Текст книги "Народный мститель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 29 страниц)

Через час напряженного хода мы с собакиным, наконец, вышли к ориентиру – исполинской, раздвоенной сосне и двум кленам.

Снизу казалось, что дерево пустое. Дети замерли на толстых ветках высоко над землей и не издавали ни звука. Даже когда я хрустнул веткой, обозначая свое присутствие, и подошел вплотную к корням, они молчали. На миг мелькнула страшная мысль, что их там и вовсе нет, что сбежали, испугавшись, или что страшнее, их нашла другая группа.

Я поднял голову, вглядываясь в серые пятна хвои, и тихо позвал:

– Свои. Слазьте, бойцы.

Послышались робкие шорохи. Я мысленно с облегчением выдохнул. Ребятки на месте.

Они начали спускаться. Медленно, неуклюже, судорожно перебирая ногами в поисках надежной опоры. Сначала соскользнул Микула, за ним, тяжело дыша, спрыгнул Юрка, последним на землю спустился Тарас. Оказавшись внизу, они инстинктивно сбились в плотную кучу у самого ствола, тесно прижимаясь плечами. Словно боялись, что если разомкнут эту цепь – кто‑то из них растворится во мгле.

Лица у всех троих были пугающе бледными, под глазами залегли темные тени от недосыпа и нервов, губы сжаты в бескровные нитки. В расширенных зрачках всё ещё плескался ледяной, животный страх, который не выветривается от одного слова «всё кончилось». Но они остались живы. И сейчас только это имело значение.

Они смотрели на меня снизу вверх и ждали команды. Смотрели так, будто моя измазанная болотной грязью фигура с пустой винтовкой в руках была единственной надеждой, удерживающей их в этом мире.

– Ты… живой? – вдруг испуганно выдохнул Тарас. Голос пацана дрогнул и сорвался на сиплую хрипоту.

– Даже не ранен, – ответил я как можно ровнее, пряча за спокойным тоном дикую усталость. – Всё хорошо. Немцев мы сбросили.

– Мы? – спросил Тарас.

Я усмехнулся.

– Мы с Громом… Но и вы все герои, это точно, – сказал я.

Они синхронно кивнули. Микула молча растер грязь по лицу худым рукавом, Юрка нервно переступил с ноги на ногу. Тарас не отрывал от меня глаз, и в его взгляде я видел то же, что и у остальных – абсолютное, безоговорочное доверие. Такое, ради которого хочется сражаться, ради которого полезешь из шкуры вон, дабы выжить и вывести их к безопасности любой ценой.

Я еще раз быстро окинул их взглядом округу, Гром бродил неподалеку, что‑то вынюхивая в траве. Я перевел дух и тихо скомандовал:

– А теперь быстро уходим. Уходим в самую чащу, чтобы окончательно отрезать следы. Держитесь рядом. Не отставать ни на шаг.

Мы двинулись дальше. Густой, непролазный, равнодушно‑серый лес тут же сомкнулся за нашими спинами. Мы шли молча, только наше тяжелое, сбитое дыхание разрывало утреннюю тишину. Впереди, легко перемахивая через поваленные стволы, трусил Гром. Пес петлял по кустам, всем своим видом выражая наглую, животную удовлетворенность жизнью.

За нами не было ни звука. Лес молчал. Погоня отстала. По крайней мере, на какое‑то время мы снова выиграли эту партию у смерти. Первый раунд за нами. Но игра не закончилась.

Глава 18

Рогачевский, Бобруйский районы.

21 мая 1942 года.

Мы продолжали путь, пробираясь сквозь этот безразличный к нашим переживаниям и боли, глухой лес. Напротив, словно бы ополчился против нах дух леса. Колючие ветки цеплялись за одежду, а под ногами хлюпала густая грязь.

Но тщетны были потуги леса нас сломить. Я почти не замечал неудобств, свыкся. Всё моё существо было поглощено другим. Тяжёлое, гнетущее чувство висело на плечах, и чем дальше мы уходили, тем навязчивее в голове всплывали сомнения, а перед глазами, застилая реальность, раз за разом возникал яростный, дикий взгляд командира егерей.

Я не добил врага. Как показывал мой боевой опыт – не добил врага, считай, что подарил ему шанс убить тебя позже. Раненый, брошенный за спиной, всегда вернётся. Не сегодня, так завтра. Не в тебя выстрелит, так в твоих. Это закон войны.

Было ли возможно убить? Да. Не было патронов. Автомат… может и стоило вернуться назад. Взять магазин, или карабин. Но чувство самосохранения, да и здравый смысл говорил мне, что нужно двигать вперед. И до того, как нашел детей, и даже теперь, когда и патронов мало‑мальски, но имеется, возвращаться нельзя.

