи вздрагивали, но он не издал ни звука.

Лебедев тяжело поднялся и коротко сказал:

– Всё. Закончили.

Мы вышли из землянки. Лебедев тут же закурил папиросу, глубоко затянулся, выпуская дым в серое небо.

– Что думаешь? – спросил он, не глядя на меня.

– Он сказал правду, – ответил я. – Он не знает всей картины, но то, что он слышал, подтверждает мою версию. Генералов отправляют на юг. Значит, удар будет там. У нас есть две недели, чтобы ударить по госпиталю, пока они не уехали.

Лебедев выпустил дым в небо и посмотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, но я заметил в нём нечто новое – уважение.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда поговорим с Белым и обсудим план.

Глава 20

Рогачевский, Бобруйский районы

21 мая 1942 года

Лебедев окинул лагерь долгим, задумчивым взглядом. Затянулся папиросой, стряхнул пепел и, не глядя на меня, бросил:

– Ладно, ступай пока, Степан. Поешь, да передохни немного. Мне надо обдумать кое‑что. Да и разговаривать… без Белого не с руки. Как вернется командир, жди меня у командной землянки. Будем решать, что дальше, – он посмотрел на меня и даже на миг показалось, что улыбнулся. – Главное, что это самое «дальше» у тебя может быть.

И пошел… Я кивнул и проводил его взглядом, пока он не скрылся за брезентовым пологом.

Лагерь словно бы притих, хотя время клонилось к закату, и обычно в этот час здесь было оживленно. Это, наверное, когда на предприятие приходит высокое начальство с проверкой. Тут лучше не попадаться на глаза, сидеть подальше от маршрутов проверяющих и громко не разговаривать. Точно не хотят дразнить группу Лебедева и показывать относительную, но все же вольницу, что тут бытует.

И сейчас я видел лишь Марысю – она усадила на скамейку трех детишек и, что‑то задорно воркуя, обрабатывала их сбитые в кровь ноги. Женщина осторожно накладывала повязки, смазывая ранки йодом. Дети сидели тихо и устало, нерешительно улыбались подбадривающим шуткам Марыськи. Она шутила, но по щекам стекали слезы. Нелегко смотреть детские раны, да еще и на тщедушных тельцах, почти что дистрофичных.

Нужно обязательно сказать Марыси, чтобы давали детям подсоленную воду. Я знал, что это более верный способ выводить детей из дистрофии. Кстати… это бы еще и передать как‑то в Ленинград. А то детей эвакуировали, а потом и блокада была прорвана, а правильно выводить из дистрофии не умели. А это еще жизни на кровавый дьявольский алтарь войны.

Я искал глазами Лизу, но ее нигде не было. Микула, Тарас, Юрка – тоже исчезли. Наверное, отсыпаются. Я подошел к общему котлу, где густо пахло пшенной кашей с остатками мясной тушенки. Хмурый кашевар, заметив меня, неожиданно улыбнулся, подмигнул и жестом пригласил подойти поближе:

– Подходи, касатик, сейчас тебе насыплю. Ты сегодня и не подходил. А каша знатная… расстралися, выдали больше тушенки.

– А куда все подевались? – спросил я, принимая миску.

– А у нас теперь вон, какой переплет, – кашевар понизил голос. – Белый приказ отдал, нарядил ребят по окрестностям харч искать. Детей‑то кормить надо, не святым же духом. Вот дети и просят. А что? Тут или силой, но тогда даже бабы за вилы хватаются и не пущают на порог. Ну или добром, но у людей нет еды. А для деток и сало, что припрятано на голод, найдется.

– А Елизавету не видал? Сержанта Сабурову? – спросил и поправился я.

Кашевар задумчиво протянул, глядя на огонь:

– Видал… Чего не видать? С тем пришлым она, со вторым, вона у той землянке. Беседы они там уже который час ведут. Может, допрашивают кого, может, еще какие вопросы решают… Кто их знает? Но ох… девка была бы знатная, да только вся такая важная, правильная.

Отыскав взглядом бревно, я направился к нему, надеясь в тишине и спокойствии разделаться с кашей. Но дойти не успел.