Правильно ли я поступил? Этот вопрос пульсировал в висках. Может, стоило вернуться и добить их? Зачистить место и забрать трофеи. Внутри шла борьба: грызущая совесть сцепилась с холодным прагматизмом, не давая покоя ни на секунду.

С одной стороны, оружие нам было нужно. Каждая обойма – это шанс на выживание. Я мог бы вернуться и забрать автоматы с убитых егерей. Но я ушёл из боя с пустой винтовкой.

Перед уходом я оставил детям автомат и пистолет. Конечно, я понимал, что они не умеют из них стрелять, не знают, как управляться с механизмами, как справляться с отдачей, которая вырвет оружие из рук. Но это был единственный способ хоть чем‑то вооружить их. Если бы меня убили, если бы погоня настигла их, а они остались без оружия – им попросту нечем было бы защищаться. Тогда у них был бы хоть какой‑то шанс. Крошечный, почти призрачный, но шанс на выживание.

Автомат на плече то и дело лязгал о пустую винтовку. Я прикинул остаток: в магазине всего шесть патронов. Сама винтовка по сути бесполезный груз. Но в будущем она еще может пригодиться, ведь любое оружие, даже пустое, ценится на вес золота. В пистолете ещё полная обойма, и эта мысль хоть немного согревала.

Да, я не добил врага и вернулся за детьми.

И всё же я всё сделал правильно. Если бы я рискнул прокрасться назад, пока егеря были дезориентированы… Нет, это безумие. Я был безоружен. Возвращаться – значит подставить детей под удар, ведь неизвестно, сколько ещё их людей рыскало неподалеку. Риск был неоправданным.

И тот взгляд матерого врага… он был удивлен, что вдруг сам стал добычей. Он бы сделал все, чтобы оказаться вновь хищником. И, что‑то мне подсказывало, что это не последняя наша встреча, не последнее наше противостояние.

Сейчас же единственная верная цель – увести детей как можно дальше. Решение принято, и я должен идти до конца, не оглядываясь.

Лес смыкался вокруг нас бесконечной, безразличной серой стеной, но мы продолжали наш путь – методично двигаясь строго ориентируясь по дрожащей стрелке компаса. Час за часом, шаг за шагом. Расчет был прост: если удача не отвернется, к завтрашнему вечеру мы выйдем к лагерю Белого. Сегодня же предстояло идти до тех пор, пока хватает сил.

Мы остановились лишь на короткий привал. Перекусили на ходу, почти не сбавляя темпа, чтобы не терять драгоценное время. Но я видел: дети выдохлись окончательно, да и сам я чувствовал, как ноги начинают наливаться тяжестью, грозя отказать в самый неподходящий момент.

К закату нужно найти укрытие. Нормально поесть и выспаться, чтобы набраться сил для финального рывка. А завтрашний день принесет этим из измученным бедолагам долгожданный покой. Но не мне. Я прекрасно понимаю что меня ждёт в лагере. К этому моменту Лиза с группой уже должна будет прибыть и наверняка она все доложит Белому.

Уже в сумерках мы остановились у небольшого ручья. Много тут таких вот небольших водоемов. Может они и подсохнут, когда вода, паводок, сойдет окончательно и грунтовые воды осядут, но пока ручьи, в отличии от остального леса – словно бы наши спасители. Союзники в стане врага.

Я отыскал место под густым ельником. Достаточно сухое, чтобы лечь, и надежно скрытое, чтобы нас невозможно было заметить сверху. Ребята сами принялись обустраивать лагерь: Микула наломал лапника для мягкой ночлежки, а Юрка занялся пополнением запасов – взял нашу единственную флягу и поспешил к ручью за водой.

Тарас тем временем проверил оставшуюся провизию. Из мешка он вытащил главное наше сокровище – жестяную банку с немецким фаршем, а к ней добавил несколько зачерствевших сухарей и галет. Прямо в этой жестяной банке мы и решили сварить подобие бульона, разбавив консервированный фарш водой. Такой себе супчик…

Я занялся костром. Выкопал яму, чтобы отблески пламени не выдали нас со стороны. Сверху прикрыл её ветками, благодаря чему дым незаметно рассеивался в густых кронах деревьев. Вода закипела быстро. Ели молча, передавая друг другу горячую банку.

Гром тем временем тоже не терял времени даром: прошмыгнул в чащу, но вскоре вернулся. Судя по тому, что от него ощутимо разило падалью, пес перекусил какой‑то лесной мертвечиной, а теперь, довольный, улегся у моих ног.

Я отправил всех троих спать, а сам остался сидеть у костра, условившись, что через час разбужу Юрку, а потом уже он растолкает Тараса. Дети улеглись на лапник, сбившись в кучу, и через минуту я услышал их ровное дыхание.

А после сидел у тлеющего костра, всматривался в темноту и крепко сжимал автомат. Я вслушивался в ночь, пытаясь отличить реальную угрозу от игры собственного воображения. Мне тоже необходимо было хоть немного поспать.

Время тянулось медленно. Я думал о том, что мы прошли, что ещё предстоит, и о том, что́ скажу Белому, когда мы вернёмся в лагерь. Мысли путались, но я гнал их прочь.

Преследования не было. Мы сумели уйти от егерей, закрутили следы, и теперь нас не искали. Я был в этом уверен. Но оставался вопрос: почему они вообще пустились в погоню? Из Красного Берега за нами не могли отправить егерей – это слишком жирно для кучки сбежавших детей. Значит, дело было совершенно в другом. Они шли за мной. Я окончательно понял это ещё тогда, когда встретился взглядом с командиром егерей.

Я чувствовал, как меня снова затягивает в липкую, тягучую дремоту. Веки налились свинцом, мысли начали путаться. Дальше было нельзя тянуть, ещё немного – и я просто отключусь прямо здесь, сидя у догорающих углей. Нужно было срочно менять караул.

Я поднялся, пошатываясь от навалившейся усталости, подошёл к спящим и легонько тряхнул Тараса за плечо. Тот дернулся, садясь с совершенно безумным, невидящим взглядом. В полудрёме он инстинктивно вскинул руку, словно защищаясь от удара, но я вовремя перехватил его запястье.

– Тише, свои, – негромко сказал я, глядя ему в глаза. – Остынь, боец. Твоя очередь.

Тарас часто заморгал, с трудом прогоняя остатки сна, и наконец кивнул. Я присел на корточки прямо перед ним, чтобы заглянуть в лицо.

– Если услышишь шорох, треск, лай, – начал я инструктаж, – не дергайся и не паникуй. Слушай лес, смотри, жди. Гром тоже подскажет, ложная тревога или нет. Если пес начнет нервничать, зарычит или уставится в одну точку – буди меня сразу. Понял?

Тарас коротко кивнул.

– И не вздумай высовываться из лагеря, если что‑то покажется. Лучше разбуди меня, – добавил я строже.

– Понял, – на этот раз он ответил увереннее.

– Почувствуешь, что засыпаешь, – не геройствуй, буди Юрку. Он будет за тебя. А тот потом пусть будит Микулу. Если кто‑то из вас хоть что‑то заметит – сразу ко мне.

Тарас кивнул в третий раз, и я наконец отпустил его руку.

– Добро. Держись, боец, – я ободряюще похлопал его по плечу.

Я улегся на лапник, чувствуя, как колючая хвоя пружинит под моим весом. Гром хотел устроиться рядом, но я мягко отогнал его к Тарасу – пусть лучше сторожит его. Пес послушно улегся у ног парня, а я закрыл глаза. Я же сам через секунду провалился в густую, спасительную пустоту сна.

Утреннее солнце едва пробивалось сквозь кроны, когда мы снова снялись с места. Впереди ждал еще один долгий день, разбитый на две части – короткую передышку на ходу и полуденный отдых. Провизия подходила к концу: мы догрызли трофейные галеты, сухари и делили последние крохи фарша и творога.

Но ночной сон вернул ребятам силы, и шаг стал увереннее. Шли слаженно, словно каждый давно знал свое место в этом маленьком строю. Подгонять никого не приходилось – общее стремление оказаться в безопасности двигало отряд вперед лучше любых слов. Гром серым призраком скользил впереди, то и дело замирая и проверяя тропу.

Чаща постепенно редела, становясь прозрачнее и светлее. Я вскинул ладонь, подавая сигнал. Дети замерли мгновенно, превратившись в натянутые струны; их взгляды, полные немого вопроса, впились в моё лицо.

Я замер, вслушиваясь в тишину леса. Сквозь плотную стену кустарника донесся живой, едва уловимый гул: обрывки приглушенных мужских голосов, едва слышный лязг металла о металл и густой, тягучий запах кострового дыма, смешанный с ароматом прелой хвои.

Наконец‑то. Лагерь.

– Ну всё, бойцы, выдыхайте, – тихо произнес я, глядя в их уставшие лица. – Мы дошли. Здесь свои.