Из кустарника, ломая ветки, вдруг пулей вылетел Аким. Он несся так, будто за ним гнались все черти ада, и с разбегу врезался мне в живот. Я едва устоял на ногах, судорожно вцепившись в края миски, чтобы не выплеснуть драгоценный ужин на траву. Аким обхватил меня за пояс обеими руками и прижался так отчаянно, словно я был спасательным кругом посреди бушующего океана. Он зажмурился, не произнося ни слова, только дышал тяжело и загнанно, вжимаясь лицом в мою гимнастерку.

Я осторожно поставил миску на пень, положил руку ему на голову и ласково пригладил вихры.

– Ну, тише ты, тише, боец, – усмехнулся я. – Ты чего, Акимка? Будто привидение увидел.

Он лишь упрямо мотнул головой, не разжимая рук.

С той же стороны, откуда выскочил парень, показалась Нина. В руках она держала плетеную корзину, в которой сиротливо перекатывались какие‑то сморщенные коренья и пучки дикого щавеля – видать, тоже пытались хоть как‑то разнообразить скудный паек. Увидев меня, она замерла. Корзина в её руках дрогнула. Секунду она стояла неподвижно, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, а потом её губы поползли вниз, задрожали.

– Степа… – выдохнула она.

Этот короткий всхлип перешел в слабую, неверящую улыбку. Нина рванула вперед, на ходу поставив корзинку на землю. Она обхватила меня за шею, и я почувствовал кожей её горячую от слез щеку.

– Ну чего вы, ребята… всё же хорошо, – забормотал я, пытаясь унять их дрожь. – Ну ты чего, Нин… Я здесь. Живой.

Она только кивала, утирая слезы рукавом и пряча лицо у меня на плече.

Чуть поодаль я заметил Мартына. Он стоял, тяжело опираясь на костыль. Смотрел исподлобья, хмурился, желваки на его мальчишеских щеках так и гуляли. Я видел по глазам – подойти тоже хочет, да гордость не пускает. Стесняется, мол, не дело это – сантименты на людях показывать.

Я махнул ему рукой, улыбнувшись во весь рот:

– Давай к нам, Мартын!

Он нерешительно доковылял, всё еще стараясь сохранять суровый, «взрослый» вид. Я, не дожидаясь, пока он наберется смелости, сам протянул руку и притянул его к нам за плечо. Мартын сначала смущенно хмыкнул, но тут же сдался – обнял нас всех разом, сначала неуклюже, а потом крепко, до хруста в ребрах.

– Ну всё, всё… Расквасились, – сказал я коротко, хотя у самого в горле стоял комок. – Я жив. И вы живы. Все живы. И это главное. А живы будем, не помрем!

Так мы и стояли вчетвером, тесно прижавшись друг к другу. Я чувствовал тепло их тел, ощущал, как постепенно затихает дрожь Нины и как Аким, наконец, перестал сжимать меня изо всех сил. В этом молчании, слов было больше, чем в любой долгой беседе.

Первой заговорила Нина. Голос её всё еще срывался, она судорожно затараторила, стараясь выплеснуть всё, что наболело за эти дни:

– Тут такое говорили, Степ… Такие страсти ходили, мы места себе не находили. Я слышала, как Тимох на всю округу кричал, что тебя расстреляют, что ты предатель, что позиции сдал, приказа ослушался! Я не верила, честное слово… Я знала, что ты вернёшься, что ты не мог нас бросить. Аким вон плакал по ночам, думал, не увидим тебя больше…

– Не плакал я! – тут же подал голос Аким, возмущенно шмыгнув носом, но рук не разжал. – Вот же дура! Я не плакал!

Нина, не обращая внимания, продолжала, изредка всхлипывая:

– Мартын вообще ругался страшно, хотел к Белому идти, просить за тебя, объяснять… Лиза тоже… очень она просила за тебя, Степа. Ходила то и дело к командиру, пороги обивала. Но он как заладил одно и то же: «Нарушил приказ, оставил позиции, под трибунал пойдет». Мы уж так боялись…

– Ага… Лиза… – вновь подал голос Аким. – Сперва стервь такая хаила… А после…

– А потому, что не могла иначе, – вдруг заступилась Нина за Лизу.

Она так резко замолчала, уткнувшись мне в плечо, и я почувствовал, как по её щекам текут слёзы.