Лица детей на мгновение просияли от радости. Вот и долгожданное завершение нашего изнурительного пути. Казалось, каждый из них готов был броситься вперед, к спасительным кострам, к взрослым, к своим. Но стоило нам сделать еще несколько шагов, как пространство вокруг словно сжалось. Лес, еще секунду назад казавшийся спасительным убежищем, вмиг стал враждебным.

Из ельника, прямо нам наперерез, бесшумно вынырнули двое. В гражданской одежде, но потемневший от времени и замасленная, винтовки, немецкие карабины, в руках.

– Стой! – голос одного из них я сразу узнал. Тимох Смугляк сделал шаг вперёд, ткнув дулом автомата в воздух перед моим животом. – Кто такие?

– Свои, – ответил я спокойно. – Группа с детьми. Остальные уже дошли?

Смугляк не ответил. Он окинул меня цепким, сканирующим взглядом. Затем на его губах промелькнула гадкая, почти торжествующая усмешка. В этот момент до меня дошло: он уже знал, что меня ждет. Его взгляд говорил громче любых слов: «Попался».

Ну есть в этом и хорошая новость: по крайней мере, теперь я точно знал, что Лиза с группой дошла.

– Стой здесь. Держи его на прицепе, – бросил Тимох напарнику, не сводя с меня глаз. – Нужно доложить Белому. И никакой он не свой, пакуль камадзир не кажа!

Второй дозорный, молодой парень с настороженным лицом, перевел ствол карабина мне в грудь. Его взгляд на секунду метнулся за мою спину, туда, где у кромки кустов, прижавшись друг к другу, замерли трое мальчишек и Гром.

– И пса яшчэ прытащили… – усмехнулся дозорный, сплюнув в сторону. – Где вы еще и гэта чуда‑юда откопали?

– Он умный и хороший, он нас защищал, – яростно бросил Микула, выступая чуть вперед.

Дозорный лишь усмехнулся, окинув собаку оценивающим взглядом:

– Ну, кали таки умный защитник, як ты говорышь, малец, значить, у лагере нам такой пригодится. Но усе вырашить камандир.

– Детей – в санчасть и покормить, – отрезал я, сохраняя ледяное спокойствие. – Им нужен отдых.

– Детей – в пункт, это понятно, – повторил дозорный, словно пробуя слова на вкус. – Обождите пока.

Смугляк быстро вернулся. Его лицо буквально сияло торжеством. Он остановился передо мной, победоносно улыбнулся, явно наслаждаясь моментом.

– Ну что, герой? – произнес он, смакуя каждое слово. – Дошел? А тяперыча отвечай за свое. Ты у нас, значить, тяпер дезертир. И спрос з тябе теперь как з предателя.

Он сделал короткий, резкий жест рукой, приказывая напарнику уводить детей.

Я увидел, как Тарас, сжав зубы, обернулся; его взгляд был полон тревоги. Юрка испуганно вжался в плечо Микулы. Дети были растерянные, не понимали, почему их встречают с холодными стволами. Я едва заметно кивнул, подмигнул, ободряя, чтобы хоть как‑то унять их страх.

– Все в порядке, бойцы, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал ободряюще. – Идите. Не бойтесь.

Они скрылись в чаще, ведомые дозорным. Я остался один, чувствуя спиной дуло автомата Тимоха. Что ж, мы дошли. Я выполнил свою часть сделки – вывел их, спас, сохранил. Остальное теперь не имело значения.

Смугляк не переставал тянуть гадкую лыбу, зыбкая на меня довольным взглядом.

– А что ты, Степкa, гляжу, раскис, – произнес он с издевкой, растягивая слова. – Думал, сейчас хлеб‑соль вынесут? Поклоны отбивать начнут, благодарностями осыпать?

Его слова меня ничуть не задели. Я был настолько выжат, что мне стало совершенно плевать, где забыться сном. Пусть даже хоть в арестантской яме. Весь мой мир сузился до одной точки: гущи лагеря, где среди теней и всполохов костров растворились те, ради кого я прошел через этот ад.

Нина, Аким… Как они там? А Мартын – дошел ли, подлечили ли ему ногу? Справилась ли Лиза, довела ли пленного? Не истек ли кровью Алесь?

Я пытался высмотреть хоть кого‑то из своих, пока Тимох гнал меня вперед, жестко подталкивая в спину. Вокруг мелькали угрюмые лица партизан; они провожали меня взглядами – в которых, как я вдруг понял, не было осуждения, лишь холодная, усталая благодарность. Но мне было всё равно. Я упорно сканировал толпу, выискивая своих.