– Всё хорошо, – сказал я. – Я здесь. Никто под трибунал меня не отдаст.

Аким поднял голову, посмотрел на меня снизу вверх:

– А Тимох говорил, что тебя расстреляют за дезертирство. Я его чуть камнями не закидал. Задержали меня тут вон, а то бы я ему…

Я усмехнулся.

– Молодец, боец. Не давай в обиду своих, но и голову тоже включать иногда бы надо.

Нина вдруг воскликнула:

– Степ, как же это несправедливо! Ты же всех этих детей спас! Ты нас спас! А они – расстрелять! Я думала, я с ума сойду, когда тебя повели. Мы тут места себе не находили. Когда тебя арестовали, когда Тимох тебя повёл в эту землянку, я думала – всё. Сердце остановилось, не дышала!

Мартын хрипло добавил:

– Я всё это время думал, что ты не вернёшься. Думал, что уж лучше тебе там затаиться в лесу, и не показывать в лагерь носа… чтобы только не расстрел…

– Я не мог не вернуться, – ответил я. – Да и парней кто‑то же должен был до лагеря довести. Ну всё, прекращаем, а то удумали тут раскисать.

Я вздохнул, посмотрел на них, на их лица, ставшие мне за это время родными и внутри меня снова зажглось то самое чувство, которое держало меня здесь, заставляло идти дальше, несмотря ни на что.

– Всё будет хорошо, – сказал я. – А теперь давайте поедим.

Мы сели вчетвером есть кашу. Я ел медленно, понимая, что после длительной голодовки набивать желудок нельзя. Ребята сидели рядом, уплетая ужин, и ждали. По их взглядам я видел: они хотели услышать, что именно произошло во время нашей вылазки. Понятное дело, что‑то они уже слышали, но им явно требовались подробности.

И я начал рассказывать: как засек в бинокль грузовик, увозивший детей из Красного Берега; как мы поняли, что везут их явно не с добрыми намерениями, и как отправили Алеся проследить. Как услышал выстрелы и рванул туда, не разбирая дороги. Как вступил в бой, как сняли немцев, как мы отбивали детей, и как Алесь получил ранение, прикрывая малышей. А потом – как угнали грузовик, чтобы увезти их подальше от расстрельной ямы.

Я рассказывал, как мы ехали по лесной дороге, как потом бросили машину и ушли пешком, прячась в лесах и путая следы. Как разделились: Лиза увела основную группу с детьми к лагерю, а я остался с тремя пацанами, чтобы оттянуть погоню в сторону. Как мы петляли по болотам, как Гром отвлек немецкую овчарку, как мы разделались с егерями и, в конце концов, вышли к своим.

Ребята слушали, не перебивая. Аким смотрел на меня, раскрыв рот. Нина прижимала руки к груди. Мартын молчал, но я видел, как он жадно впитывал каждое слово.

Когда я закончил, повисло молчание. Только ветер шелестел листвой над головой.

В этот момент из‑за деревьев вышел Белый с небольшим отрядом. Он остановился на краю поляны, бросил на меня короткий, колючий взгляд – в нем было всё: и усталость, и злость, и какая‑то невысказанная тяжесть. Он молча свернул к своей землянке, где его уже ждал Лебедев.

Я проводил его взглядом, но заходить следом не спешил. Дал Белому время, дал Лебедеву возможность ввести его в курс дела. Мысли внутри спутались в тугой узел, но я знал одно: здесь и сейчас решается слишком многое – не только для нашего отряда, но и для всей страны, для той самой победы, ради которой мы здесь проливаем кровь.

Перевёл взгляд на ребят. Они застыли – напряжённые и настороженные.

– Ладно, пойду‑ка я на разговор, – глухо бросил я, отставляя в сторону пустую миску.

Ребята проводили меня молчанием, в котором читалась какая‑то пронзительная, тихая тоска. Я поднялся, чувствуя, как нещадно гудят от усталости ноги, и неспешно побрёл к землянке командира.

Я постучал по косяку.

– Входи! – раздался резкий голос Лебедева.

Я откинул брезентовый полог и шагнул внутрь. Лебедев сидел на широком чурбаке, подавшись вперед к разложенной на столе карте. Белый стоял у стены, скрестив руки на груди; он смотрел на меня холодно и одновременно настороженно.