И тут я их увидел.

Среди мелькающих фигур в сумерках лагеря я вдруг заметил знакомые лица. Паренек, которому мы отдали сапоги немца, застыл на месте, растерянно глядя на меня. Рыжая девчонка, до боли похожая на Веронику Зосимову, смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читалось немой ужас и непонимание.

Мое сердце пропустило удар, когда из толпы метнулась девчонка с косой. Она рванулась вперед, дергая за рукав Нину, в её глазах было чистое, детское отчаяние. Нина застыла, увидев меня, рванула было вперед, но Марыська, стоявшая рядом, резко и твердо вцепилась в неё, остановив.

А затем я увидел Лизу. Она стояла чуть поодаль, в полутьме, там, где солнечный свет не доставал до её лица. Она куда‑то с задумчивым видом шагала, но резко застыла на полпути. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами. И в этом взгляде – только безмерная, тяжелая тоска и болезненное, почти осязаемое извинение.

Тимох снова ткнул меня в спину:

– Чаго встал, дезертир? Любуешься? Ну, насмотрелся – и будет. Больше может и не увидитесь!

– Чекалов долетался, а ты договорился, пес, – сказал я.

А потом спрыгнул в темноту, чувствуя, как за спиной с глухим стуком опускается тяжелая, грубо сбитая деревянная заслонка. С той стороны ее тут же приперли увесистым бревном.

Перед глазами все еще застыло полное сожаления и раскаяния лицо Лизы.

В нос ударил густой, затхлый запах сырой земли, прелой травы, чего‑то застоявшегося и резкий, тяжелый душок от стоявшего в углу ведра. Но, как ни странно, этот мрак принес неожиданное успокоение.

Кряхтя как старый дед, я устроился на полу, чувствуя, как ноющие после долгого пути ноги наконец‑то расслабляются. Привалившись спиной к шершавой земляной стене, я посмотрел вверх, туда, где в узкую щель деревянной заслонки пробивался тонкий, почти бледный лучик света. Невольно улыбнулся.

Ну и отлично, после всего пережитого, этот полумрак подарил долгожданное спокойствие. Внешний мир с его тревогами, погоней и страхом за детей остался там, наверху. Не было бы счастья, как говорится, да несчастье помогло. Наконец‑то удастся выспаться вдоволь.

Но отдохнуть как следует мне не дали. Скрип дерева раздался внезапно, бесцеремонно выдергивая меня из сна. Тяжелое бревно с глухим стуком отвалилось в сторону, и деревянная заслонка с грохотом приоткрылась, впуская внутрь поток холодного воздуха и резкий дневной свет.

На пороге, четко выделяясь на фоне дверного проема, стоял человек. На нем была плотная камуфляжная накидка, скрывавшая фигуру, а из‑под капюшона на меня уставился строгий, пронзительный и совершенно не терпящий возражений взгляд.

– Выходи, – коротко и властно скомандовал он.

Я зажмурился от света, прикрывая глаза ладонью, и хрипло ответил:

– Меня сюда заперли как арестанта. А значит и выпустить меня может только командир.

Незнакомец даже не шелохнулся. На его лице не дрогнул ни один мускул, лишь голос прозвучал еще холоднее:

– Твой командир сделает ровно то, что я ему скажу. Выходи.

В голове мгновенно прояснилось. Взгляд невольно зацепился за оружие. В руках незнакомец держал ППШ. Тот факт, что передо мной был именно этот автомат, а не старый ППД, сразу заставил внутренне подобраться. Я понимал: передо мной очень серьезный «товарищ». В конце года такие новинки еще не успели массово поступить в армию, и обладание подобным стволом сейчас означало, что человек входит в списки «первой очереди» на получение новейшего вооружения.

Такая уверенность и властность могли означать только одно: передо мной стоял либо наглый диверсант, умудрившийся пройти немецкие посты, либо какой‑то важный представитель Ставки, перед которым любое местное начальство будет ходить по струнке. Спорить в такой ситуации было себе дороже.

Вздохнув, я тяжело поднялся, отряхивая с одежды прилипшие соломинки. В душе шевельнулось искреннее, глубокое сожаление. Подумать только, ведь все так удачно складывалось! Мог бы еще денек‑другой совершенно законно, на казенных‑то харчах, поваляться на этой прелой соломе. Но выспаться мне так и не дали.

Что ж, как говорится, отоспимся на том свете, главное – чтобы это произошло попозже, в глубокой старости и в окружении внуков. А сейчас меня больше разъедает любопытство: кто этот человек и что ему от меня нужно?